Rumors

      В кресле средь фюрерского кабинета, обитого дорогим бархатом, Кимбли восседает так, будто это — ни больше ни меньше — настоящий трон правителя Аместриса: нога на ногу, всё в рамках приличия, не слишком вызывающе для того, чтобы бросить вызов главе армии, недостаточно скованно для человека, чудом избежавшего тюрьмы. Он и пред судом так себя ведёт, но тогда на запястьях узких — кандалы, натирающие кожу до лёгкого раздражения, и стул под ним из грубого, плохо обточенного дерева, а всё равно улыбается сдержанно, чёрт бы его побрал, ничуть не боится. Ногу тогда, помнится, закидывает точно так же, и волосы его струятся по плечам угольным водопадом. Языческое божество, похищенный из храма идол, видавший слишком много крови, чтобы оставить его на свободе.       Однако фюрер говорит с ним подчёркнуто вежливо, добродушно даже, не грозится упрятать вновь за ржавую решётку, в пропахшую сыростью камеру — он говорит много, о том, что успевает изучить предложенные адъютантом бумаги, о том, что искренне рад возвращению в строй выдающегося государственного алхимика, о том ещё, что надеется на успех в военной операции, о которой Кимбли слышит мельком и в которой мало, если честно, заинтересован. Для него не существует громких лозунгов, борьбы за власть — всё вокруг него похоже на игру, и из кресла, напротив которого сам господин фюрер играет умело словами, открывается неплохой вид.       Фрэнку Арчеру, стоящему по правую сторону, начинает казаться, что и он, и Брэдли стоят перед Багровым словно дети, по очереди читающие стишки на школьном утреннике, оттого ему становится неуютнее с каждой проведённой здесь минутой. Руки его за спину заведены напряженно почти, взгляд — только на Кимбли, а Кимбли на него совсем не смотрит. Присутствие его, в отличие от полковника, ничуть не ощущается чужеродным, навязанным нигде не прописанными, оттого ещё более абсурдными, правилами.       — Разумеется, я очень благодарен Его Превосходительству за возможность быть восстановленным в звании, — гречишным мёдом сочится, знает ведь, когда и что нужно произнести, чтобы ненавязчиво, не в откровенную лесть удариться, а оказать почёт. Фюрер не дурак, конечно, но нет ничего, в чём Кимбли можно упрекнуть, к каким словам прицепиться, уличить во лжи. Он пользуется, даёт понять интонацией даже, позой, вызывающей ровно настолько, чтобы на самой грани балансировать с откровенным хамством — что считает Кинга Брэдли ответственным за ту работу, которую проделывает за него его подчинённый.       Взаправду, Арчеру хватает коротких подрагиваний чужих губ мимолётно, чтобы понять, кого именно Багровый алхимик благодарит сейчас.       — В таком случае, приступайте к работе, как только сможете, майор. Полковник Арчер Вас обо всём проинформирует.       Конечно же проинформирует — мысленно хмыкает он, и благодарит саму истину за то, что стоит чуть позади, там, где выражение его лица совсем не видно. Не имеет, впрочем, никакого значения — лицо его по-прежнему нечитаемая маска, — Фюреру невдомёк, что связывает его с Багровым, и тем лучше будет, если никогда не узнает.       — Уверен, полковник Арчер поможет мне полностью реабилитироваться, — вежливая улыбка завершает спектакль, состоящий полностью из провокационных обменов любезностями, одна другой приторнее и фальшивее.       Наконец-то! — Фрэнк Арчер ликует внутри себя, плотно стискивая запястье пальцами другой руки — Кимбли глядит прямо на него, и военный понимает: риск оправдан. Махинация с подменой государственных документов, перекладывание ответственности за происходящее недоразумение — обычные для него манипуляции, способы ведения подпольной борьбы, однако ни разу ещё он не заходит так далеко, как сейчас.       Пока Зольф Кимбли о чём-то переспрашивает — больше, конечно же, из желания показаться учтивым — Арчер слишком пристально следит за движениями его рук. Вряд ли кто-то — он думает — осудит, пальцы у Багрового до неприличного изящные, а если мысленно провести наверх, до самых ладоней, где клеймо алхимии смертоносной выбито, то можно ощутить почти физически обретающую постепенно плоть разрушительную мощь.       Интересно, всё-таки — тонкие полковничьи губы непроизвольно искусаны, разум его медленно плывёт, вопреки внутреннему контролю — насколько сильно у Багрового кожа рубцами покрывается и покрывается ли вообще. И можно ли, если коснуться случайно, намеренно ли, злоупотребляя положением начальничьим, подушечками пальцев выпуклые шрамы отследить, повторяющие точь-в-точь злополучное изображение алхимических кругов. Есть ли у силы, заключённой в нём, своё физическое воплощение, пусть и такое, из рубца на слое эпителия?       От этой мысли, безумной в своём течении, Фрэнк Арчер спасительно прикрывает глаза — стоит вновь открыть, перебегает против воли на чужие колени, и сердце его предательски гулко бьётся об рёбра.       