Рыжий, честный, влюбленный

      Жизнь — штука сложная, непредсказуемая и поистине непостижимая. Иногда даже для сверхъестественных существ. И вот Азирафаэль сидит на своей кухне, смотрит, как за окном загораются фонари, меняя жесткий ритм города на более плавный. Третий вечер после неудавшегося (несостоявшегося / проваленного / отсроченного — нужное подчеркнуть) Апокалипсиса. Азирафаэль пьет уже вторую чашку чая и никак не может перестать прокручивать в голове все то, что произошло несколько минут назад. Сначала вечер вроде бы проходит спокойно и как обычно. Ничего не предвещает, нет.       Они с Кроули ужинают в Ритце, потом выпивают (вроде бы тоже как ни в чем ни бывало) у него в магазине, но демон постоянно на взводе. Азирафаэль уже не знает, что сделать, чтобы его успокоить и удержать на месте. Он так боится, что Кроули вскочит и умчится неизвестно куда еще до того, как он во всем признается. И Азирафаэль не может этого допустить.       Пожалуйста, только не сегодня, когда он собирается сказать… сделать это… именно сегодня, да.       Уже и специально припасенная бутылка «Талискера»* открыта, и коллекционное вино «Inglenook Cabernet Sauvignon»** урожая 1941 года выпито, а Кроули все равно как на иголках. — Милый, у меня есть новый чай! Даже два! — вдруг вспоминает Азирафаэль. — И конфеты, я купил их сегодня утром. Они с предсказаниями! Кроули, которому этим вечером совершенно не до конфет и чая, машет рукой: — Валяй.       Может быть, это не так уж и плохо, и это дает ему отсрочку, еще немного времени, чтобы собраться с духом и сказать Азирафаэлю то, что он хочет.       Пока ангел заваривает чай, Кроули утаскивает из открытой коробки первую попавшуюся конфету, золотисто-коричневую. Снимает обертку и… издает разъяренный вопль. «Не скрывай свои чувства», — напечатано на внутренней стороне фантика. Безжалостно смяв его, демон швыряет получившийся шарик фольги куда-то в сторону мойки. — Что случилось, дорогой? — Азирафаэль разворачивается к нему и с тревогой смотрит, не решаясь подойти. — Ничего, — Кроули делает несколько стремительных, нервных шагов по кухне, возвращается к столу и почти не глядя хватает бутылку. Наливает себе очередной бокал вина и выпивает залпом. Да, пожалуй, это как раз то, что ему сейчас нужно. Азирафаэль решает, что медлить дальше нельзя. — Дорогой, я знаю, что мы… что у нас… есть чувства друг к другу… и я хотел бы, чтобы мы были вместе. Может быть, ты останешься на ночь? — наконец выговаривает Азирафаэль и поднимает глаза на Кроули, на которого во время своей сбивчивой речи он не решается посмотреть.       Кто же знал, что он будет так запинаться после шести тысяч лет знакомства и после почти восьмидесяти лет осознания «я влюблен в Кроули по уши, что мне с этим делать?!»? И, в конце концов, могут же все эти тысячелетия сойти за два первых свидания, так ведь?! А сегодня — третье, так что все как положено. Кроули стоит посреди его кухни, сжимая побелевшими пальцами бокал и…       Азирафаэль укоряет себя за то, что не может подобрать иного эпитета кроме как… ну, ладно, за неимением лучшего пусть будет так, да: Кроули стоит и охреневает.       Наконец, Кроули отмирает, ставит бокал на стол и делает шаг к Азирафаэлю. — Знаешь, сначала я боялся, что ты никогда не ответишь мне взаимностью, — говорит он с такой болью, что ангелу хочется сделать что-нибудь, чтобы стереть всю ее без остатка, — но я все равно надеялся. Это не всегда было легко, — с усмешкой добавляет Кроули, — но я не мог перестать это делать. Странно, да? Я и надежда. На твою любовь. На романтические чувства и все такое… После 1941 года я стал надеяться чуть больше. Но ты ничего не предпринимал, продолжая тусоваться со мной как раньше. Азирафаэль морщится, услышав слово «тусоваться», но не решается перебить Кроули. — А когда в беседке ты сказал, что у нас нет ничего общего, — демон отводит взгляд, жалея, что снял очки сразу, как они пришли из ресторана, и про себя добавляет «когда ты разбил мне сердце». Возможно, они еще поговорят об