Астрономически

      Вдох, выдох.       Вдох.       Медленно.       Звон в ушах потихоньку умолкает. Осторожно, наощупь, Тина возвращается в реальность, выхватывая взглядом предметы вокруг себя. Брошенные в угол кроссовки грязно-белым пятном напоминают про кровавые мозоли от босоножек, и она морщится, спешно переводя взгляд на закатившийся под стул консилер. На столе, у зеркала, разбросано столько баночек, бутыльков, коробочек и спреев, что кажется, на лице не хватит места, чтобы вместить их все. Однако, ее визажисты раз из раза доказывают обратное.       Вдох.       С дивана выглядывают скомканные джинсы и кардиган, и мысль, что за подобный беспорядок дома она бы отчитывала сына, якорем тащит ее на поверхность.       Выдох. Вдох.       Мир вокруг нее расширяется до нормальных размеров.       Ощущения. Они тоже приходят постепенно, словно слайды немого кино сменяются один другим.       Холодный пол под ладонями кусает нежную кожу, а дерево двери за спиной — слишком твердое. Она чувствует его каждым позвонком, что впечатался в нее стальными лезвиями. Боль растекается по хребту, оставляя лишь гадать, сколько она так просидела, не двигаясь. Ноги привычно ноют, волосы тянет десятком невидимок, и она трясущимися руками безуспешно пытается расплести прическу. От спертого воздуха крохотной коморки душно. Но грудная клетка равномерно расширяется и опадает, а это значит, что приступ позади, хотя изо рта все еще вырывается прерывистый хрип вместо ровного дыхания.       Пройдет.       Звуки возвращаются последними. Выныривая из кромешной тишины, как из вакуума, они по чуть-чуть набирают громкость. Голоса модераторов за тонкой перегородкой кажутся почти оглушительными. Из главного зала еще доносятся басы музыки, что отдаются противным звоном в ушах и пульсацией где-то под сонной артерией.       Сердце заходится в бешеном ритме.       Несмотря ни на что, дрожь по всему телу тоже никак не унимается. Гравитация придавливает ее к бетону, и Тине чудится на минуту, что кто-то подкрутил значение силы тяжести. Дурацкий был бы пранк.       Она безуспешно пытается вспомнить ее значение и уроки физики в школе, лишь бы не уступать очередной волне паники, что приходит с порцией свежих воспоминаний.       С тихим стоном она прикрывает глаза.       Нельзя было поддаваться его безумию. Нельзя было его целовать. Господи, да о чем она только думала?       Она пропускает волосы сквозь пыльные пальцы и притягивает колени к груди.       Она предпочитает не зацикливаться на названиях.       Из ее словаря с недавнего времени исчезли «друзья» и «панические атаки». В него добавились неопределенные пожимания плечами и «эти долбаные приступы». Потому что друзья не раздевают друг друга взглядами, а панических атак у нее до того же недавнего времени не было.       Потому что друзья, блять, не целуются.       Оттого она отчаянно убеждает себя, что один поцелуй ничего не значит. Говорит, что она не хотела его — прямо там, в его гримерке, на продавленном кожаном диване. Что ей не хотелось, чтобы его руки исследовали каждый миллиметр ее тела, поспешно стягивая чертово платье. Что, наконец, она просто поддалась порыву, эмоциям, что она бы ни за что не повторила этого, что это совсем, совсем ничего не решает.       Синий экран загорается, разрывая пронзительным писком тишину и заставляя Тину вздрогнуть. Дрожащими руками она нашаривает его в складках платья, которое явно не предназначалось для того, чтобы сидеть в нем на обшарпанном полу.       