Блядь — воскликнуть хочется, жизненно необходимо прямо сейчас уйти подальше от них, закурить нервно вне здания штаба, поймать такси и, приехав домой, попытаться уснуть задолго до появления Кимбли в полковничьей квартире. А ещё больше хочется ему упереться ладонью в крепкое колено, обтянутое бесстыдно задравшейся снизу белой штаниной. Это какая-то глупая насмешка, то, что Зольф Кимбли расхаживает в белом — на фоне солдат, сплошь одинаковых, потерянных в грязноватой синеве, яркое ослепительное пятно, немного пижоном выглядит, и галстук этот то ли намотать на кулак хочется до зуда в пальцах, то ли просто снимать аккуратно с жилистой шеи, воображая между тем, как Кимбли сам придушит его, жаром вплавляя отзвук его имени под ухом.       И ботинки эти на нём — тоже белые, из дорогой, на славу обработанной кожи, участок обнажённой ноги только выглядывает призывно под тканью, если осмелиться вниз глянуть, и Арчер смотрит, подмечая, что раньше подобными пустяками не был заинтересован. Не мялся на месте, как перевозбуждённый мальчишка, но сейчас ощущение чужой власти, такой же негласной, нигде не прописанной, ощутимой всё равно, окружившее аурой пространство вокруг Кимбли, заставляет полковника неслышно сглотнуть, отвлечённо погрузиться в фантазии, ему несвойственные.       Ноги у Кимбли красивые, не хуже рук — шальная мысль приходит, что он сам охотно уселся бы перед майором на колени, быть может, на его колени забрался бы — как позволит, как прикажет, нарочно усмехаясь тому, что Арчер ведётся легко, хотя рангом выше. А потом уже, позволения не спрашивая, забраться под дурацкие штанины прохладными ладонями, икры очертить — медленно мучительно — проверить, насколько он, Кимбли, вообще чувствителен, и, стоит интуиции Фрэнка Арчера буквально возопить о том, что да, чёрт подери, и Зольф, сила Зольфа, его природное начало на мгновение окажутся у Арчера в руках, подчинятся его воле, полковник впервые за вечер ощущает ноющую тяжесть внизу живота, жжение надоедливое между бёдер, жар, приливающий к щекам.       Готов поспорить в этот момент, что со стороны выглядит лихорадочно больным. Воистину только больной человек согласится иметь дело с Багровым алхимиком, а после невзначай кинуть к его ногам свою собственную безопасность — пусть куёт, пока горячо, железо его больных амбиций. В конце концов, Арчеру не претит участвовать в игре, даже если где-то там, наверху, появится вдруг сторонний наблюдатель, в то или иное время подёргивающий с гадкой ухмылочкой туго натянутые ниточки на полковничьих запястьях.       Он просит разрешения выйти в коридор, но фюрер, кажется, почти не обращает внимания, пока наконец, переведя пристальный взгляд единственного глаза, не спрашивает тихо:       — Вам нехорошо?       — Нет, — Арчер понимает: иного ответа Его Превосходительство не приемлет.       Его Превосходительство, будучи главой вооружённых сил Аместриса, приемлет только те ответы, которые ему выгодно услышать.       И очень странно порой думать о том, как так выходит, что всё-таки… Всё-таки фюрер кивает головой на дверь коротко, едва заметно, без привычного своего «вольно» — понятно и без формальностей, в чьих именно руках вся власть сосредоточена. Кто поводок потянет, и кто на поводке. Арчеру кажется, Кимбли лоснится пуще прежнего, пока он проскальзывает мимо, не оборачиваясь, закрывает бесшумно дверь за собой. От одной мысли только — Багровый смотрит, недолго хоть, но смотрит же, чёрт его дери, прямо ему в спину — полковника пробирает тремор, и сигарета, которую он кое-как вытаскивает зубами из полупустой пачки, распахнув настежь окно, ходуном ходит. Не поджечь с первого раза, пламя от зажигалки танцует из стороны в сторону, виляет воображаемыми бёдрами и, слышится непонятно как, откуда, смеётся над ним.       Фрэнк Арчер не настолько параноик и не настолько молод, чтобы удариться в беспамятство, но порой вожделение его — перед силой, перед самой стихией, покорно ложащейся в ладони, бесстыдно в замок сцепленные — куда сильнее логики, сильнее всех расчётов. Фрэнк Арчер знаком с Кимбли не так долго, чтобы всё о нём узнать, но этого достаточно, чтобы с горем пополам уживаться вдвоём в стенах полковничьей квартиры. Чтобы планы обсуждать и тактику, даже завтракать вдвоём, иногда в напряжённом молчании после бурных споров, едких комментариев и не всегда уместных замечаний, несколько чаще — под вечный вопрос Кимбли о том, куда в Арчера влезает столько дыма табачного. Оглянуться не успеешь — как-то раз говорит, а улыбается, скотина, безмятежно, мол, о погоде всё, о погоде размусоливает, и кофе тянет, Арчером же сваренный, и компания его всё равно полковнику необходима, приятна в той же степени, в кой осознание приходит его, Кимбли, важности — лёгкие отвалятся, новые не отрастут. Он тогда в ответ кривит уголок губ, отстреливается чем-то небрежно, уверяя между тем — здоровье его крепче, чем кажется на первый взгляд. Сам Арчер крепче, чем кажется, сильнее, жёстче. Стоит в эти моменты на Багрового глаза поднять только, чтобы понять — он так явно не считает, только не настаивает.       Отношения их дружбой не назвать с натяжкой даже, не назвать товариществом — так, кооперация, взаимовыгодная сделка, симбиоз, оттого полковника выбивает из колеи — почему тянет так, что ни вздохнуть, ни разозлиться в самом деле, и тянет так внизу, голова соображать отказывается.       