Rumors

      В то, что это случилось на самом деле, невозможно поверить. Для Кимбли до сих пор неясно, и пробивает до белого каления, до истошного вопля в стенах потрёпанного временем военного госпиталя — костяшки трясущихся истерично пальцев разодраны в кровь, следы от сукровицы остаются на белых, как лист бумаги, щеках.       Фрэнк Арчер мёртв. Неважно, почему так случилось, да и никому, кроме него, Кимбли, не нужно знать. Просто так получилось, что полковник, не знающий слова «нет» и слова «не могу», всегда впереди своего отряда, мертвенно холоден. Врач говорит, что так бывает — такие, как Фрэнк, выгорают быстро, у него, на самом деле, хрупкое здоровье вкупе с непоколебимыми принципами.       По противоречащим здравому принципу закономерностям, Арчер до последнего не жаловался. Не давал узнать ни словом, ни жестом, что дышать ему тяжело и ещё тяжелее ходить. Что голову по ночам разрывает болью настолько сильной, что впору бродить вдоль узкого коридора, лбом утыкаясь в спасительную прохладу остывших стен.       Фрэнк Арчер не говорит ничего и умирает тоже — молча. До последнего своего вдоха кривит губы, не пытаясь уцепиться за утекающую непоколебимо жизнь, как будто бы и не боится вовсе смерти.       Когда распахивается с шумом дверь палаты, тощее запястье сползает с койки вниз, безвольно повиснув, словно кукла, которой обрезали последние ниточки.       Почему не спасли — первое, что орёт не своим голосом, дико вытаращив глаза, Зольф Кимбли. На нём только драное пальто, невесть откуда взявшееся в шкафу, побитый молью костюм да потёртые ботинки. Плевать он хотел на неодобрительный взгляд главврача. Не имеет значения ничего в мире, кроме медленно коченеющих пальцев, которые — только сожми крепче — треснут прямо у него ладонях.       Первое, о чём Багровый думает в этот момент — нарушить к чёрту все запреты, уложив, если понадобится, весь персонал больницы, начертить кровью круг, но вернуть бездыханному телу жизнь.       Понимает секундной позже, с ненавистью, со всепоглощающим презрением к себе, что ему не дано созидать. Рукам Багрового, отчаянно бьющемуся сердцу не под силу вернуть Арчера. Это не будет он, и Кимбли хочет, чтобы Фрэнк в памяти остался таким, какой он есть сейчас.        Зольф Кимбли отказывается верить в то, что это на самом деле происходит. Будто в одном из повторяющихся кошмаров, он ходит хвостом за лечащим врачом, и хватает цепкими пальцами за рукав, душно пахнущий застоялыми медикаментами халата, и требует упрямо ответа: неужели должно было так случиться?       Здесь какая-то ошибка, глупое недоразумение — Кимбли машет головой, невнятно мычит на все доводы опасающихся его санитаров.       — Вы издеваетесь? — у алхимика не хватает смелости признаться самому себе в одном: кто угодно, не Арчер. Его Фрэнк умел быть сильным и терпеть боль, что в итоге довело его до больничной койки.        Видеть, как персонал качает головой, невыносимо для того, кто никогда не прислушивался к словам посторонних людей. Он, признаться, и Фрэнка слушал через раз, делая всегда наоборот. И жалеет сейчас, что лишний раз выводил полковника из равновесия.        Все, что нужно Кимбли сейчас, чтобы ему позволили еще раз зайти в палату. Воочию увидеть мужчину, сидящего на койке и доказать всем: они безбожно ошибаются, бессовестно врут, глядя ему в глаза. Вот он, живой, невредимый, пусть и не в самом лучшем состоянии, но дышит, и смотрит недовольно, требует выпустить его домой.        Ему не нравится здесь — как и Зольфу, если честно.       Кимбли паникует, ему практически жизненно необходимо увидеть Фрэнка, услышать его голос, взглянуть в усталые, ледяные глаза, почувствовать прикосновение прохладных, тонких, аккуратных пальцев на себе. Он отказывается верить в слова санитаров, врачей.       Фрэнк просто не мог оставить его одного наедине с этим жестоким миром, наполненным сплошными лицемерными идиотами — он никогда его не оставлял раньше. Зольф не может перестать чувствовать сосущую пустоту в своей груди, похожей на полный вакуум. Пустоту, которую Арчер заполнял своим присутствием.       Кимбли отчаянно мечется из стороны в сторону, словно волк, запертый в клетке. Персонал больницы пытается сделать вид, что понимает его, стреляя без пощады наигранными улыбками.       Зольф не верит никому. Не допускает и мысли, что все будет хорошо, что со временем боль отступит на второй план, что он научится жить, как раньше — без полковника. Нет, все это просто чушь, бред безумца, который ему повторяют, словно мантру, изо дня в день, лишь бы он покинул отделение, вышел из больницы и никогда не возвращался больше.       Но Кимбли не может забыть Фрэнка, покинуть человека, который значил для него больше, чем собственная жизнь.       Оставить Арчера здесь — предать его.       Будь верен мне — он просит некогда, серьезный непривычно. Будь верен, Зольф, и я дам тебе то, что ты хочешь больше всего.       