Сбрасывает звонок.       «Один пропущенный вызов от: Дракула», — не в тему радостно оповещает ее мобильный и тут же разрывается новым входящим.       Сердце уходит в пятки.       От неожиданности Тина роняет телефон на бетон и ругается под нос. Она вновь поспешно нажимает на красную кнопку, в этот раз сдвигая бегунок беззвучного режима вниз, и только тогда вздыхает, отбрасывает его от себя и, откидывая голову назад, вновь прикрывает глаза.       От второго неосторожного удара по экрану ползет белая паутинка трещин. Разламывает ее последние надежды на тихую капитуляцию.       Женщина уговаривает себя не обращать внимание на назойливую вибрацию. Не принимать звонок. Делать вид, что ее не существует вовсе.       Играть на его нервах.       Но, боги, как ей хочется, хочется, хочется... Ее тянет к нему. Словно гравитация невидимой нитью связывает их, причиняя физическую боль расстоянием и запертыми дверями. Вырывая сердце, опутывая его крепче, стягивая тугим узлом и запихивая, как попало, обратно в измаянную грудную клетку.       А дальше — что хотите, то и делайте.       Живите теперь так.       Она даже не поняла, когда все пошло не по намеченному ранее плану. Да ей и не интересно. (На самом деле, очень даже.) Важнее было теперь разобраться, как повернуть обратно, в привычное русло.       И можно ли плыть против течения?..       Знакомые шаги заставляют лихорадочно завертеть головой, проверяя, повёрнут ли ключ в замке. Запоздало отмечает, что изучила его походку вдоль и поперек и недовольно поджимает губы. Ручка дергается, но не поддается, и Тина с облегчением выдыхает. Видеть его сейчас — выше ее сил.       Сил совсем, казалось бы, не осталось.       Остались миллион неотвеченных вопросов, гул в голове и плотный туман неопределенности.       Три решительных стука в дверь отдаются тупой болью в спине и затылке, и Тина резко втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы. Осторожное «Тин?» разбивает ее хрупкое равновесие напрочь. Оно осыпается на пол, больно царапая голую кожу рук мурашками.       Она упрямо игнорирует мужчину.       — Тина! Нам нужно поговорить, — стоит на своем Дан. Она не отвечает, с замиранием сердца уповая на то, что ее трюк все-таки удастся, и он уйдет. Но он не сдается, и в следующую секунду ее мобильный на полу вновь разрывается предательской вибрацией. Она улавливает тяжелый вздох. — Я слышу твой телефон, — пеняет он. Его голос звучит почти укоризненно. — Открой, Тин!       Она прикрывает глаза ладонью и массирует переносицу пальцами.       И хоть вибрация айфона выдает ее с головой, она не опускает руки. Держит осаду, будто гримерка — ее крепость и последнее пристанище, за которые доблестные рыцари погибали эскадронами. И она ее, тоже, просто так не отдаст. Она зажимает рот обеими руками, вкладывая в оборонную стену еще один кирпичик.       Но Дан — тоже не вчера родился. Дан знает, как вести осаду воздушных замков.       Дан предпринимает вторую попытку:       — Я знаю, что ты там, слышишь? Я погорячился, но... — останавливается, будто подбирает нужные слова. Не находит. Выбирает банальное. — Пожалуйста, открой, — тише говорит он, наваливаясь на дверь всем телом. — Пожалуйста.       — Ты ведь тоже это почувствовала, — прибавляет он почти беззвучно после паузы.       Но она слышит.       И она чувствует.