Минуты тянутся, по ощущениям, часами долгими, но Зольф Кимбли выходит наконец, и Арчер отмечает в первую очередь, что дышать с ним гораздо легче, когда не задраны наверх несуразно-выглаженные по стрелке белые штанины. Однако он стоит прямо, подходит ближе, и разница в росте очевиднее становится, ещё длиннее, стройнее ноги смотрятся, так, что у Фрэнка дыхание — вон, словно в солнечное сплетение стукнули со всей дури, дым выходит мучительно медленно между неплотно сомкнутыми губами. Кимбли наклоняет голову набок вдруг, поправляет с небрежным изяществом воротник пиджака в тон брюкам, шляпу накидывает, прежде чем поинтересоваться:       — Без сигареты получаса не протянул, полковничек?       — Что, присоединиться хочешь?       Когда Багровый алхимик вырастает прямо перед ним, отодвигая от подоконника, глядя сверху вниз, глаза его, отливающие в синеву зимнего холодного неба, обезоруживают отсутствием злой насмешки.       — Я хочу поскорее вернуться домой и принять душ, а вместо этого чувствую, что состарюсь сейчас, пока буду ждать, что ты выкинешь уже бычок.       Арчер кривится, и тоже как-то совсем беззлобно, потому как злость его снимает, как рукой — зольфовой, на плечо крепкое положенной, пока никто не видит их, так и застывших рядом, словно сконструированное нелепо бездарным архитектором изваяние.       — Больше, чем в тюрьме за десять лет, не состаришься, подождёшь.       — Хамишь, Арчер?       По фамилии называет опять — почти что вдох, почти, если бы не примятый зубами сигаретный фильтр, туда-сюда нервно языком перекатываемый. Это лучше, конечно, дурацких прозвищ, искажённого нарочно звания, уменьшительно-ласкательное ко всему прочему (кто бы подумать мог, что сам господин майор таким ребячеством помышлять будет), но в воображении Арчера порой Кимбли вдруг по имени зовёт, не с целью уязвить, посмешищем выставить, а телом его придавленный, без пиджака этого, глаза мозолящего, даже без пижонских брюк, не менее пижонских туфель — обнажённый полностью, крупный, по сравнению с ним самим, не стонет во весь голос, лишь сдержанно похныкивает, ругается грязно матом, и Арчер-из-воображения неожиданно ловко может на тёплое бедро, в сторону отведённое, ногу прямо в ботинке поставить, не ощущая реальной температуры разгорячённого тела. Хочешь больше? — спрашивает, и кроме «так точно» ответа не принимает. Зольф-из-воображения знает правила игры. Он, сукин сын, не втянутым в неё чувствовать себя хочет, однако у Арчера на сей счёт взгляды иные совсем — он играет так, что весь, с ног до головы, в грязище, невидимой пускай на выглаженной идеально ткани мундина, и Кимбли хочет за собой потянуть, в пропасть.       Фантазии Фрэнка Арчера по-непристойному солдафонские, ни капли изящества, и вряд ли он в жизнь воплотит подобное. Вряд ли признается когда-нибудь Зольфу, что сам понять не может — хочется ли ему больше у его ног валяться, осыпая колкими поцелуями, или же чтоб Кимбли под его каблуком в напряжении, до капель пота, выступающих у виска, извивался гибко, пока полковник рифлёной подошвой возбуждённый, покрасневший от грубого обращения член придавливает к втянутому животу.       Не стоит думать об этом так, особенно по дороге домой, с самим субъектом постыдных фантазий рядом вышагивающим. Небрежен, настоящий денди, руки в карманы спрятаны, пиджак расстегнут, а менее элегантным оттого не кажется — Арчер искоса кидает взгляды то на кадык проступающий, ловя момент, когда Багровый сглатывает слюну, то на прямую широкую спину, то на выдающийся профиль с орлиным носом. Приятно себя испытывать на прочность, игнорировать нарастающее между бёдрами жжение, и мечтать о том, как с порога первым ванную комнату займёт, обольётся ледяной водой под душем, чтобы эрекция, необычно назойливая для мужчины его возраста, пропала без следа.       Хорошо хоть — Арчер сам себя одёргивает — что плащ форменный на нём — длиной в пол, брюки велики настолько, что при всём желании ничего под ними не разглядеть. Если бы, подобно Кимбли, игнорировал дресс-код в угоду собственной привлекательности, то пялился бы на него кто-нибудь не совсем с головой дружащий, как он сейчас опускает иногда взгляд на чужую промежность, очерчивает непроизвольно изгиб мускулистого бедра.       Первым в душ, как назло, всё равно уходит Зольф, с ним в такие моменты бесполезно спорить, и, если придётся, он Арчера легко за плечи выставит в коридор — тут много сил прикладывать не придётся, он широкий в плечах, но в остальном до смешного хлипким выглядит, если сделать скидку на жутковато выпирающий мощный костяк в местах соединения суставов. Ругаться с Багровым полковник смысла не видит, нет никакого желания, а тело его ноет ощутимо, в поясницу отдаётся пульсацией, ослабить возбуждение его необходимо ровно настолько, чтобы снова начать воспринимать майора — майором, соседом, собеседником, участником сделки, в конце концов. Арчеру проще уже свыкнуться с той мыслью, что он его, своеобразно, по-своему, начинает любить, как любит армию, как любит дело своей жизни, разговоры за чашкой кофе ранним утром перед поездкой в штаб — не той любовью, зудом отзывающейся в паху.       