этом, но, пожалуйста, только не сегодня, — и тогда я почти отчаялся. А потом, когда мы поменялись телами, и стало очевидно, что и ты… — Кроули страстно хочет услышать от Азирафаэля что-то более сильное и яркое, чем почти безликое «чувства друг к другу», но не может сформулировать вопрос и только неопределенно поводит рукой в воздухе, — и я понял, что больше так не могу и решил тебе признаться. Думал сделать это сегодня, но ты меня опередил. — Милый мой, — выдыхает Азирафаэль и, обогнув стол, подходит к Кроули. — Мне нужно заскочить домой, в оранжерею. Я буду через полчаса, — неожиданно выдает Кроули. И исчезает.       Оставшись один, Азирафаэль со вздохом включает чайник. В конце концов, Кроули ждал его 6 тысяч лет, и кто он такой, чтобы не дать демону те полчаса, которые ему необходимы, чтобы прийти в себя?! Более того, Азирафаэль готов ждать и час, и три, и шесть… Хотя нет, шесть — это уже перебор. Он совершенно не собирается провести эту ночь в одиночестве. Эту ночь… хм…       Азирафаэль жгуче краснеет, заметив свое искаженное отражение в сверкающей крышке сковородки. Еще больше вспыхнув, он хватает чашку с чаем и оскорбленно выходит из кухни.       Ангел бесцельно кружит по магазину, изредка прихлебывая чай, пытается сосредоточиться на книгах, но ничего не выходит. Он не может думать про книги. И не хочет, признается он сам себе в конце концов. И при этом он так спокоен. И это Азирафаэля до крайности удивляет. Право же, разве ему не положено нервничать перед… перед… первым поцелуем с Кроули?! Но он чувствует себя так, словно признание, его теперешнее ожидание возвращения Кроули, поцелуи и все, что произойдет потом: это самые естественные вещи на свете, а он сейчас — на своем месте. Там, где и должен быть.       Все это кажется ангелу по-настоящему удивительным. Непостижимый план, и все такое, да?       Азирафаэль оглядывается на дверь, вздыхает и садится в кресло, крепко обхватывая пальцами остывающую чашку с чаем, закрывает глаза…              Этот тайный список черт и качеств, которые присущи Кроули, он ведет в глубине души последние шесть десятилетий. И чем дальше, тем чаще Азирафаэль позволяет себе предаваться этим мыслям, особенно когда никого нет рядом. А теперь, когда начальство их благополучно игнорирует, он делает это постоянно, словно мысли о Кроули - вечный саундтрек, играющий у него в сердце. Рыжий.       Кроули — рыжий. Его длинные локоны, так запавшие Азирафаэлю в душу еще на стене или волнистые пряди, едва достающие до плеч — в начале XX века — обладают таким насыщенным, богатым цветом, иногда отсвечивающим темно-винным, почти бордовым оттенком. Не заметить такие волосы невозможно. И он безумно и безумно давно хочет к ним прикоснуться, ощутить их, пропуская сквозь пальцы… При таком цвете волос черное идет Кроули, но Азирафаэль не может избавиться от воспоминаний о тех редких моментах, когда видел демона в других цветах, например, в белом пиджаке на детском празднике. И ох уж эти узкие черные брюки…       Азирафаэль мотает головой, как отфыркивающийся после купанья пес и тихо хихикает. Ему, наверное, придется тяжело теперь, раз они станут по-настоящему встречаться, и ему будет разрешено прикасаться к Кроули. Он надеется, что сможет… ну, держать себя в руках в те моменты, когда они будут оказываться на улице. Кроули — красивый.       И это не потому, что ему положено быть привлекательным по долгу службы, например. Вовсе нет. (Да знает Азирафаэль этих демонов: пятна на лицах, мухи — отвратительно). Вы вообще можете себе представить Кроули в его пижонских шмотках и мух? Азирафаэль пытается, начинает безудержно смеяться и чуть не давится чаем.       Кроули красивый потому, что это часть его самого, его сущности. И если он единственный, на чью красоту Азирафаэлю удается обратить внимание так глубоко и так по-особенному, первый раз за все эти шесть тысяч лет, то так тому и быть. Значит, это тоже непостижимый план: в той части, которая касается их обоих. И в этом Азирафаэль видит удивительную заботу. И это кажется ему таким непостижимо трогательным. Кроули — нежный.       