Всё в жизни бывает

Тишина в спальне Рокси была звенящей, напряженной, как натянутая струна. Клаус не сводил с Огрона холодного, оценивающего взгляда. Казалось, прошла вечность, прежде чем он медленно, с неохотой, кивнул. – Твоя прямота... заслуживает уважения, – произнес Клаус, и его голос потерял прежнюю ледяную ярость, но обрел иную, не менее опасную твердость. – Но одного желания «быть собой» недостаточно. Моя дочь заслуживает стабильности. Уверенности. Ты можешь это дать? Огрон почувствовал, как под этим взглядом его собственная неуверенность зашевелилась, как стая тревожных птиц. Он прав. Что я могу ей предложить? Хаос? Но затем он посмотрел на Рокси, которая смотрела на него с такой верой, что ему захотелось стать тем человеком, в которого она верила. – Сейчас – нет, сэр, – честно ответил он, не отводя глаз. – Но я готов ради этого работать. В прямом и переносном смысле. Я не прошу вашего благословения. Я прошу шанса его заслужить. Клаус тяжело вздохнул, и впервые Рокси заметила в его позе не только гнев, но и усталость. – Хорошо, – сказал он коротко. – Завтрак скоро будет готов. Приводи себя в порядок. Мы поговорим позже. – И, бросив последний многозначительный взгляд на дочь, он развернулся и вышел. Тишина, повисшая в комнате после ухода Клауса, была густой и звенящей, словно воздух после удара грома. Она давила на барабанные перепонки, наполняла легкие свинцовой тяжестью. Рокси стояла, не в силах пошевелиться, прислушиваясь к отзвукам собственного бешеного сердцебиения. Оно отдавалось в висках глухими, неровными ударами, смешиваясь с тиканьем часов в коридоре – единственным звуком, нарушающим гнетущую неподвижность мира. Она медленно, будто сквозь воду, повернула голову к Огрону. Он все еще стоял посреди комнаты, его плечи были напряжены, а пальцы сжимали край тумбочки так, что костяшки побелели. На его лице застыла странная смесь облегчения, стыда и непрожитой ярости. Он чувствовал себя загнанным зверем, которого только что отпустили с крючка, но оставили на цепи презрения. – Прости, – хрипло выдохнул он, не в силах выдержать ее молчаливый взгляд. – Я... Я испортил все. Теперь он будет смотреть на тебя с упреком из-за меня. Его слова словно разбили ледяной панцирь, сковавший Рокси. Она сделала шаг, потом еще один, и вдруг ее руки сами потянулись к нему, обвивая его талию, а лицо уткнулось в грудь, в грубую ткань его куртки. Она дрожала, как осиновый лист на ветру. – Не говори так, – прошептала она в его грудь, и ее голос звучал приглушенно и влажно. – Ты не испортил. Ты... ты стоял. Ты смотрел ему в глаза и не отступал. Я никогда... я никогда не видела, чтобы кто-то так за меня боролся. Ее слова были как бальзам, но они же и жгли его. Он не заслуживал этой веры, этого безрассудного доверия. Его руки медленно, нерешительно поднялись и легли ей на спину, ощущая под тонкой тканью халата трепет ее лопаток. Он чувствовал, как хрупка она, эта девушка, вставшая между ним и гневом отца. И впервые за долгие годы в его душе, помимо привычного хаоса и самобичевания, зародилось что-то твердое и острое, как наконечник стрелы – желание стать лучше. Не для того, чтобы доказать что-то Клаусу. А для того, чтобы хоть немного соответствовать тому образу, который она видела в нем сквозь его же потрепанную маску. – Он дал нам шанс, – тихо сказала Рокси, поднимая к нему лицо. Ее глаза были яркими, полными слез, но это были слезы облегчения, а не отчаяния. – Это не конец, Огрон. Это только начало. Он не нашел слов в ответ. Он просто притянул ее ближе, чувствуя, как трепет ее тела постепенно утихает в его объятиях. Они стояли так посреди комнаты, залитой утренним солнцем, – два одиноких корабля, нашедших друг друга в бушующем море, и теперь им предстояло вместе учиться держать курс в неизведанных водах. --- Машина Валтора плыла по улицам города, словно корабль-призрак в потоке разноцветных огней и металла. За стеклом мелькали жизни незнакомых людей – озабоченные лица водителей, смеющиеся пары, одинокие прохожие, кутающиеся в пальто. Но для Блум этот мир казался теперь плоской декорацией, лишенной объема и звука. Она была заперта в аквариуме собственных мыслей, а за его стеклянными стенами кипела чужая, безразличная к ее горю жизнь. Ее пальцы бессознательно теребили прядь рыжих волос, накручивая ее на палец, пока он не онемел. В ушах до сих пор стоял оглушительный грохот голоса отца, визг матери, хлопок захлопнувшейся навсегда двери. Но сквозь этот шум пробивался другой звук – тихий, спокойный голос Валтора. Он был якорем, который не давал ей полностью уйти в пучину отчаяния. – Они хотели, чтобы я пришла в участок, – ее собственный голос прозвучал неожиданно громко в тишине салона, хрипло и несмело. – Чтобы закрыть заявление. Сказать, что я нашлась. Блум, жива-здорова, можно забыть и не беспокоиться. Она чувствовала, как Валтор бросает на нее быстрый, оценивающий взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. – И что ты чувствуешь по этому поводу? – спросил он мягко, без давления. Его вопрос был не требованием отчета, а приглашением поделиться тяжестью, что давила ей на грудь. Блум закрыла глаза, пытаясь прислушаться к хаосу внутри. – Я не знаю, – честно призналась она, и голос ее дрогнул. – С одной стороны... я хочу, чтобы это прекратилось. Чтобы они от меня отстали. Чтобы