Уповая на то, что Кимбли ленно намывается, освобождая по крайней мере двадцать минут времени полковника, он всё ещё неловко, хоть с явным нетерпением, усиживается на кровати, касается собственного бедра с внутренней стороны только немного, кончиками пальцев: не так сложно представить, что эта рука принадлежит Багровому, у них обоих ладони прохладные, но Арчер не знает точно, каким был бы Кимбли в сексе, шлёпнул бы до звенящей боли, или огладил бы несмело, потому пробует примять настойчиво, почувствовать, как именно действуют руки, способные разрушать всё, чего коснутся. Вообразить, как расползается кровавым ошмётком нижняя половина его тела, не так трудно — Арчер звука не издаёт, не мычит, только крепко сжимает губы, тянется выше, чтобы накрыть спасительным холодом отвердевший член, неприятно потирающийся влажной головкой об плотную ткань. Если поторопиться, можно успеть одурело потереться ещё об неё, кончить поскорее и следом за Кимбли — в душ, смывать следы юношеского позора.       Арчер снова думает — Кимбли может на колени перед ним встать, большой, грозный в своём величии, между разведённых ног смотрится неплохо тоже, можно его по голове тогда погладить трепетно, в волосы тяжёлые зарыться. Покусать губу, удивительное дело, если Багровый его колени худые руками крепко обхватит, погружая член всё глубже, глубже в восхитительно горячий рот.       Думать так долго не стоит, потому как, покуда полковник занят размышлениями, хлопает неподалёку дверь, слышатся шаги босых ног по паркету, и Арчер, закатив глаза разочарованно, стискивает бёдра, вид делает, что просто сидит, а Кимбли, которого не может разглядеть, но способен почувствовать его присутствие спиной, забирается на кровать. Пахнет от него шампунем, немного мятой. Когда его рука, всё еще влажная, ложится на сведённое судорогой плечо, Арчер угадывает — на нём лёгкий халат, шёлк щекочет его через ткань рубашки.       — Смотри, пока не закурил, — Кимбли усмехается, довольный тем, что оказался дома наконец, придвигается будто специально ближе, вот-вот, возникает ощущение, подбородок на плечо положит, — Искупаться не хочешь пойти или уже сам справился?       — То есть? — недоуменно Арчер бровь вскидывает, а внутри него всё вопит — он что же, заметил его состояние? Когда? Как?       Кимбли до убийственного невозмутим, прижимается ближе сзади, будто случайно похлопывает по колену невинным жестом, но Арчеру достаточно и того, чтобы ноги его мелко задёргались, в попытке жалкой поймать случайное прикосновение.       — Когда ты дымил стоял, ты в ногу мне ткнулся до синяка почти.       — Чем?       — Членом, чем.       Молчание, длинной в несколько секунд. Кимбли идёт в наступление снова, и снова — осторожно, не то, чтобы давит, провоцирует. Странным начинает казаться в очередной раз, что ему подобный не пытается пробиться выше: кимблино упрямство, смелость — любой потолок прошибёт башкой чугунной, не постесняется.       — Правда ли, что от стресса, товарищ полковник, может встать? Или это фюрер на вас так действует, когда воспевает величие армии?       — Ещё чего, — Арчер ворчит, запас словарный, вообще-то, у него далеко не скудный, и при желании может он собеседника с такой силой заболтать, что хоть беги — вот Элрика убалтывает, у всех уши вянут, Армстронга, после смерти бригадного генерала Хьюза попавшего под его командование, тоже, а перед Кимбли весь запал исчезает вдруг, и чувствует себя полковник таким непроходимо тупым, что зубы плотно стискивает, до боли в челюсти, — Ты бы на себя смотрел лучше.       — А со мной-то что не так? — с наигранным удивлением, наивностью святой, за его спиной чуть сгорбленной Зольф Кимбли прикрывает театрально рот ладонью — жаль немного ему, что Фрэнк Арчер игры актёрской не оценит, вечно он, до мозга костей солдат, смотрит куда-то не туда.       — Ты специально его провоцировал? Так расселся, будто у себя дома, вместо того, чтобы…       — Чтобы что? — обычно Багровый не перебивает. Он холиваров не выносит на дух, но в этот раз куда жёстче, чем следовало бы, стискивает чужое колено — давай, полковник, возрази, что я не прав, — Благодарить, виляя хвостиком? Это, вроде как, твоя прерогатива, тем более, что фюрер, — голос его бархатом окутывает, и Кимбли прямо в ухо дышит, он не грубит, а чувствуется всё равно угрозой, нависшей над головой, — Ничего для меня не сделал. Называй, пожалуйста, вещи своими именами — мне тебя благодарить следует?       Что-то не даёт полковнику, обычно до безрассудства гневливому, слова сказать — да и понимает он, косой взгляд бросающий на изящные пальцы поверх собственной штанины, что вопрос скорее риторический, чем предполагающий конкретный ответ. Зольф, тем не менее, не соглашается с ним — мягким, обходительным, только кажется, по тому, как шелестит еле слышно, и дышит, можно ощутить, с улыбкой на губах, слишком ласковый обманчиво, чтобы уловить опасность ситуации да сразу отпихнуть от себя.       — Мне тебя благодарить? Сам, может быть, скажешь тогда, чего тебе хочется или дальше будешь комнатной собачкой Его Превосходительства притворяться?       