Астрономически

The sound of the silence is deafening. Ten billion decibels shattering.

      Тина терпеть не может Париж.       Он безнадежно серый, вечно куда-то спешащий, грязный, насквозь пропахший травкой и немытыми телами в подворотнях. В нем — толпы туристов, постоянные вспышки чужих фотоаппаратов, напоминающих про бесконечные фотосессии, и пафосно-величественные достопримечательности. В нем проще переплыть Сену в декабре, чем проехать в метро, не триггернув по пути клаустрофобию, социофобию или еще какую-нибудь фобию, о наличии которых до этого ты даже не подозревал.       Что уж говорить об автоматах по продаже билетов, в которых черт ногу сломит на любом языке мира.       Тина упорно не понимает, за что этот тянущийся за горизонт лабиринт улиц вообще можно боготворить. Она категорически не согласна с приставкой «романтический», что неизменно идет в связке с ним, и не понимает поэтов, слагающих о Париже куплеты, когда обычные его жители — понурые, с ворохом своих проблем и абсолютно обыденные. Наверное, Париж — город влюбленных: для всех, кроме измотанных рутиной парижан и нее.       Она просыпается, когда на улице уже темнеет. Просыпается уже уставшей. Она просыпается к наполовину разряженному телефону и пятидесяти новым пропущенным от Паши. Она просыпается к нулю пропущенных от мужчины, о котором она отказывается думать. Несмотря на это, сердце вновь болезненно стягивает невидимой нитью.       Вновь старается не придавать этому значения.       Она лежит на king size, заправленной белыми простынями, которые встретишь в каждом уважающем себя отеле, и пялится в такой же бесцветный потолок без единой мысли в голове. Она фокусируется на спокойном ритме грудной клетки, что поднимается и опускается в такт ровному на сей раз дыханию.       Она не до конца понимает, что делает в столь ненавистном ею городе. Она пытается заглушить внутренних демонов, орущих ей на ухо, что она не должна была никуда улетать. До скрежета сжимает зубы, уговаривая их заткнуться.       И демоны послушно умолкают.       На время.       Тина чуть вздрагивает, когда несчастный телефон разрывает тишину пятьдесят первым.       Паша.       Прикрыв глаза и сосчитав мысленно до трех, Тина нажимает зеленую кнопку и осторожно подносит трубку к уху.       — Королева моя, — начинает Орлов на удавление сладко, но наигранной сладости хватает лишь на эти два слова, — какого хрена ты забыла в Париже?       От неожиданности Тина резко садится в постели и непонимающе оглядывается по сторонам, будто ожидает увидеть расставленные вокруг скрытые камеры.       — Что? Я не... Как ты?.. — не может она найтись, перебирая все вопросы одновременно.       Она слышит, как Паша на том конце провода нервно барабанит по столешнице пальцами.       — Первое правило шпионов: выключай телефон, — язвительно советует он.       Тина недовольно сопит и прикрывает глаза рукой. Стоило ожидать, что Палач однажды подключится к ее Find My Phone без ее же ведома. И ее это даже не бесит, хотя, должно бы; просто жаль, что сбежавшую с бала принцессу обнаружили так скоро и не те.       — Это нарушение личных границ, — хмурится она, теребя край одеяла.       — За столько лет вместе у нас не только границы нарушены. — Резонно. — Ну? — вопрошает он, требуя объяснений, которые Тина не готова пока дать даже самой себе.       Она мнется, кусает ненакрашенные губы, еще сильнее мусолит несчастный пододеяльник.       — Я хотела побыть одна, — наконец, отвечает она.       Почти отвечает.       Почти правда.       Она тупит глаза по привычке, хотя Паша ее никак не может увидеть. Но он и через две тысячи километров чувствует, когда Тина что-то недоговаривает. Он тяжело вздыхает:       — Мне стоит говорить, что нормальные люди для этого просто запираются дома, а не срываются посреди ночи в аэропорт, никого не предупредив?       Тина недовольно цокает языком, не желая признавать правоту друга.       — Паш, оставь нотации на потом, ладно? Не до тебя сейчас.       Но она благодарна ему за то, что не выпытывает подробности даже после вчерашней сцены в павильоне. Он понимает, в чем кроется истинная причина, и знает, что Кароль сама все расскажет, когда сочтет нужным: так повелось с самого начала, и их обоих такой расклад вполне устраивал.       Еще один вздох. Пауза. Наконец, Орлов тихо интересуется:       — Скажешь хоть, когда тебя ждать обратно?       Тина не знает. Тина в последнее время вообще ничего не знает, и уж тем более, на сколько она застряла в этом во всех отношениях сером городе. Тина колеблется, потому что, в принципе, не особо желает находиться в Париже, но и возвращаться в Киев к оставленному там сумбуру она не спешит.       — Скоро, — обещает она неуверенно-неопределенно. — Я напишу.       Сбрасывает звонок до того, как менеджер сможет вставить еще слово, и снова откидывается на подушки.  