* * *

      — Роман, значит? — Тина, нахмурившись, сверлит его недовольным взглядом. Она стоит, прислонившись плечом к косяку, все в том же сверкающем платье, и ищет его глаза в зеркале. — Ты с ума сошел?       — Не понимаю, о чем ты, — тянет он, не в силах скрыть довольную ухмылку.       Она слишком предсказуема в своем возмущении. Упирает руки в боки, поджимает губы и слегка наклоняет голову к плечу:       — Ну, вот, кто тебя за язык тянул? — упрекает недовольно.       Дан пожимает плечами.       — Не я задал столь компрометирующий вопрос, малыш.       Он разворачивается к ней лицом, садясь на невысокий столик для грима. Улыбается, как ни в чем не бывало, а ее это буквально за секунду выводит из себя.       Она фыркает:       — Ты просто невыносим, Балан! — и всплескивает руками, отлипая от косяка. — И я просила не называть меня так.       — Как, малыш? — наигранно-невинно интересуется он, нарочно выделяя голосом последнее слово, но Тину словно кто-то подменил, и она не настроена дурачиться. Она закатывает глаза и раздраженно фыркает, разворачиваясь на каблуках. Он совсем не ожидал такой реакции. — Ладно, ладно, Тин, я же шучу, — Дан поспешно ловит ее за запястье в самых дверях, — прости. И за «роман» прости, — говорит он быстро. — Подожди.       Она отдергивает руку, будто обжегшись, но все же останавливается. Когда женщина оборачивается, на ее лице — целый спектр эмоций: от злости и досады до абсолютного возмущения. Она мысленно считает до трех, громко вздыхает и устало трет переносицу.       — Я не понимаю, тебе доставляет какое-то садистское удовольствие выводить меня из себя? — наконец, интересуется она: ровно, будто спрашивает, какая сегодня погода.       Погода, к слову, в Киеве сегодня отличная, но настроения ей это не прибавляет.       А он с трудом сдерживает очередную ухмылку. Ведь ему, действительно, нравится, когда она злится. Когда она показывает свои истинные эмоции, те, что никогда не сыграешь на камеру. Те, что не присущи поп-диве, Королеве, народной, или как там еще ее величают, клича на сцену. Те, что может позволить себе лишь девочка Тина, и то — за закрытыми дверями, когда ее не видит ни одна лишняя пара глаз.       Но признать это вслух — все равно, что самолично пустить себе пулю в висок.       — Не знаю, с чего ты это взяла, — отнекивается он, делая пару шагов ей навстречу.       В голову ударяет ее не то парфюм, не то присутствие.       Легким движением он подталкивает ее к стене, ладонями упирается в шершавые обои по обе стороны от ее плеч и смотрит исподлобья, наслаждаясь ее смятением. Она пару секунд ловит ртом воздух, напоминая ему выброшенную на берег рыбу. Забавная.       — Что ты творишь? — возмущается она запоздало, когда вновь обретает дар речи.       Дан пожимает плечами:       — Пытаюсь поговорить, а не играть в «догонялки».       Прожигает взглядом, включая режим «ловеласа». С удовольствием подмечает, как ее щеки предательски розовеют.       — У тебя странное понятие термина «разговор», — рассеянно огрызается она, чувствуя себя совершенно беспомощной. И это лишь сильнее распаляет внутри нее огонь негодования.       Она мотает головой из стороны в сторону, пытаясь зацепиться взглядом хоть за какую-то лазейку. А он все отвлекает ее разговорами, силясь вывести на чистую воду.       Он вполне искренне интересуется:       — Почему ты сердишься?       Не для того, чтобы выбесить ее еще больше, а потому что, на самом деле, интересно.       — Из-за «романа»? — предлагает она как что-то совершенно очевидное.       Не_очевидное.       Неправда.       Он по глазам видит.       — Я извинился, — стоит он на своем. Вопрос остается без ответа.       — И я это очень ценю, — ядовито отвечает она, все еще чувствуя раздражение, захлестывающее ее с головой. — А теперь отойди, будь добр.       Дан, конечно же, и не думает двигаться с места. Он смеется, а у нее невольно подгибаются ноги от низких ноток и дыхания, что щекочет ее висок.       Она хмурится, подменяя эмоции, как карты.       Она врет. Он это знает. Он успел изучить ее за прошедший год лучше, чем ей того хотелось бы. И он с уверенностью может сказать:       его провокационные ответы на Катины провокационные вопросы — причина лишь ее недовольства;       его способность выбить ее из колеи до дрожащих коленок — истинная причина ее злости. Не на него — на саму себя.       Но достается раз из раза именно ему.       Просто за то, что видит эту девочку насквозь.       Защитный механизм в действии.       И они оба не понимают, что происходит. Еще полчаса назад они смеялись, играя с огоньками гирлянд на сцене. Еще три часа назад они, со счастливыми искрами в глазах, дорабатывали выступление на генеральном прогоне, не замечая ни работников сцены, ни пытавшегося достучаться до Тины Орлова. Тот что-то вещал про расписание, гримеров и какую-то Олю, а она отмахивалась от него, как от назойливой мухи. Еще несколько дней назад она будила его посреди ночи, чтобы поделиться сумасшедшими идеями, что не могут подождать до рассвета, и поплакаться по поводу застрявших меж странами платьев.       