До одури смешно из уст Кимбли обращение к фюреру звучит — не так, как произносят его служащие, среди которых сам Арчер: фальшью подчёркнутой, липкой гадостью, приторной, такой засахаренной, что с кожи рук отодрать хочется дегтярным мылом. Когда Кимбли говорит, подчёркнуто вежливо, не выражая интонацией истинного презрения, будто бы со стороны, вещи, многие из тех, которые Фрэнк Арчер принимает так, как требует того устав, начинают постепенно, через сопротивление пускай, становиться на свои законные места.       Неизменно, раз за разом, что-то в его маленьком мирке, прикрытом от внешних обстоятельств удобно сидящими на лице шорами, рушится в такие моменты — не всегда значимые, на первый взгляд, вроде тех разговоров по утрам, когда Кимбли, как сейчас, вдруг скажет что-нибудь, случайно якобы, а заставит смолкнуть, выйти за рамки привычного, ставшего обыденным в не менее обыденной жизни военнослужащего. Взаправду, Кимбли видит больше — через просвет ржавой решётки. Через окошко центрального штаба, в котором до недавних пор не работал больше. Арчеру понятнее становится и вместе тем страшно, потому что раньше Кимбли не касался так ощутимо, то ли в дрожь бросая, то ли успокаивая поглаживаниями.       — Если скажу, — наконец полковник отмирает, переставая казаться застывшим таким, даже сам кладёт ладонь поверх чужой, чем не на шутку — приятно, впрочем — удивляет Зольфа, — Оно тебя не оттолкнёт?       — Думаешь, что сумеешь чем-то меня удивить, после всего, что я видел?       Лёгкий стыд на короткое мгновение овладевает им, сконфуженным, почти заставляет отстранить руку, но Арчер пальцы крепче сжимает — да, Кимбли старше, опытнее, за плечами его Ишвар, годы заключения. Кимбли — не солдат по духу, всё больше по обстоятельствам. Армия не туманит его глаза, и если заглянуть в них, преодолевая иррациональный страх, чистое голубое небо увидеть можно. У Арчера глаза — мутные, неживые, словно плёнкой затянуты, кроме тех, наверное, моментов, когда он не на шутку разозлён. Тогда он настоящий, слабо, незаметно для других, вспыхивает гневом, подавляемым из последних сил.       Стыдно — не перед Кимбли, перед собой ему, полковнику, не мальчишке давно уже, стыдно, и по сравнению с этим стыдом, возбуждение, овладевающее им в малейшей попытке организма зацепиться хоть за что-то человеческое, воссоздать из ничего иллюзию привязанности, не кажется таким ужасным.       Сложно теперь ему сказать, не того ли, в самом деле, Зольф Кимбли ждёт: в полумраке комнаты, поворачиваясь к майору всем корпусом, Арчер не успевает разглядеть в его глазах неподдельное удовлетворение. Тогда даже, как вжимается впалой жёсткой грудью в чужую, влажную ещё после душа. Тонкий шёлк халата — единственное препятствие между их телами, маленькое недоразумение, через которое полковник может сухими костлявыми пальцами мышечный рельеф ощупать. Это совсем не так, как себя касаться по утрам в душевой кабинке, одеваясь на работу, раздеваясь с неё же — кожа у Багрового мягче, местами дряблая, но это, признаться, совсем его не портит.       Фрэнк Арчер, не встречая сопротивления, запускает ладонь под пояс халата, пробует на ощупь тёплый после ванной живот, и странное чувство, похожее на восторг, овладевает им: он мягкий, может даже в силу возраста, отсутствия физической активности. Осунувшийся после тюрьмы самую малость, он кажется ещё больше настоящим, правильным в своей естественности через незначительные эти особенности человеческого тела — аккуратно, словно боясь спугнуть, полковник проводит вдоль дорожки мягких чёрных волос, от пупка уходящих ниже, но прерывается вдруг, поднимая взгляд. Вовремя для того, чтобы увидеть, как Зольф улыбается ему, разомлевший, собранный пока ещё, ничуть себя не стесняющийся:       — Это всё, из-за чего ты так зажимался только что? — в такой неловкой ситуации алхимик не издевается над ним, хотя рот его трогает ухмылка, ладонь покровительственно почти в уложенные тёмные волосы заползает, чуть встряхивает — Арчера такое обращение, вообще-то, раздражает до чёртиков, однако не сейчас.       — Нет, конечно, — осмелевший чуть от невербального подбадривания, от того, как Кимбли свободной рукой ненавязчиво трогает его колено, не пошло совсем, без явной провокации, от того, как прельщает возможность наконец сделать то, чего ему самому нужно, необходимо сейчас и отчасти поразить этим Багрового, полковник придвигается ещё, глядит, не моргая, в глаза. Синее об синее стукается, вот-вот и треснет, но не успевает — поцелуем Арчер вплавляет нетерпеливый жар в ключицу, отодвигает учтиво лёгкую ткань в сторону, и запах чистой кожи дарит ощущение спокойствия. Он чувствует нечто похожее, в несколько раз преуменьшенное, когда в затяг курит в перерыв.       Чем-то пряным кожа Багрового алхимика пахнет, сквозь естественные запахи, ничем не перебиваемые — терпким грейпфрутом, должно быть, от шампуня. Волосы у Кимбли влажные тоже, гладить их получается не так совсем, как в воображении — ничего не осыпается мелкими прядками сквозь пальцы, тяжесть от воды ложится в руку, как влитая. Он может сжать, дёрнуть грубо голову майора назад, впиться жадно губами в подставленную шею, и ничего из этого не делает: это совсем не так, как если по согласию, молчаливому или нет, по взаимному желанию.       