* * *

        В первый раз, когда она сюда приехала, город встретил ее туманом и моросью. Теперь над ним собираются тяжелые черные тучи, царапают главную туристическую башню и вот-вот грозятся разразиться ливнем. В третий раз ей, наверное, не стоило бы сюда возвращаться вовсе: навлечь какой-нибудь ураган на ни в чем не повинных французов она б не посмела.       Кароль шагает по промозглым улицам в куртке нараспашку, не обращает внимание ни на пробирающий до костей ветер, ни на оклики каких-то местных пьянчуг, когда она заходит в чудом работающую по воскресеньям винную лавочку. Объясняется с продавцом на смеси жестов и скудного английского, подхваченного у Вени.       Она выбрасывает стоимость ночи в неплохом отеле на бутылку шампанского, название которого при всем желании не сможет прочитать правильно. Мужчина за прилавком что-то упорно втолковывает ей на французском и пытливо смотрит на нее, ожидая хоть какой-то реакции. Тина разводит руками и на чистом украинском сообщает, что празднует: ее постыдный побег и нелюбовь к французскому.       Оставляет на прилавке несколько крупных купюр и груду взаимного непонимания.       Потому что французы не говорят по-английски. Это не клише, а общеизвестный факт. Поэтому они с этим городом никогда не найдут общий язык.       И она не станет отрицать, что хреново старается.       Она теряется в тесном переплетении улиц лишь для того, чтобы выйти обратно к свинцовой реке. Вцепляется в чугунные перила и вглядывается в паутину мостов, пока глаза не начинают слезиться от ветра. Игнорирует восторженные крики туристов и целующиеся парочки на соседних набережных.       Она приходит к выводу, что Париж — душный город. Вызывающий чувство вины за то, что не ощущаешь себя счастливым каждую минуту, проведенную в нем.       И это давит на плечи посильней надвигающейся грозы.       И это добавляет мнимые проблемы к уже существующим и вполне реальным, на которые она решительно закрывает глаза.       С горем пополам ей удается вскрыть бутылку, и она делает несколько жадных глотков шипящего напитка. Морщится от непривычки и приторной сладости, но упрямо сжимает темное стекло в руках.       Она слишком быстро сжилась с одиночеством. Срослась с ним скелетом, переплелась руками и ногами. Извращенная модель поведения в чересчур нормальном обществе работает без перебоев уже который год. Работала. В уверенно-прошедшем времени.       Появление Дана каждый раз рвет все шаблоны.       Разрывает их тесную связь с уже родным «сама». Вырывает из нее с кровью.       И ей это (не) нравится.       У реки — холодней, и она в первый раз за вечер запахивает куртку, усаживаясь прямиком на камень брусчатки. Делает еще глоток, гипнотизирует взглядом дрожащие полоски света в мутной воде.       Она устала. От перелета, нервной встряски накануне, жужжащих роем пчел мыслей и собственных чувств. Она запихивает последние куда подальше, для верности заливая их дорогим шампанским.       Снизу вверх Тина смотрит на почерневший шпиль Нотр-Дама, сетуя на злую шутку, что сыграла с ним судьба (или халатность строителей). Она почти жалеет, что тот не сгорает перед ней еще раз, в реальном времени. Было бы очень символично.       Она бы погрела руки в этом адском огне.       Еще она жалеет, что все воскресные службы уже прошли, и у нее нет ни единой причины зайти в мрачные стены какой-нибудь готики, минуя очередь зевак.       