C'est La Vie

      В молодости Стив сам себе удивлялся, как смог дожить до рекордных сначала 18, а затем и 25 лет: стоило только замерзнуть — здравствуй простуда или грипп, лихорадка «радовала» его стабильно раз в пару месяцев, про пережитые скарлатину, ветряную оспу, пневмонию и прочие радости его существования вспоминать вообще не хочется. Все заработанные деньги его мать отдавала на дефицитные лекарства и дорогих, надменных врачей в надежде на хотя бы облегчение боли, жара и далее по списку, но каждый раз Стивену думалось, что очередная хворь таки сведет его в могилу.       Может потому, что он регулярно выпадал из жизни, полыхая как самый настоящий костер (только что дым из ушей не шел), у Роджерса был только один-единственный друг — Баки, выросший с ним вместе — на что, честно говоря, жаловаться было нечего. Ну кто, скажите на милость, дважды взглянул бы на Стива? Весом с курицу, тощий, нескладный, неспособный участвовать в каких-либо активных проказах дворовых мальчишек…       Позже, когда ему стукнуло 15, проснулся интерес к тому, чтобы быть настоящим джентльменом, к которому обязательно прилагалась красивая леди. Девушки же лишь скептически хмыкали при встрече, сразу же забывали о нем, переводя внимание на красавчика Баки, чему Стив втайне был крайне благодарен. В такие моменты он очень остро воспринимал собственную ущербность и после, когда отвязавшийся от очередной Китти-Милли-Кэндис Баки провожал его домой, отчаянно представлял себя на его месте. Годом позже, поймав себя на странных мыслях в отношении лучшего друга, Стив предпочел убедить себя в непригодности к романтического рода отношениям и прекратил соглашаться на двойные свидания. Баки не оставлял надежды познакомить его с очередной «очень хорошей девчонкой, Стиви», но получал лишь отказы за отказами. Стив предпочел искусство реальной жизни, погрузившись в рисование и заменяя этим все вокруг.       Еще хуже стало после смерти его матери. Запершись в комнате на долгие два месяца, Стив рисовал-рисовал-рисовал, представляя, что там, за дверью, все хорошо, будто никакого смертельного холода в груди нет и что совсем не обязательно выходить наружу и снова терпеть сочувственные взгляды и похлопывания по плечу.       Погрузившись в своеобразный анабиоз, Стив забывал есть, спать, принимать лекарства, в конечном итоге просто свалившись безвольной тушкой, одолеваемый горем и жаром. Баки, будто почуяв что-то неладное, до сих пор пытавшийся вытащить его словами, просто выломал дверь и отволок в свой дом, прямо под опеку миссис Барнс. И именно Баки стал тем, кто вытаскивал его из раза в раз.       Свой 18 день рождения Стив отметил в его компании, осознав наконец собственную привязанность к балагуру Баки. Тот, видимо на подсознательном уровне что-то понимая, виртуозно пользовался его слабостью к себе родимому и вил из Стива прямо-таки корабельные канаты. Снова потянулась череда двойных свиданий, на которых самой приятной частью было возвращение домой.       Так и жили, прямо до злополучного 38-го года.       Зимой, самой холодной за несколько десятилетий, Баки и Стив остались одни — холод и болезнь забрали жизни семьи, приютившей его. Дом забрали за долги, а потому они вдвоем были вынуждены перебраться на самую дешевую квартиру во всем Бруклине. Но даже так остро встал дефицит денег. Баки, не слушая никаких доводов, сутками пропадал в доках, таким вот способом заглушая горечь потери. Стив тоже пытался найти более-менее оплачиваемую работу, но такого хилого работника брать опасались — вдруг помрет прямо на смене, проблем не оберешься. Ему оставалось лишь вооружиться собственным талантом и работать за копейки уличным художником, надеясь когда-нибудь вытащить и себя, и Баки из нищеты.       В детстве Стив любил Нью-Йорк, думал о большом мире, что ждет его в будущем, а теперь, пряча заработанные монеты за пазухой, он думал, что врежет любому, кто когда-либо скажет: «это было хорошее время». Он не был ни робким, ни пугливым, но нарисовавшиеся в темном переулке парни не обещали Стиву ничего хорошего. А он ведь всего лишь шел домой, к Баки…       Ничего хорошего, конечно же не случилось. Мало того, что его ограбили (как и предполагалось), избили (что не удивительно), так еще и парни были, похоже, не совсем адекватными, попытавшись проверить, правда ли он парень или только притворяется, раз такой тощий да мелкий. Тут уже Стив стал вырываться, больно пиная своих противников, но куда ему-то?.. От позора его спас (в который раз уже) Баки, вышедший его встретить. Злой, взбешенный прямо-таки Баки.       Стива отбросили, больно приложив о стену и последующие события он помнил весьма смутно. Кто-то куда-то его нес, раздевал и кутал во что-то нестерпимо мягкое. Тьма милосердно накрыла его.       Следующим же утром болело все, даже то, что по определению болеть не могло. Все тело горело, звенело в ушах и в целом состояние было весьма отвратительным. Почему-то на всегда твердой и холодной постели лежать было на удивление удобно и мягко, и Стив с вдруг понял, что ему тепло — кто-то лежал с ним в одной кровати всю ночь.       Внутри зачастило «Баки-Баки-Баки» и он ощутил такой шквал благодарности вперемешку с кучей других эмоций, что невольно открыл глаза и чуть ли не подпрыгнул в кольце чужих сильных рук. В ответ ему проворчали сонно и чуть недовольно: — Угомонись, несчастье ходячее, — Баки зевнул и попытался вновь уснуть, подгребая Стива под себя. Тот мимолетно заметил крупный ушиб у него на скуле и принялся выбираться из хватки. — Баки, — недовольно начал Стив и наконец получил возможность не только дышать, но и рассмотреть «трофеи» Баки. — Все в порядке, мелкий, просто царапина. — Да я уж вижу, — синяк был огромным, фиолетово-синим и наверняка причинял кучу неудобств. — Ты себя-то видел, — фыркнул Баки, но тут же стал серьезным, — еще раз влезешь в такое дерьмо, и я сам тебя прикопаю. Придурок.       Он снова подгреб Стива под себя и, устроившись поудобнее, сонно засопел. Стив даже не нашел у себя сил возразить. Он провалился в сон, счастливо улыбаясь. Прикопает его, как же… Скорее тех, кто в это дерьмо Стива втянул.