Арчер не пытается спросить — хочет ли Кимбли его, такого, отчасти потому, что не очень хочет знать ответ. Если бы не хотел — пытается себя успокоить — убил бы на месте, ни один моральный принцип не остановит. Мысль эта, наивная в своём проявлении, тёплым чем-то отдаётся внизу живота, в районе сердца — тоже, и полковник кончиком вздёрнутого чуть носа задевает очерченную линию острого подбородка, налёт щетины щекочет его правильно тоже, напоминая — Кимбли живой человек, не идол, не назойливая мысль, рождённая развращённым силой умом. Кимбли человек и в том, как сам запрокидывает чуть голову, тогда Арчер лёгкий поцелуй оставляет у кадыка, после ещё один — под ухом, кончиком языка водит, на влажные от слюны дорожки дует легонько, и сам, кажется, улыбается, как дурак последний, тому, что Багровый вздрагивает. Значит, он чувствителен всё ещё. Он всё-всё ощущает, острее, вероятно, чем сам Арчер.       Каждое действие, не вымученное, не заученное, скорее интуитивное, делает его сентиментальным. Уязвимым. Не правильным солдатом — таким же человеком, но он не чувствует себя таковым уже как десять лет. Он цепляется за Кимбли так, будто тот растворится вдруг, если ослабить хватку. Если не исцеловать плечо, подставленное под ласку. С первым стоном Багрового, глухим, хрипловатым, где-то в районе виска, Арчер лбом горячим утыкается в тяжело вздымающуюся грудь — сердце чужое стучит об рёбра, как его собственное, в унисон. Конечно же, Зольф может снова посмеяться над ним, бдительность потерявшим, выдавить своё «чего ты ждёшь?», но происходит вдруг то, чего Фрэнк меньше всего ожидает: ладони, смертоносные, безразличные к чужой боли, обхватывает его спину спасительным теплом объятий. В них нет отчаяния, нет презренной жалости — даже утопической любви. В них нечто большее, быть может, обыденное и вместе с тем непривычное, чего у Арчера в жизни нет. Он думает, что Кимбли — тоже всё интуитивно делает, ему неоткуда знать, как правильно, и может ли так случиться, что с ним, с Арчером, он тоже начинает учиться смотреть на свет, не жмуря глаз?       — Прыткий, — тихо роняет Зольф, без пошлой нежности, как факт говорит, сидя с ним в обнимку. Он тёплый и, понятно уже, возбуждённый не меньше — он обводит ладонью линию выпирающего позвоночника до копчика почти, и Арчер почти что сам стонет в полный голос. Клеймо алхимии, о котором он грезит столь часто, ощущается эфемерным чем-то на коже. Признаться, он цепенеет в извращённом удовольствии от мысли, что может разлететься брызгами крови, перестать существовать вовсе, но то, что эти же ладони так осторожно, смело вместе с тем, ласкают поясницу, полностью лишает возможности дышать.       — А тебе самому — приятно? — от вопроса Арчер не удерживается. Глупого, по сути, пугливого, для него несвойственного, и Кимбли, зная, что ему важно, кивает. Не кидается в пылкие объяснения, просто даёт понять — так и есть, подталкивает вниз несильно, чтобы лицом полковник прямо в живот уткнулся, сбивчивым вдохом обдал.       — Слабо верю, — глаза голубые у Зольфа сверкают едва уловимым огоньком, — Что такой, как ты, хочет получить так мало. Действуй, Фрэнк, как считаешь нужным, здесь некому осудить.       По имени зовёт, чёрт, впервые почти за их общение — это мелочь, а всё-таки какой-то новый уровень в их отношениях. Полковник Арчер себя полковником Арчером помнит, будто бы, всю жизнь — не помнит почти Фрэнком, это что-то далёкое, уже прошло, забылось, уснуло под крышкой гроба. С полным ощущением уверенности в том, что не пожалеет, военный покорно сползает ниже — позволяет даже в этот момент собой руководить. Воистину, приказы ему льстят, тем, что он, их выполняя, чувствует себя идеальным, исполнительным солдатиком. Ему так нравится ощущение собственной значимости, и постепенно вытесняет его нечто другое: пусть Зольф Кимбли тоже ощутит, что он — необходимое Арчеру звено. Арчер в бедро крепкое тычется, уже сползает на пол сам — на колени встаёт, а ладонями под халат забирается, чтобы ноги по всей длине огладить медленно, сверху вниз.       Упираясь в них, вопрошает взглядом — «можно? позволишь?» — раздвигает в стороны немного, чтобы губами влажными от волнения, смоченными слюной вязкой, оставить поцелуй на внутренней стороне бедра, мельком разглядывает стоящий колом член, и подобие страха, смешанное с волнением, пробегает по хребту: больше, чем он думает, шире в обхвате. Привыкший всё идеально делать, Арчер в некоторой степени сомневаться начинает, что управится, но с Кимбли нельзя понижать ставки, и Арчер в его игру втягивается охотно, гладит икры, ведёт языком мучительно медленно вниз, к коленям, ниже, пока щиколотку не начинает дразнить, то прикусывая кость, то прихватывая зубами кожи, то вдоль ступни ведёт губами и лижет дразняще чувствительное место между пальцами.       Впервые тогда, успевший, кажется, расслабиться полностью, Зольф выглядит удивлённым, что Арчера приводит в нешуточный восторг. Почти гордиться собой он может — получается, всё-таки, его, невозмутимого, растопить немного, выбить куда более отчётливый стон из чужой груди. Пока Кимбли всё пальцы напряжённо поджимает, комкает незаметно простыни под собой, за полковником наблюдая, он прогибается в спине, перекидывает чужую ногу к себе через плечо, чтобы ступнёй алхимик прямо в копчик упёрся, надавил посильнее, и тогда военный наконец приподнимается выше, на пробу языком ведёт по влажной головке, отодвигает пальцем крайнюю плоть, а смазка солоноватая немного мажется щекотно по губам, по языку, по внутренней поверхности щёк.       