Теперь уже Багровый алхимик, хватаясь в отчаянии за голову, уверен, что хочет только забрать его с собой. Оставить полковника Арчера здесь — обесценить все, что он для него, Зольфа, сделал. Спихнуть его ненужной никому игрушкой, старой потрёпанной вещью на плечи санитаров.       Арчер не достанется им — янтарные глаза застилает пелена, и он чувствует в этот момент, что готов на все. Он заберёт его, больного тяжело. Он точно сможет поставить его на ноги.       Теперь уже очередь Кимбли заботиться, как это делал когда-то Фрэнк, превозмогая боль в висках. Ставя интересы человека, которого с таким трудом спас от плахи, выше своих собственных.       Похищать его из больницы — это безумие чистой воды, но Зольф Кимбли никогда и не считал себя нормальным, особенно после того, что случилось. Всё наладится, бьётся в голове настойчивая мысль, стоит только его унести отсюда. Тогда-то все идиоты в белых халатах умоются, и он окажется прав в итоге.       Фрэнк Арчер болен, не мёртв. Когда Багровый касается его влажными от волнения ладонями, стоит в палате погаснуть последнему огоньку, глаза его открыты. Слышно сквозь ночную тишь, как шевелятся тонкие бескровные губы.       Спаси меня, Зольф — истощённые руки слабо, но со знакомым до боли упрямством обвивают жилистую шею — Не оставляй больше.       Пускай в Централе принято следить за порядком, в свете последних событий никому нет дела до полковника Арчера, тряпичной куклой повисшего на смуглых ладонях.        Кимбли Арчером любуется. Он такой же, как и раньше — только болен, но это поправимо, Зольф уверен. Ему хватит сил поставить дорогого человека на ноги, и неважно сколько усилий придётся приложить для этого.       — Мы дома, Фрэнки, — глупая улыбка не желает сползать с обветренных губ, — Видишь? Я оставил все как было. Прости что не успел здесь прибраться. Ты ведь на меня не злишься? Знаю, тебе не нравится, когда грязно. Обещаю, я все помою и разложу на свои места. Только обязательно выздоравливай, мой хороший.       Фрэнк Арчер молчит, только для Кимбли это ничего не значит: он слышит его усталый, с нотками раздражения голос. Видит укоризненный, но по-прежнему ласковый взгляд. Как и раньше. Нет, Арчер не мертв.       Теперь, когда Фрэнк дома, Зольф чувствует себя куда спокойнее, практически не ощущает пожирающей его изнутри пустоты. Да, он беспокоится за здоровье полковника, он переживает нелёгкий период. Исхудавший до костей в результате длительного голодания, с тёмными мешками под глазами и синяками от бесконечных уколов, Арчер выглядит еще более хрупким и беспомощным, чем обычно.        Фрэнк Арчер не в состоянии позаботиться о самом себе, нет сил даже встать на ноги самостоятельно.       Тогда на помощь ему приходит Кимбли. Он аккуратно доводит Фрэнка до туалета, терпеливо помогает принимать ванну, переодевает его сам в свежую одежду.       Зольф старательно пытается готовить каждый день для себя и Арчера. Получившаяся в результате прижаренная к сковороде странная субстанция мало походит на какое-либо из известных полковнику блюд, но Фрэнк все равно вежливо благодарит Кимбли за старания. Багровый алхимик всячески старается убедить Арчера в том, что ему действительно необходимо поесть, но тот лишь в очередной раз отодвигает от себя тарелку и, словно через силу, делает несколько глотков мерзко подслащенного кофе, что, конечно же, заботливо сварил для него Зольф.       — Я знаю, — он начинает с улыбкой провинившегося мальчишки, — Ты не любишь такой, но тебе нужен сахар. Ты чертовски исхудал.       Видя, как Кимбли собирается закурить прямо на кухне, Арчер тоже тянется за пачкой сигарет трясущимися руками.       — Тебе не стоит лишний раз портить свое здоровье, — обеспокоенно произносит подрывник, — Если от него хоть что-то осталось на данный момент. Я не хочу, чтобы ты снова оказался в той ужасной больнице. Прошу, побереги себя.       Арчер в ответ хмурит брови и все же отстраняется от пачки, кладя свою ладонь поверх запястья Зольфа.       — Не забудь выпить таблетки, — напоминает Кимбли, — Помнишь, что было в прошлый раз?       — Теперь всё будет хорошо, — тень улыбки проскакивает на лице полковника, подобно призраку, — Обещаю.       И ему, признаться, Зольф действительно верит, неизменно улыбаясь в ответ.       Он заставляет себя регулярно убираться, не разбрасывать вещи посреди дороги и проветривать насквозь пропахшую медикаментами комнату, в которой находится Фрэнк. Его понятия о чистоте далеки от тех, что были в больнице. На полках виднеется толстый слой пыли, кухонный стол заляпан пятнами кофе, в раковине лежит сковорода с пригоревшими остатками пищи и осколки разбитой по неосторожности кружки.       Воображение Кимбли рисует Арчера таким, каким он был задолго до болезни: у него черты лица грубые, словно опытом закалённые, но отнюдь не гротескные. Длинный, вздёрнутый чуть кверху нос, тонкие, почти всегда поджатые губы, словно мужчина из всех сил пытается не выдать свои тайны, выступающий подбородок и пронзительные, чуть прищуренные недоверчиво глаза.       