И она совсем немного жалеет, что все же не осталась в Киеве.       Целых пятнадцать минут она безуспешно пытается сделать веселое селфи для сториз, но в итоге выбрасывает эту идею в реку вместе с остатками настроения. Мобильный летит в карман, а губы смазывают остатки прозрачного блеска на горлышко полупустой бутылки.       И Тину до дрожи бесит, что у нее в последнее время нихера не выходит. Не выходит в собственной голове разобраться, не выходит унять заходящееся сердце, даже дурацкое фото сделать — и то не выходит. Она набирает в легкие побольше воздуха. Ей хочется закричать, что есть силы, но вместо этого она снова отпивает немного вина.       Кашляет, но не отступает.       И она уже даже не плачет. Только сидит, пялится в одну точку и старается не сдохнуть от застилающей глаза боли в груди.       Дождь начинает накрапывать, разгоняя праздно слоняющихся по набережной влюбленных. Кароль чувствует, как медленно намокают ее волосы, а спустя пару минут ей на плечо легко опускается чужая ладонь. Тина ощутимо дергается, и незнакомец тут же разрывает контакт.       — Ça va? — осторожно интересуется он.       Это одна из немногих фраз, смысл которой Тина понимает даже под градусом.       Она всматривается в лицо мужчины.       Он красив. Она признает это перед самой собой: он очень, очень красив. Наверное, немного моложе нее, с типично французским «гнездом» на голове и очень приятной улыбкой.       А еще у него, скорее всего, неплохое тело, а она, конечно, большая девочка, и этот «первый встречный», кажется, совсем не против провести первую декабрьскую ночь в ее компании, даже если она нихрена не поймет из того, что он скажет. И Тина мусолит нижнюю губу зубами, всерьез задумываясь над невысказанным предложением.       До ее отеля — рукой подать. Каких-то три квартала.       И на минуту это кажется отличной идеей.       Вот только в темном взгляде француза нет привычной ей орды чертей, а его «ça va» звучит слишком чисто и без молдавского акцента.       Блять.       И она проклинает в сотый раз чертового Балана, когда выдавливает из себя вежливую улыбку и утвердительно кивает.       — I’m ok, — коротко отвечает она, отворачиваясь, а незнакомец понимает намек с первого раза.       Он исчезает в стене дождя, оставляя за собой шлейф приятного парфюма как напоминание об упущенной возможности. Тина без труда выгоняет его из головы и неспешно поднимается сама, чувствуя, как замерзли ноги. Мысленно она делает ставки: заболеет она завтра или все же чуть погодя, и выбрасывает пустую бутылку в ближайшую урну.       Напоследок она запечатлевает мутнеющую Сену рядом с лесами собора, представляя, как пламя отражалось в воде. Сейчас в воде отражаются лишь фонари и фары, а невидимый чужим глазам огонь нещадно пожирает ее изнутри.       Ни алкоголь, ни чужая культура не в состоянии его потушить.       Поддаваясь порыву, Тина забирает влево, наслаждаясь в миг опустевшими улицами, и не замечает, как дождь переходит в настоящий ливень.       Когда она добирается до отеля, ее куртка промокает насквозь, а кроссовки неприятно хлюпают. Она бросает их прямо у двери, не удосужившись даже положить на батарею. Голова раскалывается от выпитого, и Кароль в который раз убеждается, что после тридцати уже неважно, сколько стоил алкоголь: последствия будут абсолютно одинаковыми.       Она падает на кровать, успев перед этим стащить с себя пропитавшиеся водой джинсы, и мгновенно проваливается в беспокойный сон.  