Теперь же ее глаза мечут злые молнии, а он не знает, что еще сказать, чтобы вернуть их беседу в проторенную колею.       И он уже не уверен, что этого хочет. Поэтому делает все ровно наоборот.       — Еще не устала бегать от меня?       Дан мурлыкает ей почти на ухо, а она вздрагивает, как от удара. Будто бы ей неприятно. Будто бы сама не устала обманывать: себя — и его.       — Не знаю, о чем ты, — его же словами отрезает она, пытаясь выпутаться из его рук. — Пусти, мне нужно идти. Дан.       — Неужели?       Тонкие ладошки упираются ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Конечно же, безрезультатно.       Она теряется. Зверек, загнанный хищником в угол клетки.       И никуда теперь не деться.       Она пытается бороться с подступающей волнами паникой и дышать глубже. Не думает наперед, что «дышать глубже» — это плохая идея, когда мужчина находится в десяти сантиметрах от нее и сканирует ее глазами сверху вниз. А ее грудь сжата откровенным корсетом тугого платья.       Очень плохая идея.       Какой постыдный просчет.       Тина чувствует, как багровеют кончики ее ушей. Сжимает кулаки, впиваясь длинными ногтями в ладони, и прячет растерянный взгляд.       — Просто, — начинает она, не прописав наперед сценарий намечавшейся тирады. Она заминается, ища хоть какой-то аргумент. А Дан пытливо разглядывает ее, будто нарочно не желая встревать в ее лихорадочный поток мыслей. — Не смей так больше делать, — находится, наконец, она спустя несколько ударов сердца. Сама не понимает, о чем конкретно просит. Не говорить, что у них роман? Или не стоять так близко? — У меня Веня уже интересуется...       — Боишься, что сын увидит, что мать снова влюбилась без памяти? — изгибает мужчина одну бровь.       Он хоть и ожидал, но не успевает перехватить ее руку. Воздух разрезает звонкий звук пощечины, а его щека теперь сравнима по цвету с ее ушами. Изящный отпечаток пальцев с массивным кольцом жжет кожу.       Еще одна очень плохая идея.       Он впивается в ее губы грубо, без предупреждения и без единого намека на нежность. Мстит за саднящую щеку, а еще — за театр на двоих, в который она заигралась. Он целует рвано, жестко, и ничерта не так, как сам не раз представлял в своих же наименее скромных фантазиях их первый поцелуй. Разбивает нижнюю губу в кровь, тут же чувствуя металлический привкус.       Но к его величайшему удивлению, Тина отвечает. Не успевает он отстраниться, как чувствует две ладошки на своей шее, притягивающие его обратно.       Конец спектакля. Занавес.       Полный аншлаг.       В его цепи — КЗ, и искры во все стороны.       Не успевая отвечать на ее требовательные поцелуи, он опускает руки на тонкую талию, комкая в ладонях струящуюся ткань платья. Он прижимает ее к себе сильнее, приподнимает по стене — вверх, окончательно лишая путей отступления. Исступленно прикасается немеющими губами — к ее почти до потери сознания.       От его пальцев на ее бедрах завтра появятся синие пятна, но Тина сейчас об этом не думает. Тина вообще ни о чем не думает, у нее отключило мозг, будто кто-то вырубил свет одним нажатием кнопки.       А еще, кислорода вдруг становится ничтожно мало на двоих, и она откидывает голову назад, неистово хватая ртом воздух. Взглядом цепляется за потолок, и пальцы замирают в его волосах, леденея за долю секунды.       Сердце уходит в пятки.       Что она творит?       — Стой, — в перерыве между рваными вдохами сипло шепчет она, пока его губы находят ключицы. — Стой, Балан! — громче повторяет она и стучит по его плечу раскрытой ладошкой.       И он улавливает в ее голосе панические нотки. Останавливается, краем сознания отмечая, как неестественно неподвижно вжалась Тина в стену за ней, и затуманенным взглядом скользит по расширенным от страха глазам.       И пока Дан старается понять, что же все это значит, она видит в его замешательстве шанс. Она ныряет под его руку, выскальзывает из объятий и пулей вылетает из комнаты до того, как он сможет все осознать.       Мужчина приходит в себя резко, словно выныривает на поверхность, и теперь он хватает ртом спертый воздух, которого вдруг в небольшой комнатке стало катастрофически мало. И теперь он смотрит, как она, переходя на бег, скрывается за поворотом в кишащем людьми коридоре.       — Тина, подожди!       Бессмысленный, право, оклик, когда огненный вихрь волос уже давно исчез из поля зрения. Модераторы удивленно оглядываются на растрепанного артиста.       Дан со стоном проводит рукой по лицу, смазывая убийственно-алые отпечатки помады, и прислоняется лбом к холодной стене.