их имена, их лица, их голоса навсегда исчезли из моей жизни. Но идти туда... Снова видеть их... Стоять в том же кабинете, где они с таким отвращением говорили, что я – их позор... – Она сглотнула комок в горле. – Я боюсь, что не выдержу. Что снова превращусь в ту маленькую девочку, которая дрожала от их взгляда. Она ждала банальных слов утешения, пустого «все будет хорошо». Но Валтор молчал несколько долгих секунд, и это молчание было красноречивее любых слов. – Тебе не нужно делать это в одиночку, – наконец сказал он, и в его голосе прозвучала не привычная сталь, а какая-то особая, тихая твердость. – Я могу быть рядом. Просто как стена, за которую можно спрятаться. Или как щит, если понадобится. У меня есть знакомые юристы. Мы можем сделать все правильно, с одной лишь бумажной волокитой, без лишних взглядов. Она повернулась к нему, изучая его профиль в полутенях салона. Сильные руки на руле, прямой нос, упрямый подбородок. Этот человек был загадкой, лабиринтом, в который она боялась заходить. Но в этот момент он был единственным ориентиром в ее рухнувшем мире. – Почему? – снова вырвалось у нее, на этот раз с ноткой изнеможения. – Почему ты тратишь на меня свое время, свои нервы? Что тебе от этого нужно? Валтор глубоко вздохнул, и его пальцы на мгновение сжали руль чуть сильнее. – Я давно перестал верить в бескорыстие, Блум, – начал он медленно, подбирая слова. – Мир устроен иначе. Но я также знаю, как выглядят люди, которых систематически ломают те, кто должен был их защищать. Я видел, как гаснет свет в их глазах, как они смиряются, надевают маски и живут чужой жизнью, потому что их собственная была украдена. – Он на секунду замолчал, и в его глазах мелькнула тень какого-то старого, давно зарубцевавшегося шрама. – А ты... Ты не погасла. Сквозь все эти трещины, через всю эту боль, в тебе все еще горит огонь. Я вижу его. И мне... Мне хочется убедиться, что у этого пламени хватит воздуха, чтобы разгореться. Мне интересно увидеть, кем ты станешь, когда окончательно освободишься от их теней. Его слова падали в тишину салона, как капли дождя в пустыню. Никто и никогда не говорил с ней так. Не видел в ней не проблему, не обязанность, не разочарование, а... потенциал. Возможность. В ее груди что-то сжалось – болезненно и сладко одновременно. – Хорошо, – прошептала она, и это было больше, чем просто согласие. Это было доверие. Хрупкое, как первый лед, но настоящее. – Поедем вместе. Уголок его губ дрогнул в едва заметной, но самой что ни на есть настоящей улыбке. Они ехали дальше, и город за окном постепенно начал обретать цвета и звуки. Он все еще был огромным и пугающим, но теперь в нем был маяк, и он вел ее не в порт, а в открытое море, полное неизвестности, но и бесконечных возможностей. --- Тем временем, в модной, шумной кофейне с панорамными окнами, за столиком у самого стекла сидел Скай. Он нервно вращал в руках стакан с уже остывшим американо, его взгляд беспокойно скользил по лицам прохожих, выискивая один-единственный образ – медные волны и синие, слишком честные глаза. Рядом, откинувшись на спинку стула с видом королевы, восседала Диаспора. Она смотрела на него с холодным, аналитическим любопытством, словно изучала под микроскопом редкий и не самый приятный экземпляр насекомого. – Я все еще не понимаю этой твоей внезапной ностальгической атаки, – проговорила она, и ее голос, сладкий как сироп, был отточен как лезвие. – Она же явно поезд упустила. Сбежала из дому, пустилась во все тяжкие... У нее сейчас в голове ветер гуляет, а не здравый смысл. Тебе правда нужны эти проблемы? – Ты ничего не понимаешь, – отрезал Скай, но в его голосе не было прежней уверенности. Он ловил себя на том, что мысленно сравнивал холодную, идеальную красоту Диаспоры с живым, эмоциональным лицом Блум. Одно было как картина в музее – безупречная, но недоступная и безжизненная. Другое – как штормовой ветер, который мог выбить почву из-под ног, но зато заставлял чувствовать себя живым. Увидев Блум сегодня, он почувствовал не просто укол уязвленного самолюбия. Он почувствовал потерю контроля. Она была его. Его тихой, преданной гаванью, местом, куда он всегда мог вернуться, когда уставал от игр с такими, как Диаспора. А теперь эта гавань захлопнула перед ним ворота, и у руля стоял кто-то другой. Какой-то Валтор. Неизвестность злила и манила одновременно. – Я просто хочу убедиться, что с ней все в порядке, – повторил он свой собственный мантр, пытаясь заглушить внутренний голос, который шептал о более темных, собственнических мотивах. – Она была частью моей жизни. Я не могу просто выбросить это из головы. Диаспора издала короткий, насмешливый звук, нечто среднее между кашлем и смехом. – Выглядишь ты так, будто не потерянную овечку ищешь, а сбежавшую из клетки птичку хочешь обратно поймать. Надоело играть с ручной, захотелось снова почувствовать вкус дикой? Скай промолчал, сжимая стакан так, что пластик затрещал. Он снова уставился в окно, и в его глазах зажегся неприятный, упрямый огонек. Он не отступит. Блум была его слабостью, его недостижимой целью, его трофеем, который ускользнул. А Скай не привык проигрывать. Он не подозревал, что игра, в которую он собирался ввязаться, была уже не его игрой, и правила диктовал не он. И что пламя, которое он пытался снова разжечь, могло запросто опалить его самого.