* * *

        Дан обожает Париж.       С никогда не останавливающейся Сеной, блинчиками с Нутеллой в любом проулке, радостным аккордеоном за углом и восхищенными каждым камнем туристами. С рождественскими огнями на всех фасадах, деревьях и фонарях, что каждый год появляются на улицах все раньше, и не обращающими ни на что внимание парижанами.       Шарль де Голль встречает его очередью на паспортный контроль, хмурым лицом пограничника и душным смешением ароматов из дьюти фри, но это вовсе не умаляет его любви к этому несуразному во всех отношениях городу.       Дан считает, что в нем даже дышится как-то свободнее.       Он подгоняет таксиста к указанной красным флажком точке на карте в третьем аррондисмане, а сам выглядывает из-за домов холодный декабрьский рассвет. Тот подмигивает ему из-под туч, не то пытаясь поддержать, не то насмехаясь над смелостью Балана.       Ведь заявиться к ней без приглашения — верх невоспитанности, но он торгуется с розоватым солнцем, что в этой стране она тоже в гостях.       Он меряет шагами пестрый асфальт и считает минуты, что медленно складываются в полные обороты стрелки.       Когда он научился быть столь терпеливым, чтоб два часа, устав после перелета, оббивать порог отеля женщины, которая и не думала отвечать на его звонки, он не заметил. Но заметил, что сигаретный дым, исходящий от компании не совсем трезвых молодых людей, возвращавшихся после вечеринки, по старой привычке щекочет нос. Он отлипает от стены, на ходу нашаривая в кармане завалявшуюся там с незапамятных времен зажигалку и монетку в один евро.       — Salut, — окликает он их. Парни лет двадцати оборачиваются на непривычный акцент, нехотя останавливаясь. Девушки в слишком легких для декабря платьицах повисают у них на плечах. — Vous auriez une cigarette?       Один из них кивает и вытаскивает пачку из заднего кармана потертых джинс. Дан протягивает ему монету, но тот качает головой, заверяя, что у него не убудет.       — Merci, — благодарит Дан, закуривая. Он желает им хорошего дня и получает в ответ несвязное «toi aussi» в разнобой.       Никотин делает свое дело подозрительно быстро. Заполняя легкие, он растекается по телу, прогоняя усталость и проясняя мысли.       Дан хочет со всем разобраться.       Дан хочет получить ответы на вопросы, что зависли между ними едва ли не с начала долбаных съемок и копились, копились, как снежный ком. Казалось, если пошатнется, раздавит их обоих лавиной недосказанности. И что-то нужно было с ним делать.       Дан хочет, наконец, понять, нахрена он, сломя голову, бросился в этот Париж, и какой в этом смысл. Есть ли смысл вообще? Он корит себя за то, что к сорока размяк, не понимая еще, что размяк он, на деле, к ее эпичному появлению в его жизни, а не к цифре на личном календаре.       Он выпускает сизое облачко дыма аккурат, когда она появляется из-за стеклянных дверей.       Тина цепляется взглядом за его угловатую фигуру сразу же. Фокусируется, будто у нее на него настроен внутренний компас. Флэшбэки их последней встречи мелькают перед ней яркими огоньками, и она хочет сбежать снова, вот только бежать некуда.       Защитные механизмы Кароль ищут другие пути и останавливаются на привычном «режиме стервы». И он совсем не сочетается с ее внешним видом.       Она домашняя и одета не по погоде. В джинсах mom fit, теплом свитере и кроссовках, с не до конца просушенными волосами. Девочка совсем.       Но девочка настроена решительно. Она закатывает глаза, потому что не ожидала, но усиленно пытается скрыть удивление. Она складывает руки на груди, стараясь закрыться от него и воспоминаний на двоих о душной гримерной. Она делает пару шагов навстречу, но останавливается в двух метрах, не подпуская его ближе, потому что все еще не понимает, что со всем этим делать.       И в этот раз он не нарушает выставленных ею границ. Лишь выбрасывает недокуренную сигарету в урну и смотрит в глаза.       — Привет, — говорит он, как ни в чем не бывало. Будто они не стоят сейчас в чужой стране за две тысячи километров от Киева. Будто так и надо.       Она вздергивает брови, без слов озвучивая эту мысль. Он спешно уточняет:       — Я пришел извиниться.       Она медленно кивает один раз в безмолвном «а-а-а». Словно это сразу все проясняет.       На самом деле, нет.       На самом деле, это только запутывает ее еще больше.       — За позавчера, — прибавляет он, как ей кажется, вполне искренне. — За все вообще.       Она смотрит на него в упор, а ее лицо не отражает ни одной эмоции, что сейчас ураганами сносят все на своем пути внутри нее.       Категория: катастрофический, и волны — в пять ее ростов.       — Прости, — подытоживает он, даже не подозревая об этом, и разводит руками.       А вчера он читал ее, как раскрытую книгу. Теперь он не может разобрать ни единой буквы, и его это настораживает. И он просто ждет ее реакции.       