Минетов Арчер никогда не делал раньше, но он старается, полностью опирается не на опыт, как привык делать всё — на ощущения, на то, как Кимбли шипит нечленораздельно, называет вскользь грубым словом и вдавливает ногу в тощую спину до хруста. Кимбли, признаться, мало заинтересован в сексе, в отличие от таких, как полковник Мустанг, но на его счету множество любовников и любовниц, многих из которых он едва ли помнит по именам: всё чаще — лица, сливающиеся в конечном итоге в сплошную бесцветную массу. Фрэнк Арчер привлекателен не столько, сколько интересен для Кимбли, как человек — он ловит себя на том, что почти любуется им, нескладным, пока откидывает назад распущенные волосы. Столько искренней преданности в глазах он давно не видит, и понимает, что Арчер — не тот, застывший изваянием без тени эмоций — действительно умеет отдавать. И армии, и тому, кого сочтёт достойным. Он полезен, надёжен, Кимбли никогда не согласился бы на дружбу, которая не принесёт плодов в дальнейшем, пусть даже плоды эти представляют собой всего-навсего уверенность в завтрашнем дне.       — Довольно, — на удивление хрипло звучит кимблин баритон. Арчер не сразу осознаёт, что голос принадлежит Багровому, и когда Кимбли сам твёрдой рукой отстраняет его от себя за волосы, вынуждая с характерным хлюпаньем выпустить разбухший член изо рта, лицо полковника до нелепого раскрасневшееся, взгляд плывёт от влечения, вкупе с осознанным желанием продолжать игру на двоих — алхимик разглядывает его задумчиво, довольно наклоняет набок голову, обводит оценивающим взглядом пылающие от усердия скулы, — Хочешь больше?       — Да, — вообще-то, Фрэнк Арчер старше по званию, но чуть не добавляет злополучное «сэр» — Кимбли рождён быть лидером, и полковник запоздало думает о том, что временная, формальная власть его над майором мало что значит. Зольф Кимбли, лощёный, красивый настолько, что от своеобразной красоты его у Арчера начинает темнеть в глазах, позволяет ему владеть ситуацией ровно до того момента, пока сам не захочет взять всё в свои руки. Он знает лучше других — Арчеру нужно чувствовать контроль, нужно отдавать приказы, вести за собой, знать, что никто не поставит его на колени. Когда Арчер становится на колени сам, без погон на плечах, без формы почти, не считая безобразно больших ему брюк, Зольф хочет безграничного доверия.       Пока Фрэнк Арчер разомлевший, еле владеющий бездумным желанием коснуться бесстыдно собственного члена, ослабив боль от эрекции, стоит на четвереньках, глядя снизу вверх, Кимбли ногой пихает его несильно в грудь, на спину опрокидывает — это не так сложно, оказывается. Полковник легче, чем выглядит, и особенно забавно смотрится лежащим на спине, с выбившимися из причёски прядями волос, с надорванным дыханием, судорожно сводящим и разводящим тотчас бёдра, будто в попытке мастурбировать без помощи рук.       — Надеюсь, ты не считаешь это унижением, — со знанием дела, Багровый пальцами ноги упирается в чужую промежность, не выдерживает и щупает безобразно торчащие тазовые кости — без одежды полковника видеть становится тревожно даже, видимо, стоит переложить его в кровать, но сначала подразнить немного всё-таки, — Мужчина вроде тебя, достигнувший таких высот в твои-то тридцать лет, не станет выглядеть жалко даже в позе раком.       — Двадцать восемь, — хныча, Арчер поправляет — еле держится, чтобы под касание ноги не подставиться, а спину выгибает из всех сил, бёдра раздвигает широко. Он реагирует на каждое слово Кимбли — Кимбли знает, что его порадует, знает его одержимость собственным достижениями. Он знает о нём очень много.       — Двадцать восемь, — повторяет Кимбли, поправляя себя.       Пока взгляд Арчера направлен на него, полный немой просьбы, Багровый с небреженым изяществом ослабляет пояс халата, стаскивает с себя, и кожу его обнажённую, без шрамов, чистую, словно полотно, окутывает мягкий приглушённый свет прикроватной лампы. Вид стоящего члена, ничем не прикрытого, вынуждает Арчера шумно сглатывать, ёрзать спиной по дощатому полу, скороговоркой, стыдливо по-прежнему, выпрашивая продолжать.       — Погоди, красавец, — Кимбли тихо смеётся — прыть Арчера, на контрасте с тем, каким он кажется при первом знакомстве, воистину поражает, веселит совсем чуть-чуть, — Забирайся на кровать и раздевайся, мы не будем делать этого на полу.       — Какая разница? — когда Фрэнк хрипит, его голос звучит ещё более странно, чем у Зольфа — привычка слишком много курить играет против него.       