Зольфу Кимбли кажется, что Фрэнк Арчер — самый красивый из всех встреченных им мужчин.       То, что взаправду он уже мало похож на себя, ускользает от затянутого плотной мутной дымкой сознания Багрового алхимика.       Взаправду лицо у Фрэнка иссохло настолько, что похоже больше на обтянутый кожей череп. Будто воск от нагретой свечи, потерявший узнаваемые черты. Совсем ввалились щёки, за бельмом не видно зрачков, потускнела льдистая синева, и кажется, что Арчер ослеп. Не способен теперь узреть того ужаса, который превратил жизнь Зольфа в череду нескончаемого безумия. Не сможет понять того страшного, что засело у него в голове, но мужчине думается порой, что полковник всё равно чувствует подвох: не просто так ведь отказывается от еды, да и не отзывается колкостью на мимолётную ласку своего любовника.       В такие дни Кимбли огорчается легко, как по щеке ударенный хлёстко ладонью:       — Что я делаю не так? — в его голосе отчаяние десятилетнего ребёнка, татуированные ладони почти боязно, ломко касаются безобразно костлявых плеч, — Прошу, Фрэнки, не сердись. Я всё исправлю, всё сделаю, как надо. Ты только не нервничай.       Меня нет больше, Зольф — отголоском откуда-то со стороны.       Я не здесь, не тут больше. Я не говорю с тобой, позволь мне уйти.       Только Кимбли не способен слышать, он глух к тому, что шепчет каждая вещь, каждая поверхность пыльных зеркал, где мимолётно мелькает потерянная синева чужих глаз.       Зольф Кимбли видит Арчера перед собой — он такой же, в военной форме, и кажется, что теперь уже будет рядом всегда.       И порой Зольф разговаривает с ним, и ловит ответные, ставшие такими родными интонации. Арчер уверяет, что всё ещё его, Кимбли, любит, и Кимбли чувствует эйфорию.       То, что ночью шепчет ему на ухо голос разума, впитавший в себя хрипотцу покойного Фрэнка, перестаёт быть важным.       Проходит почти месяц. Для Багрового уже как ритуал — отнести в ванную, искупать, переодеть в форму, попытаться накормить.       — Нет, Фрэнк, — качает головой Зольф и вздыхает, пряча в карман изрядно помятых брюк старую зажигалку, — Тебе нельзя курить, помнишь?       Хотя Кимбли уверен, что Арчеру не хватает никотина до зубного скрежета, он ставит его состояние выше прихотей. Он неуклюже заботится о нём, как умеет. Обещает научиться делать это лучше — пусть только даст время.       Представляет, словно наяву, как до последнего в больнице военный, шатаясь, перебирается к открытому окну, истыканный весь шприцами, бледновато-серый. Босиком забирается на подоконник, и его тёмные волосы треплет лёгкий весенний ветер.       Плевать Фрэнк Арчер хотел на запреты, несмотря на то, что всегда слыл законопослушным гражданином.       В этом они похожи больше всего.       Касаться Фрэнка — сплошное для Кимбли удовольствие, которого чертовски не хватало, пока полковник пребывал в госпитале. Ослеплённой больной любовью, Зольф не замечает в упор, как плывут пятна в тёплой воде, когда он опускает в неё тело Арчера. Как пахнет тлением неумолимо его жилистая шея, стоит прижаться к ней губами.       Для Кимбли трупные пятна россыпью по ветхой коже по-прежнему синяки от капельниц. Гнилостная затхлость — антибиотики, которыми Фрэнка пичкали в больнице.       — Иногда ты кажешься таким мрачным и это пугает, — рассказывает алхимик, трепетно прижимая к себе обеими руками обнажённого Арчера. Совсем лёгкий, он свисает с сильных рук безвольно, но Кимбли улыбается самозабвенно — видит, что мужчина обхватывает палками-руками его шею, приникает со слабым смущением худой грудью к его собственной, а на скулах его неровный румянец.       Неважно, не имеет никакого значения, что воистину щёки полковника почти полностью чёрные, и сквозь пролежни поблёскивают зловеще искрошенные, гнилые зубы в обрамлении липких синюшных дёсен.       Кимбли не чувствует привкуса гноя, когда жмётся в нетерпении к истлевшим губам своими, но никогда не заходит дальше.       — Извини, Фрэнк, ты болен, — он тянет жарко в район выступающих ключиц, похожих больше на ветки стонущего под гнётом огня дерева, — Не тянись ко мне так, я тоже не железный ведь.       И укрывает его плотным пуховым одеялом в который раз, устраиваясь рядом преданно. Словно домашний кот, ждёт нежных почёсываний за ухом, желает сквозь зевоту спокойной ночи.       Ему не снится никогда Арчер, молча глотающий слёзы за плотно запахнутым окном, скребущим стекло содранными в кровь ногтями. Правда Кимбли в том, что его Арчер, целованный сухими губами смерти, трепетно обнимает его во сне каждую ночь.       А на следующее утро, едва светает за окном, задёрнутым атласными шторами, Зольф пытается разбудить его нежным поцелуем в щёку, и тащит на руках в зал, где кружит долго в воображаемом танце, нелепо, не в такт:       — Ты помнишь, как обещал научить меня играть? — глаза мужчины сверкают в понятном только ему счастье, когда он усаживает Арчера себе на колени, грузно опускаясь на табурет перед стареньким пианино, поднимает тяжёлую крышку с громким стуком, — Я, наверное, слишком много у тебя прошу, но ты ведь научишь, правда?       