* * *

      У нее стадия отрицания.       Ее улыбку «выключает», когда выключают камеры, и до этого плавные движения становятся рваными и резкими. Скованными. Она вбивает себе в голову слово «нет», выколачивая из нее скромное «может быть?». Она напоминает самой себе про сына в тысячный раз за день, лишь бы не поддаться на мольбы низким голосом за тонким ДСП двери.       Ее манит к нему магнитом.       И она злится, и боится, потому что не хочет признаваться самой себе:       он прав.       Он, блин, прав, а она опять — неуклюже — уходит от проблемы. Потому что Тина Кароль не умеет сбегать от проблем, она босс, который привык их решать. Но, кажется, пора начинать учиться.       Она слышит шелест руки по гладкой поверхности и тихий удар раскрытой ладонью прямиком над ее макушкой.       — Ти-ин, — зовет он еле слышно, отгоняя от нее воспоминания, как мираж.       Она прикусывает губу, не давая сорваться предательскому «да».       — Давай, наконец, поговорим, как взрослые люди.       Вполне разумное предложение: на первый лишь взгляд.       Но Тина мотает головой с такой силой, что перед глазами все плывет.       Она закрывает уши руками, закрывается от всего мира. Не слышать, не видеть. Не решать эту проблему сейчас. Не признавать даже намек на ее наличие.       Ее нет.       Нет.       Она не замечает вторую пару шагов, прошуршавших к ее импровизированной баррикаде мгновение назад.       — Ищешь Тину?       Женщина вздрагивает от голоса Палача, что резко меняет полярность их беседы. Даже через перегородку она чувствует, как напрягается Балан.       Не ошибается.       — Нашел уже, — грубее, чем собирался, отвечает он, резким жестом указывая на запертую гримерную.       Она знает, что указывает. Она уверена в этом так же сильно, как и в том, что замок ради него сегодня не откроется.       Шорох одежды оповещает о том, что мужчина нехотя отлипает от двери и одергивает сценический пиджак, стараясь не сорваться от нахлынувшей досады. Отчего-то неожиданное появление Тининого вездесущего друга выводит больше, чем вся эта нелепая ситуация вместе взятая. Отчего-то ему кажется, что он был близок к тому, чтобы маска Снежной Королевы спала, а ледяной замок открыл Каю свои врата.       У него бы точно получилось сложить долбаное слово правильно. Не «вечность». То, другое. И ему нахер не сдались бы ни весь свет, ни пара злосчастных коньков.       И он понимает, что сам наступил на эти грабли. Поторопился. Она не была готова, а он поторопился.       Охренеть, как все просто.       Охренеть, как это, одновременно, сложно.       Он бурчит под нос что-то очень похожее на «придурок» и качает головой, сжимая и разжимая кулаки.       — Ты чего? — удивляется Паша приступу его самобичевания.       — Ничего, — рычит Дан раздраженно и вдруг с силой вписывает кулак в дверь, впечатывая дерево в Тинин позвоночник еще крепче. — Сука, — не сдерживается он, теряя, наконец, последнюю каплю терпения.       — Эй! — слышит она возмущенный оклик Орлова. Ее доблестный рыцарь в очках и дизайнерских туфлях, как всегда, на страже ее чести и достоинства. — Ты с цепи сорвался? — кричит он вслед удаляющимся шагам.       