Can you take all my love?

Can you take all my love? I’m painting you right now My heart goes up higher this time Something that feels like a dream more than the dream itself that only opens up to me I’m floating alone in that place above the clouds...

Джисон чувствовал, что слезы заканчивались, несмотря на то, что его все еще трясло, а рваные всхлипывания продолжали резать горло. Скоро в нем ничего не останется, кроме пустоты и головной боли, пульсирующей в затылке. Он слабак. Слабак, которого только что выгнали из дома родители. Которому некуда пойти. На улице конец апреля, но это не спасает от холодного пронизывающего ветра, как и тонкая толстовка. Куртку он захватить не успел, едва влез в кроссовки, прежде чем в дверь над ним ребром прилетел кухонный нож. Отец в гневе страшен, но Джисон никогда и подумать не мог, что он будет на весь подъезд орать, как он хочет убить своего сына-пидараса. Лучше ему не появляться в радиусе километра от дома ближайший месяц. Мать, любящая своего мужа-мудака, не станет переубеждать отца. Но идти было не к кому. В теории можно было бы доехать до дяди, менее консервативного в таких вопросах, но кошелька Джисон естественно не взял, да и в нем не было столько денег, сколько нужно на поездку до другого конца страны. Оставалось только позвонить ему и попросить приехать, но телефон благополучно был разряжен. Кто бы мог подумать, что восемнадцатилетний пай-мальчик Джисон окажется в такой ситуации? Никто, даже сам Джисон. И что делать теперь, он представлял слабо. Не нужно было оставлять ноутбук открытым, уходя в душ. Нужно было понимать, что отец, никогда не отличавшийся умением ценить личное пространство других, не постесняется залезть в переписки своего сына с друзьями. И обязательно найдет ту, которой уже больше года, где он признается своему лучшему другу в том, что ему нравится один парень из танцевальной группы, куда он ходит. Замок в их ванную никогда не работал нормально, поэтому выломать дверь было делом желания, как и лицо сына, встретившееся с акрилом ванны. Джисон дотрагивается до разбитой брови, затянувшейся еще не твердой корочкой. Она уже не болит, просто ноет. На скуле с этой же стороны расплывается синяк. Джисон понимает, что этого все равно было бы не избежать. Рано или поздно он бы спалился, или сам признался, даже несмотря на то, что прекрасно знал отношение отца к таким, как он, и отношение матери к отцу. Мудак-гомофоб и гордая, ослепленная любовью женщина, для которой укорить в чем-то мужа значило бы признать, что она вот уже восемнадцать лет живет с таким ублюдком. Расклада хуже Пак не может себе сейчас представить. Идти и правда было не к кому. Половина первого ночи, все его друзья живут слишком далеко, чтобы добираться к ним пешком. В этом мире есть только один человек, который может ему помочь. Тот, кого он больше всего на свете не хочет видеть в данный момент. Адрес он помнит наизусть, сочетание букв и цифр уже давно застряли где-то под корой мозга. Сколько раз он вот так стоял перед этим чертовым домом? Сколько раз вглядывался в полутусклые окна? Сколько раз прятался на детской площадке, натягивая пониже капюшон черной толстовки, чтобы его ни в коем случае не узнали? Сколько раз мечтал убить очередную девчонку, входящую с ним в подъезд? А сейчас ему нужно подняться по чертовым ступенькам на пятый этаж, свернуть направо и оказаться перед темной металлической дверью. Поднять замерзшую руку с красными костяшками – ободрал, пока пытался увернуться от ударов отца, – почувствовать прохладу металла, стуча. Смиренно ждать, напряженно вслушиваясь в тишину. Не дождавшись ответа, протянуть руку к кнопке звонка. Едва успеть отскочить, чтобы не получить дверью в нос. Встретиться взглядами с сонным, но явно еще не ложившимся Тэёном, – никто, даже он, не спит в джинсах. Выдать глупое: – Привет. – Привет, – Тэён скользит взглядом по его лицу, хмурится, замечая разбитую бровь, но вопросов пока не задает. – Пустишь? – Проходи. Джисон делает шаг внутрь, но замирает, видя пару женской обуви у стены. Тэён запирает за ним дверь и оборачивается на тихий вопрос: – Я не помешал? Непонимающе прослеживает за взглядом младшего и натыкается на туфли. – Это Венди. Забегала днем. Ей нужно было куда-то бежать и ни в коем случае нельзя было в туфлях. Одолжила мои кроссовки, хотя у нее нога на три размера меньше моей, прикинь? Джисон слегка успокаивается. Венди хорошая, Венди можно. А еще она двоюродная сестра Тэёна. Он стягивает кеды и проходит за старшим на кухню, сиротливо забирается на стул с ногами, пока Тэён делает чай. На столе стоит открытый ноутбук с тусклым экраном – опять собирался всю ночь работать. – Ты мог бы позвонить, – на стол опускается большая кружка чая с надписью на японском – Юта привез как сувенир с родины. Джисон пьет из нее каждый раз, оказываясь у Тэёна дома. – Мог бы. Телефон сел. Кстати, у тебя есть зарядка? Тэён молча скрывается в глубине квартиры, а потом возвращается с черным шнуром. Джисон утыкается носом в кружку, стараясь избежать внимательного пронизывающего взгляда. Лучше бы его уже засыпали вопросами, на которые он совсем не хочет отвечать, чем смотрели так. Но Тэён хороший хён. Он ничего не спрашивает, молча забирает пустую чашку, отправляет Джисона в душ, занося пачку свежих вещей, которые Джисону как раз, потому что в росте он уже почти перегнал старшего, обрабатывает прям там в ванной бровь под недовольное шипение, достает еще одну подушку и заставляет младшего лечь, натянув одеяло по уши. Но вопросов все еще не задает. Джисон не знал, радоваться ему или плакать – на второе уже не было слез, на первое – сил. Даже когда Тэён залез рядом с ним под одеяло и обнял, прижал к себе, позволил уткнуться холодным носом в теплую шею, все, на что хватило Джисона – это глухо всхлипнуть, до боли закусив губу, и уставиться пустым взглядом куда-то в ключицы старшего. Они долго не могут уснуть. Джисон вдыхает запах лавандового кондиционера для белья и собственный запах Тэёна, не смешанный с ментоловым одеколоном, – значит, Ли не выходил из дома весь день. Он поворачивается на бок, прижимаясь уже с спиной к груди старшего, и хрипит: – Так ничего и не спросишь? – Мы можем поговорить об этом завтра, малыш, – если Джисон думал, что слез у него уже нет, то он явно ошибался. Тэён на судорожный всхлип обнимает крепче, ероша темные волосы, целует в макушку, чувствуя, как намокает рукав спальной футболки. У младшего в мыслях одна бескрайняя пустота, а в груди режущее легкие осколками разбитое сердце. У Тэёна – не братская привязанность, о которой никто никогда не должен узнать.