Следующие несколько часов Кимбли касается волнительно клавиш, барабанит несуразное что-то и отвратительное по звучанию — уверен, Фрэнк вот-вот взорвётся нетерпеливо, шлёпнет по рукам, но алхимик твёрдо берёт тонкую кисть в свою, долго любуется ей, прежде чем положить на клавиатуру. Тело полковника сползает вниз неумолимо, потеряв опору. Тогда Зольф качает головой и дуется совсем немного:       — Я плохой ученик, знаю, — Арчер никогда не позволял ему касаться своих волос, однако Кимбли, игнорируя запреты, гладит его по голове, и жёсткие, будто спутанная проволока, пряди клочьями сыпятся на одежду, пол, где уже пролит неподалеку безнадёжно испорченный, залитый сверху жирными сливками кофе, — У тебя гораздо лучше получается, но ты ведь учился долго, а я нет. Сыграй мне что-нибудь, как раньше.       В ушах Багрового раздаётся отчётливо, как наяву, последний вальс из академии, на который он не успел попасть. Помнится, Фрэнк Арчер, на память подбирая ноты, играл весь вечер напролёт — утверждал, впрочем, что терпеть не может музыку. Ему куда больше по душе война.       Восторженный, Кимбли с искренней радостью на лице аплодирует долго-долго, стискивает тщедушное тельце в крепких объятьях, до хруста рёбер. Грудь у полковника впала давно, и от неаккуратных движений кости, ставшие хрупкими совсем, трещат, ломаются.       Если бы только Зольф Кимбли позволил себе вернуться из выстроенного им наспех мирка, где ничего, кроме его преданной к Фрэнку любви, то заметил бы, как неестественно гнётся вбок позвоночник офицера. Как сочится тёмная, густая, похожая больше на мазут кровь из уголка исчерневшего рта — поцелуй, которым подрывник бегло одаривает чужие губы, горький на вкус. Он не ощущает.       Фрэнк Арчер в его воображении, в навязчивых мыслях, переворачивающих саму реальность вверх дном, ёрзает капризно на коленях и просится в душ так, что Кимбли не может ему в этом отказать.       Там, где огрубевшие ладони вспенивают мыло, остаются на коже незаживающие гематомы, волокна расходятся, обнажая то немного, что осталось от мускулатуры. Ванна, в которую Зольф, не сумев удержаться, ложится вместе с ним, прижимая к себе истлевающие пальцы, пахнет сырой могильной землёй.       — Я бы лёг с тобой в гроб, — совершенно серьёзно заявляет Кимбли, омывая непрошеной лаской вспоротое бедро, ведёт подушечками пальцев выше, к животу, теперь уже совсем рыхлому — не нащупать ничего, кроме вязкой гадости, которая тянется дурнопахнущей субстанцией по керамике, переплетённым ногам. На самом деле, Кимбли настолько привыкает к этому, что не видит ничего странного — списывает всё на болезнь, ведь Арчер рядом, он может поклясться, что слышит его сбитое дыхание, — Но тебе рано ещё. Ты ничуть не изменился, и всё ещё со мной рядом. Я не позволю тебе от меня уйти.       Но порой, Арчер замолкает надолго, и Кимбли это совсем-совсем не нравится. Такое бывало и раньше, когда полковник обижен, когда злится на глупость, оброненную случайно, в порыве чувств или же просто так, от незнания. Полковник Арчер молчит, если зол взаправду — если ругается, срываясь иногда на крики, Кимбли не так страшно, и он, признаться, готов сделать всё, вытерпеть любое оскорбление, лишь бы не думать о том, что для Фрэнка его присутствие перестаёт быть чем-то важным. Чем-то неотъемлемым.       Когда Фрэнк Арчер перестаёт улыбаться слабо, отодвигая тарелку, и лишь сидит, непонятно почему вдруг накренившийся набок, Зольф Кимбли начинает осознавать с ужасом: их руки порознь. Пропадает с каждым днём ощущение сжимающих его едва пальцев, если взять холодную ладонь в свою — полковник не здесь больше, быть может, ему хуже, чем кажется сначала.       Кимбли не признаёт мысль о том, что Арчер, возможно, вообще никогда и не заговаривал всё это время, проведённое вместе после душной больничной палаты.       — Что я сделал не так? — голос у Багрового — надломленный у самой кромки лёд, хотя он никогда и не был холоден. Только не с Фрэнком, — Тебе есть, за что винить меня?       Старое кресло почти не скрипит, стоит опустить в него то, что от Арчера осталось, и что в воображении Кимбли всё ещё не тронуто тлением. Любовь не знает слова смерть, даже если любовь эта, в исполнении Кимбли, как и всё, до чего он дотягивается ладонями, превращается в болезненную манию. В саму смерть, разрушение в чистом виде.       Лишь бы только — он думает — не разрушить полковника, без того цепляющегося кое-как за утекающую неумолимо жизнь.       Не знает, игнорирует всё ещё очевидное: Фрэнк Арчер и не жил, не пытался, пока они были вместе, продлить своё существование. Это он виноват в том, что теперь, заместо одного, в пустой могиле, выкопанной для него заранее, но пустующей до сих пор, осталось место — для двоих.       