А Тина с силой закусывает костяшки пальцев, задавливая нервный всхлип и стараясь не придать этому слову значения.       Потому что ей должно быть все равно.       Ее не должно волновать его мнение.       Ей вообще до лампочки на его психозы.       Больно.       Он бросает четыре буквы метко, как последний снаряд, остававшийся в запасе. Как на поражение. Без «как».       Намеренно. В самое сердце.       И чтобы наверняка.       Прерывистый вздох опаляет тыльную сторону ладони. Истерика откладывается на «потом», задвигается в дальний ящик под ворох уже пережитых.       — Тин? — на всякий случай окликает ее Паша, прекрасно понимая, что никакого ответа он, как и предыдущий вопрошающий, не получит. Тину Паша знает, как свои пять пальцев.       По ту сторону он еще что-то говорит про встречу, вызов водителя и что ему нужно бежать, но она пропускает его сумбурные речи мимо ушей.       Сидит все в том же неудобном положении, спиной — к двери, пока тело не затекает окончательно, а поясница не начинает предательски ныть. Только тогда Кароль, наконец, отмирает.       Она аккуратно и медленно, скрипя зубами от тупой боли, поднимается, «на автомате» расправляя помятое пыльное платье. Щеки стягивает от высохших слез, и она запоздало удивляется, тщетно пытаясь найти в памяти момент, когда она плакала.       Память упрямо подводит, и Тина оставляет эту затею, скрепя сердце признавая поражение.       Она оценивающе вглядывается в собственное отражение и не узнает бледную женщину, стоящую перед ней в тусклом свете импровизированных софитов вокруг зеркала. Стирает красивую маску куклы с остервенением, с размаху бросая использованные салфетки в урну. Стягивает волосы в неопрятный пучок на макушке, со стоном облегчения снимает успевшее впиться в ребра корсетом платье и меняет неудобные шпильки на истоптанные километрами кроссовки.       Ее глаза — красные от не смытого средства для снятия макияжа и накатывающих снова слез, что она последними силами сдерживает, не давая выплеснуться наружу неконтролируемым потоком. Она устало опускается на диван, наощупь находит телефон и до крови кусает нижнюю губу.       Пара лихорадочных кликов на небольшом экране, оплата в одно касание — слава богам инженерии, — и билет на ближайший рейс у нее «в кармане».       Подальше отсюда.       Ее подгоняет невидимая сила: бежать, не оглядываясь.       Ее тянет назад та самая нить, от которой ей нужно узнать, как избавиться. Жизненно необходимо. Она доставляет уже давно забытый дискомфорт под ребрами, о котором Тина вообще-то не просила.       Ее тащат вниз в ее личный ад из ярких картинок воспоминания о его пальцах на ее коже, ее ладонях — в его руках, его губах, украдкой прикасавшихся к виску...       Стоп.       Тина трясет головой, прогоняя преследующие ее образы, и беспощадно запихивает дорогущие платья в спортивную сумку. Туда же летят неудобные туфли и что-то из косметики, а в следующую секунду она уверенно щелкает выключателем, погружая гримерку во тьму.       Экран показывает без десяти двенадцать и около двадцати пропущенных.