В самом деле, он возбуждён до такой степени, слишком долго скрывающий свои потребности, что выглядит готовым трахаться где угодно, с наспех стянутыми штанами, болтающимися надоедливо у лодыжек, но Кимбли качает головой, помогая встать на ноги, на мгновение прижимает к своему телу, позволяет прочувствовать его жар:       — Тебе самому будет куда приятнее вспоминать свой первый раз, если всё произойдёт по-человечески. Раздевайся, — до того, как обомлевший, путающийся в штанинах полковник начинает стаскивать с себя одежду, алхимик берётся помогать ему: рубашку кладёт на тумбочку, брюки тянет вниз вместе с бельём, отмечая про себя, что не ошибся — худой, безобразно худой. Не хрупкий, у него достаточно крепко сколоченный костяк, прямые плечи, широкая грудная клетка — едва ли выйдет воплотить первоначальный план с излюбленной Кимбли миссионерской позой. Раздавить Арчера своим телом в его планы не входило.       Заметив, как полковник старается глядеть в сторону, нервно теребя запястье с недовольным видом, Багровый укладывается на спину перед ним, нарочито демонстрирует себя и похлопывает аккуратно собственное бедро:       — Не время зажиматься, иди сюда, — брови его ползут вопросительно вверх, потому как полковник недоумённо моргает, весь вид его спрашивает — зачем? — Смелее, не укушу.       Арчер мнётся не слишком долго для человека, который вечно опасается чего-то. Даже забирается сам на кровать, седлает бёдра и всё ещё вопросительно вниз глядит — слишком велик соблазн потереться головкой члена об чужой живот, он себе это удовольствие позволяет, и Кимбли, заместо того, чтобы расфыркаться брезгливо, выдаёт смешок. С поощрением гладит обнажённую спину.       Не зря он позу выбирает именно эту — так удобнее рассматривать самому, дать себя в ответ рассмотреть. Хочется ему, чтобы Арчер быстрее привыкал к главному принципу алхимии, применял в итоге во всём, не будучи алхимиком, впрочем. К тому же, снизу вверх смотреть вообще удобно — и себе дать отдохнуть немного, и полковнику чувство условной власти презентовать, он не откажется руководить процессом, даже если начнёт смотреть куда-то наверх, лишь бы не думать о том, как и кто его разглядывает. Не так плох, как кажется — приятно удивляется Зольф, неспешно пальцем нажимает между ягодиц, в ответ прилетает ругань, какую только в армии услышать можно, своё всё, хорошо знакомое — не очень складный, зато пропорциональный, немного давит худая задница на ноги, не настолько, чтобы до синяков.       Есть в его этой худобе один явный плюс: пальцы Багрового легко проскальзывают, это непривычно горячо, узко, в остальном фаланги не встречают особых препятствий. Он думает мельком, что может не возиться долго, Арчер только спасибо скажет, но в угоду себе действует медленно. Сила — не то, что ему хочется применить сейчас.       — Поможешь? — просит тихонько, шёпотом почти, чтобы заинтересовать, отвлечь от жадной попытки воздух заглотить, словно рыба, выброшенная на сушу, — Просто чуть опусти бёдра, не так уж сложно, правда?       Ну уж с таким он справиться обязан — про себя усмехается, отмечает, что, если правильно направить, полковник двигается сам на нём, через мучительные несколько секунд насаживается на член, и слюны всё ещё недостаточно, чтобы обеспечить комфортное скольжение. Он умеет терпеть боль, Кимбли хорошо понимает, восхищается в некоторой степени — он сам никогда не скулит побитой собакой, не жалуется ни на что. Арчер точно знает, на что шёл. Знает, с кем связал себя отношениями.       Кимбли хорошо, он глаза прикрывает, и Арчера ведёт от этого сильнее. Силу обуздать чужую, на поводу идя, ему нравится не меньше, чем себе подчинять — как в самых смелых своих фантазиях, требовательно хватает чужую ладонь, на собственную шею кладёт. Пальцы Багрового сжимаются вокруг так правильно, так естественно, в конце концов, что Арчер стонет хрипло — ладонь, кажется, греется об его кожу, выходит представить, как накаляется на ней алхимический круг.       Полковник сам крепко сжимает горло Кимбли, лежащего под ним, обеими руками: трепет, разрушительная мощь под ним, доверие до самого абсурда. Если сильнее сжать, удушит, но Арчеру так нравятся жестокие игры, что плечи его дрожат от восторга — они оба не переходят грань.       — Умница, — стоит Кимбли первым излиться в жаркое нутро, прочувствовать, как стенки прямой кишки сплошь семенем измазаны, он хвалит, гладит впалую щёку, свободной рукой стискивает налитый кровью член, с интересом наблюдая — сколько времени полковнику понадобится, чтобы достичь оргазма.       Молодцом держится, мотает головой, весь содрогается, как он удара током. Под самый конец Арчера ломает настолько, что он срывается на крик, а колени его сжимаются вокруг бёдер Кимбли с такой неожиданностью, с такой силой, что он охает удивлённо. К отверстию уретры Багровый плотно палец прижимает в самый подходящий момент, и оргазм получается сухим, ноги полковничьи дрожат так, словно он в припадке бьётся весь.       — Прекрасно, — комментирует минутой позже Кимбли, когда Арчер, обессилевший, лежит на нём, расстрёпанный, хрипло восстанавливающий сбитое дыхание. Ладонь алхимика в волосах путается, должно быть, это вдвойне приятно после секса, небольшим, но приятным бонусом после тяжёлого рабочего дня, — Понятно теперь, почему фюрер так тебе доверяет.       — Да иди ты, — Фрэнк Арчер ворчит беззлобно. Улыбка, слабо тронувшая его искусанные губы, позволяет Кимбли убедиться в том, что полковник доволен результатом.