Преданным солдатом, последним из жрецов своего неведомого бога, Кимбли ластится сбоку к безобразному плечу. Теперь уже не выйдет так просто игнорировать обрывки потемневшей кожи на оголённой кости, потому Зольф старается сделать всё, что в его силах, чтобы Арчер чувствовал себя ухоженным — на нём неизменная военная форма, и, когда синий китель повисает мешком на его плечах, не так страшно обнимать, накрывая шерстяным пледом ноги-палки, непонятно как не вываливающиеся из начищенных до блеска сапог.       Арчер уделяет внешности особое внимание — Кимбли не забыл. Редеющие волосы, напоминающие больше спутанную проволоку, зачёсаны не без усилий назад, и местами просвечивает синим слезающая с черепной коробки кожа.       — Поговори со мной, Фрэнк, — просит мужчина охрипшим от волнения голосом, чувствуя, что сходит медленно с ума. Голова его ложится на тощие колени, запах спёкшейся крови наполняет ноздри почти до тошноты — Зольфу думается, что это не Арчер вовсе. Арчер не может истлеть, он был сильнее всего, что происходит вокруг. Зольфу думается, что это его сердце, отравленное волнением, дало знать о всех годах, прожитых где-то далеко, где некому приласкать, успокоить, если нужно, — Мне ничего не надо больше, только чтобы ты ещё раз рассказал что-нибудь. Что угодно.       Молчание уже не приводит в ярость, как случалось раньше, и, вместо того, чтобы закричать не своим голосом, обвинить в излишней флегматичности, Кимбли опускает взгляд вниз: так терпеливо и покорно, словно ждёт, когда оттает, как бывало давно, сердце его полковника. Когда тот первый вдруг начнёт говорить, и затянется это на долгие вечера, проведённые возле окна на кухне.       Фрэнк Арчер молчит, но входная дверь вдруг хлопает, и Зольф, забывающий постоянно запирать дверь, что некогда приводило военного в нешуточную ярость, вздрагивает удивлённо, поднимается на ноги, уже готовый убить любого, кто вторгнется в их личную обитель.       Увидеть посреди гостиной мальчишку Элрика, переминающегося с ноги на ногу в покрытых пылью ботинках, алхимик ожидает меньше всего на свете. Удивление его велико настолько, что татуированные ладони сами опускаются, сжимают нервно похожие на скелет запястья полковника.       — Багровый? — у Эдварда глаза лезут на лоб от увиденного — в столице говорят о том, что адъютант экс-фюрера пропал, но ход расследованию не дают до сих пор, потому что, если быть честными, никому до него нет дела. Эдвард — слишком помешан на ложных понятиях о справедливости, чтобы не отступить на шаг назад, таращась с неподдельным ужасом на то, как Кимбли, безумный больше обычного, любовно прижимается к останкам Арчера, шепчет ему что-то в ухо, тычась носом во впадину виска, — Что здесь, чёрт подери, происходит?       Он срывается на визг, переставая контролировать себя. А Зольф лишь глядит недоуменно и зло — почему он смеет вторгаться в их квартиру? Почему ведёт себя так, будто случилось что-то, выходящее за границы дозволенного?       Кимбли помнит, что Арчер не любит посетителей, даже если пришли они по работе, так или иначе.       — Зачем ты здесь? — недружелюбно, волком глядя на незваного гостя, мужчина щурит янтарные глаза, — Шумишь, хотя у Фрэнка от тебя болит голова.       — За документами пришёл, — впору вспылить, и у парня совершенно отказывают тормоза, — Ты вообще понимаешь, что творится в армии? Ты укрываешь чёртов труп, Кимбли.       Если бы только Эдвард Элрик знал, что бесполезно хоть что-то объяснить Кимбли, то не стал бы и пытаться достучаться до него, но юноша упрям — Зольф Кимбли упрям не меньше, так что теперь, алхимики сверлят друг друга недобрыми взглядами, с той лишь разницей, что Багровый не намерен так просто отступить. У Элрика же, нервная дрожь в руках — он смотрит то на подполковника, то на Арчера, безвольно раскинувшего руки в стёганом кресле. Смотрит и не может перестать пугаться пустых глазниц: сплошное бельмо на левом глазу, правый давно вытек, оставляя за собой гнездо гниющего мяса. Впадина со следами застывшей бурой гадости, уже не похожей на кровь — Элрик сам не понимает, что это, не хочет понимать.       Как и не хочет понимать того, как Зольф умудряется довести до этого. Как может до такого докатиться, изваляться диким псом в грязи и пыли. Эдвард Элрик думает, что ни капли не удивится, если врачи скрывают истинную причину смерти Арчера. В конечном счёте, Кимбли не впервой убивать вышестоящие чины.       — Что ты наделал? — до хрипоты, до истеричного писка срывается мальчишеский голос, и он делает пару шагов назад, еле переборов желание бежать прочь, не видеть ни Арчера, ни Кимбли, дошедшего до крайней степени своего сумасшествия, — Это ты украл труп? Отвечай, твою мать!       В этот момент глаза Багрового тускнеют, и между тем, как в них вновь вспыхивает ярость, мало с чем сравнивая, происходят жалкие секунды — руки его, жилистые, впитавшие навсегда запах трупного яда, сжимаются в кулаки грозно, дрожат крепкие плечи, скалятся в жутком оскале зубы.       — Заткнись, — никогда ещё в голосе мужчины не было столько боли, столько желания размазать обидчика по стенке, и он, не помнящий себя от злости, делает шаг вперёд, ловит гостя за воротник, встряхивая. Эдвард ёжится, сжавшись в комок, потому что даже он, прошедший все десять кругов ада, понимает — с ним бесполезно говорить, бежать некуда, остаётся лишь слушать каждый свой вдох, держа в голове мысль, что он может быть последним, — Перестань орать, Фрэнку плохо от твоего визга, маленький ублюдок. Ты знаешь вообще, каким трудом я привёл его в чувства?       Страшно, очень страшно. Им обоим, на самом деле, потому что Зольф чувствует, как всё сжимается внутри: вдруг это и есть ответ на все вопросы? То, что пытаются вбить ему в голову врачи, хотя Кимбли, признаться, их не слушает — если Арчер мёртв, значит ли это, что всё зря?       Пока Фрэнк в воображении Кимбли морщится от приступа мигрени, склонив набок голову, мир вокруг него стоит упрямо, вот-вот готовый рухнуть от любой атаки извне.       — Его нет больше, — инстинкта самосохранения Эдварду не хватает от слова совсем. Вместо того, чтобы цепляться за жизнь, успевшую пронестись у него перед глазами, он делает последнюю, отчаянную попытку образумить собеседника. Эта ошибка будет стоить ему жизни, он догадывается, но всё равно стоит на своём до последнего, — Разуй глаза, Багровый. Нет больше Арчера, перестань быть таким упрямым идиотам и сдай его в больницу, немедленно. Позволь его похоронить, явись с повинной, тогда отделаешься только заключением.       Жалеть Фрэнка Арчера не в духе Элрика, сопереживать — тем более, потому, как и сам Арчер никогда не щадил других, не сострадал ближнему, не проникался чужим горем. Это ниже его достоинства, совсем не интересует человека, отдавшего всего себя без остатка служению армии. И всё же, Элрику жаль, потому что такой участи полковник не заслуживает — гнить в стенах собственной квартиры, попасть в руки спятившему влюблённому в него маньяку.       Такого не заслуживает, он думает, даже сам Зольф.       Тот, кто в одном шаге от того, чтобы сорваться в пропасть, и сжимает пальцами воротник крепче, и пальцы его ощутимо дрожат.       — Заткнись, — он повторяет, теперь уже со страхом, почти животным, в широко распахнутых глазах, — Ты врёшь, все врут. И подкрепляете эту ложь с каждым днём. Никто не возился с ним столько, сколько я. Никто не сумел бы поднять его на ноги — я смог, видишь? — татуированная ладонь резко, до боли в хрустящем суставе, сжимает плечо, выворачивая по неосторожности — мужчина держит Стального за вывихнутую конечность, заставляет смотреть прямо на труп, подтаскивает сопротивляющееся из последних сил тельце вплотную к военному, — Посмотри внимательно, сопляк, посмотри. Не смей отворачиваться. Я сделал то, что никто не смог больше. Это моя заслуга. Только моя.       Когда Элрик против воли почти что сталкивается нос к носу с полуразложившимся трупом, его желудок сводит, словно сжатый ладонью, и рвота подступает к горлу. Его рвёт прямо на загаженный загустевшей кровью пол, на собственные брюки, на руки Кимбли, по-прежнему удерживающие крепко.       Признаться, Кимбли не противно ничуть, и он хохочет звонко, заливисто, потерявший окончательно самого себя в этот момент. Последнее человеческое гаснет в его глазах, и он хватает Элрика за горло, тащит к стене, чтобы вжать в неё крепко спиной.       — Что теперь ты на это скажешь? — он ждёт похвалы, любого одобрения, и похож больше на животное, готовой вцепиться в глотку — только дай возможность, только попробуй расслабиться на мгновение, — Правда он прекрасен? Мои усилия не напрасны? Скажи.       Будто сама судьба подкидывает мальчишке последний шанс на спасение. То, что он отказывается играть по правилам Багрового, предрешено заранее, кем-то свыше. Истиной, возможно — Элрик не верит в неё с тех пор, как был создан философский камень, и теперь вера его пошатнулась окончательно. Разве может мир, в котором происходят подобные вещи, называться справедливым?       — Ты псих, — хрипит Стальной, цепляется за огрубевшую ладонь, лишь бы ослабить хватку, вдохнуть в последний раз — знает, что последует дальше, — Больной на всю голову, если не замечаешь, что от Арчера в скором времени останется только труха.       Нет смысла больше наблюдать за тем, как соприкасаются друг с другом смертоносные ладони, ложатся на грудную клетку. Взрыв гремит почти сразу, обрушивается горячим потоком свежая кровь — на стены, на самого Кимбли. Руки его измазаны до локтей, лицо измазано тоже. Зольф оглушительно хохочет, готовый впасть в истерику, зарывается пальцами в растрёпанные, всклоченные на макушке пряди пальцами, падая на колени подле Арчера.       — Он оскорбил тебя, — в голосе мужчины — оправдание, граничащее со сдавленным всхлипом, — Я убил его ради тебя, видишь? Фрэнк?       Фрэнк Арчер всё ещё молчит, и Кимбли срывается вдруг на вой. Падает на пол, бьёт кулаком полированные доски так, что костяшки пальцев трещат.       