* * *

      Он мечется по своей квартире, как тигр в клетке, измеряя шагами просторную гостиную.       Он не понимает, почему все должно быть так просто/сложно.       Он не понимает ее.       Зачем эти игры? Дурные кошки-мышки, эти несуществующие «сценарии», красные помады невпопад, кокетство на камеру? Зачем прятаться, избегать встреч, скидывать звонки, искать несуществующие причины, лишь бы не задерживаться рядом дольше, чем того требуют рамки приличия под кодовым названием «друзья»?       Да она сама, первая, снесла свои же ограждения к чертовой матери: взглядами, улыбками, прикосновениями невзначай. Она сама прошлась по ним танком пару раз. Для надежности. А он добил. Тоже, для надежности. Но что-то пошло не по плану.       Он пытается вспомнить, когда успел на это все подписаться. Когда он успел так безнадежно влипнуть? Тогда ли, когда ставил свою закорючку на контракте Голоса 9, или раньше, на злосчастной премии, когда впервые увидел и услышал ее вживую, а не по телевизору?       Он сам себя не узнает.       Он охеревает который месяц от собственного отражения в зеркале. Он боится звонить матери по видеосвязи, потому что она этот взгляд ни с чем не спутает. Уж если он сам заметил...       Он пропал.

* * *

      KBP—CDG в один конец бизнес классом отчужденно холодит ладонь.       Тина сидит в зале ожидания, зачем-то прихватив с собой ту самую спортивную сумку, но ее тяжесть на коленях приятно отрезвляет. Она отстраненно пьет третий кофе из дешевого автомата и уже даже не кривится.

* * *

      Он пьет дорогой виски, будто тот стоит копейки, не морщась. В один глоток опустошает бокал, смотрит на него оценивающе, затем ставит на стол, заменяя бутылкой. Так надежнее.       Алкоголь — не панацея и даже не обезболивающее для органа, который, как он раньше думал, нужен, лишь чтобы гонять кровь по телу. Как же он ошибался. Но наутро боль в груди заглушит та, что будет рвать череп на части, и тогда, хоть ненадолго, но его попустит.       И он, делая очередной глоток из горла, думает, а не послать бы все нахер. А не послать бы ее нахер со всеми ее заморочками, что сносят ему крышу каждый раз, как в первый?       Вот только он никогда такого не чувствовал. Ни к одной женщине. Кроме нее.       И он так боится, что сегодня он все испортил. Он так боится...       Он падает на диван, словно его перестают в одночасье держать ноги. Янтарный напиток выплескивается из бутылки на светлый паркет, но Дан этого даже не замечает.       Сердце сжимается, ударяясь о ребра, и у Дана полное ощущение, что его кто-то невидимый тащит из груди за прозрачную шлейку.       Он тоже чувствует притяжение.       Даже в крепких парах односолодового.

* * *

      Всходя по трапу на борт, она трусливо покидает поле боя. Оставляет за собой руины, бросает на них собственные измусоленные чувства. Бросает ненужную сумку на полку для багажа и калачиком сворачивается в широком кресле в носу самолета.       Она почти скулит от осознания, что, возможно, прямо сейчас совершает еще одну очень большую ошибку. Чтобы не передумать, она крепко застегивает ремень на бедрах и стискивает зубы.       Капитан желает приятного полета, и для нее это звучит, как персональная издевка.       Ниточка натягивается, больно пережимая сердце. Тина игнорирует ее, поплотнее закутываясь в плед и опуская шторку иллюминатора.

* * *

      Он ищет причины «против», но находит только «за».       По старой привычке пытается «забить», но выходит только хуже. Он вспоминает ее тело в своих руках и пронзительный взгляд на сцене, что цеплял саму душу.       И никого больше не существовало.       Она — звезда, вокруг которой вращается его планета. Они вместе — одна маленькая галактика и целый космос одновременно. Бесконечность.       Она все еще должна ему ответы.        И он, черт возьми, так просто это не оставит.

This pull is astronomical.