Это может показаться странным, но Азирафаэль знает, что так и есть. Первый раз он замечает нежность в глазах Кроули, когда тот отдает ему портфель с книгами. И Азирафаэль даже рад, когда Кроули говорит ему «заткнись!» и надевает очки. Вся эта щемящая нежность сразу же скрывается за темными стеклами, и это дает ему возможность прийти в себя. И ангел остается стоять в прострации, полностью, до самых крохотных перышек на крыльях — потрясенный. Он вдруг понимает, что все эти тысячелетия эта нежность — неотъемлемая часть всего, что Кроули делает для него. А сам он замечает ее только сейчас. Причем не только в глазах Кроули, но и в глубине самого себя. И это потрясающе. И это потрясающе пугает.       Азирафаэль начинает понимать, что в этой ситуации их начальство — это вам не Монтекки и Капулетти, а гораздо, гораздо глобальнее… И для них обоих все может закончиться еще более трагически, чем для Ромео и Джульетты. Ангел решает и дальше делать вид, что ничего не понимает. И — как бы это ни было ужасно — ничего не чувствует…       Азирафаэль в который раз смотрит на часы, делает еще один глоток чая и поднимается в свою спальню. Он некоторым образом смеет надеяться на… на то, что она им пригодится. И Азирафаэль медленно, смакуя каждое движение, перестилает постельное белье. Конечно, можно было использовать для этого чудо, но почему-то простые, обыденные действия кажутся сейчас самыми нужными. Это отвлекает, успокаивает (даже тех, кто совершенно, ни капельки не волнуется. Прямо как он). Ангел не очень любит этот процесс, но в целом справляется не хуже чем, обычно. Только вот с наволочками приходится повозиться. Капризные наволочки, как и всегда, пытаются вероломно вывернуться из рук и разлететься по комнате.       Чай в его чашке успевает совершенно остыть, и Азирафаэль возвращается на кухню. Он вдруг вспоминает, что у него есть еще один сорт из недавнего — до Апокалипсиса, а, значит, можно сказать, еще в другой жизни — похода по близлежащим магазинчикам.       И вот сейчас Азирафаэль мечтательно разглядывает тонкие лепестки насыщенного темно-синего и апельсинового оттенка, смешанные с черным чаем. Он вдруг понимает, что это напоминает ему райские цветы. И быстро высыпает чай во френч-пресс, словно боится, что Кроули вернется и все это увидит. Азирафаэль не знает, помнит ли Кроули Эдем таким, каким он его видел до падения, но тревожить и бередить раны не хочет.       И, кстати, а чем сейчас занимается Кроули? Орет на растения, чтобы успокоиться? Стоит под душем? Хм, стоп… Или сидит на кухне с бокалом виски, завороженно глядя в одну точку?       Азирафаэль смотрит на часы и дает себе обещание подождать еще полчаса, а потом пойти и забрать Кроули, где бы он ни был.       Заварив чай, Азирафаэль сидит и наблюдает, как вьется дымок над френч-прессом, а лепестки смешиваются и играют друг с другом. Несмотря на его изначальное спокойствие, нетерпение в нем нарастает, и ангел чуть не подпрыгивает на стуле, когда наконец раздается звонок в дверь. И торопится открывать почти бегом.       Кроули стоит на пороге, обнимая картонную коробку. Ее клапаны неплотно закрыты, и какой-то любопытный темно-зеленый листок, чувствуя присутствие ангела, пытается вылезти из коробки. Демон же настолько нервничает, что совершенно этого не замечает.       Он оглядывает магазин так, словно оказался здесь впервые, потом кивает и решительно проходит к окну. Азирафаэль замечает, что на Кроули другой пиджак, не тот, в котором он уходил. И Азирафаэль готов поспорить на что угодно, что никогда прежде этот пиджак на демоне не видел. Пиджак сидит как влитой и идет Кроули даже больше, чем предыдущий. Если это вообще возможно. И все это кажется Азирафаэлю чревычайно милым. — Это моя единственная гардения редкого сорта, — говорит Кроули словно бы недовольным тоном, но Азирафаэль безошибочно чувствует, что за этим явно есть какая-то история, касающаяся их двоих.       