Ты врёшь, все врут — звенит ещё в ушах — Я сделал то, что никто не смог больше.

      Теперь Кимбли не уверен, что кровь, которой он пачкает плед, форменные брюки, лицо полковника, облезшее, обугленное, не принадлежит ему.       

Это моя заслуга.

      Маленьким ребёнком, ожидающим похвалы, родительского снисхождения, он смотрит наверх — в единственный целый глаз, затянутый молочно-белой плёнкой. Воображает, что они всё ещё режут пространство вокруг ослепительной синевой.       

Правда он прекрасен?

      — Ты ведь не умер, Фрэнк? — повторять чужое имя ему необходимо почти физически, целовать истощённые пальцы, почерневшие на самых кончиках — тоже. Когда Кимбли пытается сжать ледяные ладони в своих, ногтевые пластинки отрываются с мясом, вязкая дурнопахнущая субстанция пачкает искусанные губы, пока алхимик в исступлении касается ими каждой фаланги, каждого сухожилия, разрывающего истончившуюся, словно пергамент, кожу, — Ты не мог меня оставить, ты обещал.       Всё, что Зольф бормочет в бреду, словно припадочный, тонет в звенящей, бьющей неумолимо по ушам тишине, и пальцы его цепляются за пустоту перед глазами, заплывшими от слёз бессилия. Он не может вспомнить, когда по-настоящему плакал последний раз — когда-то, после тюрьмы, рядом с Фрэнком, потому что его Фрэнк — первый, кому он смог довериться, превозмогая собственные, размытые почти что полностью границы установок. Фрэнк его обнимает тогда, пусть молча, но он тёплый, дышит ощутимым жаром в макушку — единственное, что выдаёт беспокойство.       Фрэнк Арчер беспокоится гораздо чаще, чем может показаться, если посмотреть на него в первый раз — сейчас Кимбли не чувствует вообще ничего с ним рядом, и это неправильно настолько, что заставляет впиться ногтями в отворот кителя. Подняться после на ноги, но не для того, чтобы уйти — чтобы схватить, словно выброшенную на помойку вещь тело полковника, швырнуть на кровать их общей спальни.       — Ты не мог уйти, — опухшие губы мужчины трясутся, он захлёбывается слезами, и они ощущаются едким натром, где касаются его покрасневших щёк, жгут, заливаются в рот невыносимой горечью. Непослушные, плохо гнущиеся пальцы рвут пуговицы форменного мундира, не заботясь больше о сохранности чужих вещей: они просто перестают иметь значение, если Кимбли необходимо отыскать биение сердца в липкой от трупных выделений груди.       Невозможно распознать в этот момент, бьётся ли оно взаправду или это шум в ушах от подскочившего давления. Выстроенные некогда Арчером башни без окон, которые Кимбли до последнего пытается сохранить в первозданном виде, треснуты у самого фундамента — он ненавидит теряться в сомнениях и не знать, что будет завтра. Никогда прежде не боялся, но Арчер научил его.       Арчер не может полностью исчезнуть, даже погибая, как и его граничащие с помешательством идеи.       — Ты всё ещё со мной, правда? — руки Зольфа вторгаются, рвут последние преграды — без одежды тело офицера выглядит жалким, иссохшим. Полутьма не скроет ни впадин на сломанных в двух местах рёбрах, ни синюшной ряби по глади кожи, где тление ещё не успело оголить разложение мышечных волокон.       Что-то ломается у Кимбли в голове, сменяются размеренной чередой запахи, ощущения, и он не успевает ничего понять — Арчер под его руками то разгорячённый возбуждением, то покрытое инеем оконное стекло.       Зольф Кимбли отбрасывает ко всем чертям пустые обещания его не трогать. Трогает везде, где может дотянуться, и кусает с неумело скрываемой злостью кожу — та расходится легко, лоскутами повисает с выпирающих костей.       Всё, что может сделать алхимик — расстегнуть в спешке собственные брюки. Его возбуждение почти болезненное, и эрегированный член ноет, пережатый у основания свободной ладонью. Это звучит абсурдно, мерзко бьёт по вискам укоризненным «перестань», но он не в состоянии ожидать, пока Фрэнк оклемается. Ему нужно убедиться прямо сейчас, что тот жив, что дышит, пусть болен смертельно, ослаб, исхудал — всё ещё не так плохо, как если бы слова мальчишки Элрика оказались правдой.       — Прости меня, — Зольф рычит сквозь плотно сжатые зубы, и привкус тления на его губах притуплен, головка члена обильно сочится смазкой. Не остаётся терпения на то, чтобы дотянуться до тумбочки в поисках лубриканта — Фрэнк умеет терпеть, он сильный, он поймёт, — Прости, так будет лучше.       Не договаривает, впрочем, что делает это не для Арчера — для себя. Что ему нужнее, что он цепляется, как утопающий, за мокрые балки, лишь бы убедиться в том, что голос полковника в его голове — реален.       Пальцы Багрового вторгаются меж ягодиц, во влажное нутро — липкий холод будоражит обострившиеся донельзя ощущения, и мужчине кажется, что холод этот его обжигает. В темноте не выходит разобрать, что пальцы, вытащенные наружу — сплошь в остатках разлагающихся органов. Того, что осталось от них, и Зольф перебрасывает тонкие ноги через собственные плечи, входит до упора в мёртвое тело, не встречая привычной узости.       Мышцы больше не обхватывают упруго, и член свободной скользит внутри, по вязкой гнили, глухо хлюпающей, выливающейся на влажные без того простыни. С рычанием, прерывистыми стонами, Кимбли наваливается на останки, придавливая весом собственного тела в жалко скрипящий матрац: когда пальцы его вплетаются в волосы, в ладони остаётся выдранный спутанный клок, отошедший вместе со скальпом.       Кимбли не обращает внимания ни на что. Куда важнее сейчас дождаться реакции, хотя бы стон, намёк на чужое возбуждение — он трогает судорожно торчащий хребет, напирает сильнее и вдруг замирает, весь обращаясь вслух. Безвольные мышцы расходится вокруг напряжённого ствола, рвутся, и Зольф непроизвольно покидает холодное тело. Что-то, между тем, щёлкает в его мозгу, ускользающее до этого, но всё ещё с недостаточной силой.       — Тебе больно? — сходит на голос шёпот алхимика, он гладит бездумно обнажённую, лишённую кожного покрова, скулу, касается языком уголка губ — того, что осталось от них, тех жалких, иссохших лоскутов мяса, чёрных, словно бы обугленных на открытом пламени, — Прости, Фрэнки, сейчас…       Тело его перемещается грузно вперёд: слишком поздно уже для тактических отступлений — Арчер должен понимать, Кимбли думает, хотя Арчер, признаться, лежит пластом, и ему давно уже всё равно.       

Меня нет больше, Зольф

      Кончиком языка ловить немыслимые, новые для него послевкусия — сбивать себя с толку окончательно, и алхимик рычит, обезумевший от вожделения. Бёдрами он почти что сидит на сломанной в нескольких местах грудной клетке, вдавливает в кровать, влажной от смазки и гнилой, похожей на мазут, чёрной гадости, тычется настойчиво в ряд искрошившихся, не скрытых больше губами, зубов.       С мерзким хрустом резцы покидают липкие от гноя синюшные дёсны, падая на простыни, на грудь Арчеру, на ладони Кимбли, крепко стискивающие остатки поредевших волос на затылке.       Но Кимбли нечего больше бояться, и он, себя не помня, вторгается в податливое мягкое горло — никогда раньше ему не было так легко, так свободно проникать полковнику в глотку, ощущать дразнящие вибрации и думать, что это его Фрэнк мычит, как раньше, пытаясь сделать приятное.       Реальность ускользает от Багрового дальше, вот-вот давшись в руки.       

Я не здесь, не тут больше

      Ему хватит лишь пары толчков, чтобы кончить — это почти по-настоящему, и, на одно только мгновение, Кимбли вновь слышит голос Арчера, впервые за несколько дней. Это настолько сильно нужно ему сейчас, что он бурно изливается, цепляется пальцами в разодранную на макушке кожу, отходящую слоями.       Мерзкий влажный хруст ударяет его по голове тяжестью кузнечного молота.       Проходит секунда, прежде чем Зольф начинает слышать тишину, сконцентрированную вокруг него стеклянным куполом. Видеть, как во сне, как в самом страшном своём ночном кошмаре, голову без туловища — вся в фиолетовых пятнах, кое-где вмятины на щеках. Кимбли вдруг кричит истошно раненным зверем, потому как его обмякший вялый член — в розоватых густых разводах спермы и чужой крови. То, что ощущалось напряжением голосовых связок в разлагающемся горле, копошится рассеянном россыпью трупных личинок возле уздечки. Часть их сыпется через отверстия на месте выпавших зубов — теперь уже Зольф видит явственно, что лицо, на которое он пялится недоуменно, ещё не до конца потеряло до боли знакомые очертания.       Обманывать себя тем, что это, возможно, не его Арчер — не выходит.       

Я не говорю с тобой

      Отчего-то, оставшийся наедине со свалившимся на него тоннами осознанием, Зольф Кимбли еле заметно, слабо улыбается потрескавшимися уголками рта, прижимает к своей тяжело вздымающейся груди мёртвую голову.       На этот раз он взаправду видит.       — Ты был мёртв всё это время, да? — истерика сходит на «нет», и Багровый не чувствует ничего, кроме дикой усталости. Впервые за всё время понимает, как долго он не мог спать, измотанный пустыми, ничего не значащими в конечном итоге заботами.       Ответа на этот раз не дожидается — ни к чему ждать, знает. И заваливается, полуголый, на кровать, не обращая больше внимания на обезглавленное тело.       Это не Фрэнк — не то, в конце концов, что можно, отдавая дань уважения, закопать в землю.       

Позволь мне уйти

      Неважно, теперь уже, что будет завтра. Проснётся ли он, начнёт другую, неправильную жизнь или продолжит лелеять старую, в которой Арчер, лишённый зубов, с пустыми глазницами, только ему снится — сам он звонко хохочет на кухне, пробует терпкую горечь из кофейной чашки.       Для Кимбли неважно, на самом деле, как и неважно то, кем он станет без Фрэнка. Кем он уже стал.       — Я люблю тебя, — он шепчет, закуривает, затягиваясь вязким дымом — Арчер всегда курил взатяг, что не подходит ему и вместе с тем стало совсем привычным, идущим вразрез с чопорностью и желанием быть лучше всех, — Веришь?       Кимбли действительно Фрэнка Арчера любит — так, что засыпает, роняя на пахнущие плесенью простыни смятый сигаретный фильтр. Последняя просьба, непонятно, впрочем, придуманная им самим или вбитая в подкорку блуждающим где-то во вратах полковником, совсем не похожим на того, что пробыл с Зольфом рядом последние месяцы, маячит в голове сквозь подступающую дремоту.       Кимбли, переступая через собственные принципы, шаткие без того, позволяет ему идти дальше.