И он дает себе мысленное обещание спросить об этом Кроули, но только не сейчас, пожалуйста.       Кроули устраивает гардению на подоконнике так, чтобы черные полоски на горшке, напоминающие молнии, были параллельны рисунку паркета, и сурово предупреждает: — Ее нельзя поворачивать и переставлять с места на место. Азирафаэль подходит к демону сзади и обнимает его со спины. — Это серьезный шаг, дорогой, — хвалит Азирафаэль, но Кроули все равно по привычке ощетинивается. — Если ты опять скажешь, что я слишком быстрый… Азирафаэль не ведется на провокацию и тихо смеется. — Нет, мы же уже все обсудили. — Мы?! — сарказм в голосе Кроули не только слышен за милю. Его, кажется, можно резать на куски и продавать на вес. Но теперь приходит очередь демона удивляться, потому что следующей фразы Азирафаэля он не ожидает совершенно. — Милый, ты не мог бы на этот вечер вернуть ту длину волос, что была у тебя в начале века? Мне всегда так хотелось к ним прикоснуться, — просит Азирафаэль и не успевает закончить предложение, как ощущает, что удлинившиеся пряди касаются его там, где он прижимается виском к шее Кроули. —Можно? — на всякий случай спрашивает разрешения Азирафаэль. —Да, — кивает Кроули.       Ангел чуть отстраняется и запускает обе руки в яркую медную роскошь. Он пропускает прядки между пальцами, наслаждаясь их гладкостью. Волосы у демона гораздо гуще и плотнее, чем у него, но они не жесткие, и прикасаться к ним крайне приятно. — Нравится? — уточняет Азирафаэль, потому что Кроули, кажется, оцепенел и даже не дышит. Ангел мягко массирует кожу головы, спускается по шее к загривку, чуть надавливает на точки вдоль позвоночника. — Даже слишком, — признается Кроули, и голос у него какой-то сдавленный. Честный, добавляет в свой список Азирафаэль. С ним — честный всегда. Даже когда слишком хорошо, вот как сейчас. Или когда слишком больно, как тогда, в беседке, когда Кроули нашел в себе силы возразить на его ужасную фразу «ты мне даже не нравишься».       Ангел знает, во многих человеческих книгах об этом написано, что люди часто так делают: говорят противоположное тому, что чувствуют и думают, чтобы защитить любимых. Он понимает, что им еще придется это обсудить. Азирафаэль так сильно хочет, чтобы у Кроули не осталось никаких сомнений. Ни малейших — как пух на самом миниатюрном перышке — сомнений в том, что его любят, любят давно, безумно и глубоко. Но говорить об этом они точно будут не сегодня. Сегодня — третье свидание. — Ангел, я так больше не могу, — не выдерживает Кроули, — мне необходимо тебя поцеловать. Голос у него уже совсем хриплый, и Азирафаэль просто наслаждается этим звуком.       Азирафаэль вовсе не хочет неловко потянуть за прядь — да, возможно, потом, но не сейчас — и он осторожно убирает пальцы из рыжей гривы, опуская руки на плечи Кроули. Ангелу сейчас хочется сделать все идеально, чтобы больше никакой боли, никаких «у нас не может быть ничего общего». Кроули рвано выдыхает, разворачивается в его объятиях и целует.       И Азирафаэль снова удивляется. Их не сметает лавиной уже не сдерживаемых чувств, как ему всегда казалось, должно было бы быть. Кроули слишком сильно дорожит этим моментом, чтобы сразу отпустить себя. Их первый поцелуй выходит тягучим и упоительно медленным. Словно танец двух партнеров, которые никогда вместе не танцевали, и когда каждое движение — это знакомство и молчаливый диалог. — Так хорошо? — Да! — А так? — Еще лучше. «Влюбленный», — восхищенно думает Азирафаэль. И его список становится длиннее еще на один пункт. И это просто потрясающе. Безо всяких там кажется.       Кроули наступает на него, прижимает к стене, восхитительно и жарко, всем телом, как тогда, в коридоре бывшего монастыря. Только теперь они действительно целуются.       И Азирафаэль перестает каталогизировать. Списки, это конечно, хорошо, но сейчас ему точно не до них.       Кроули делает шаг назад, увлекая его за собой, не переставая целовать, и Азирафаэль вдруг с затапливающим его восторженным ликованием ощущает, как крылья Кроули соприкасаются с его собственными.