Хоть какой-то.       И у него не поворачивается язык прибавить что-то еще. Ему совсем нет оправдания.       За неосторожно брошенное сгоряча слово он корит себя уже вторые сутки подряд.       Между ними повисает напряженная тишина. Он думает, что в силах потрогать воздух между ними, и тот разразится сердитыми искрами. Он не рискует. Он делает то, что не смог сделать после выступления: он терпеливо ждет.       А Тина сбивает ураган до умеренного.       Она глядит на него еще несколько секунд, затем неопределенно передергивает плечами и так же молча направляется вниз по одной из улиц. Дана обволакивает ее парфюмом, смешанным с шампунем для волос, когда она, не оборачиваясь, проходит мимо.       Можно, он голыми руками задушит в ней это гребаное упрямство?       Она даже не смотрит, следует ли Дан за ней, когда бросает через плечо:       — Убью Орлова, — явно обращаясь к нему.       Она знает, он следует. Считает ее шаги, неосознанно идя с ней в ногу. Он нагоняет ее в два широких.       Она попадает в самое «яблочко»:       — Орлов или нет, я все равно бы приехал, — заверяет он, ненароком выдавая ее менеджера, и в его словах нет лукавства. Как обычно, он честно раскладывает перед ней карты, в то время как она прячет свои в дальний уголок души. Тина бросает на него взгляд через плечо, приподняв брови, тем самым как бы говоря: «и как бы ты это сделал?». — Твои сториз выдают тебя с головой, — поясняет он.       Она резко останавливается, оборачиваясь на месте. Ее волосы пожаром взлетают вверх, а Дан тормозит, чудом не сбивая ее с ног. Она с головы до ног окидывает его подозрительным взглядом.       — Там клочок воды и три фонаря, — констатирует она им обоим известный факт.       Он разводит руками. Она надменно фыркает. Он виновато улыбается одним уголком губ.       Но ей говорить, что он, как в старой телепередаче, с первой ноты узнает этот город, не спешит.       Как и то, что ее он хоть за океаном, хоть в аду найдет, если потребуется.       И, кажется, она это и без него знает.       Неопределенно пожимая плечами, Тина снова разворачивается на 180. Она шлепает кроссовками по огромным лужам, и Дан опасается, что через полчаса ему придется нести ее на руках, потому что ноги вымокнут окончательно. Он пытается увести ее в проулок, где последствия вчерашнего ливня не так дают о себе знать, но она умело избегает его рук. Недовольно косится на туристическую улицу и проходит мимо, сторонясь толпы; натыкается на неподвижно замершую карусель, с утра даже не освещенную шаблонными огнями, и с досадой качает головой.       Дан словно считывает ее мысли:       — Не любишь Париж?       — Нет. Лицемерный город.       Как и она. Себя она сейчас тоже не любит.       Он глядит на нее пристально, чуть склонив голову к плечу, и щурится от редкого солнечного света.       — Тогда позволь тебя удивить.       Она деланно равнодушно поджимает губы, подставляя лицо солнцу. Желтые лучи ласкают бледные веснушки и теряются в светлых ресницах, и Дан только теперь замечает, что на ней — ни грамма косметики. Королева безоружна, но не спешит это признавать. Королева смешно щурится, долго держит его взгляд и, наконец, кивает.       Королеве любопытно.       Королева снисходит до того, чтобы принять его руку.       Его ладонь — сухая и непозволительно горячая для десяти утра в промозглом Париже. Они оба стараются игнорировать разряд, прошивающий их насквозь. И они оба ловят себя на мысли, что это первый раз, когда они касаются друг друга после того злополучного вечера. Они одновременно отводят глаза: он — потому что все еще стыдно; она — потому что все еще не желает понимать, что чувствует.       Дан ведет ее бережно, точно фарфоровую, и неодобрительно поглядывает на отсутствие на Кароль куртки, но не говорит ничего вслух. Она делает вид, что не замечает его взглядов и попыток отдать ей свою, и до последнего храбрится перед порывами ледяного северо-западного.       Ее не хватает надолго.       Когда она впервые ежится от встречного ветра, он затаскивает ее в ближайший открытый масс-маркет, покупает первую попавшуюся «кожанку» и шарф. Размер он угадывает, не глядя.       Она не успевает возмутиться, как кассир пробивает товар, а Дан вихрем сметает одежду с прилавка. Снова берет Тину за руку и тянет в сторону выхода.       Он останавливается у самых дверей. Не давая ей и слова вставить, он ловко отрывает бирки и укутывает ее, словно маленькую: сначала — в шарф на несколько оборотов, затем — в непродуваемую куртку. Финальным аккордом он тянет вверх собачку «молнии», оглядывает ее сверху вниз и, довольный проделанной работой, кивает своим мыслям.       На их безмолвное взаимодействие косятся ранние посетители магазина и охранник. Тина замечает краем глаза, как одна девушка, глядя на них, тянется к точно такому же шарфу.       У нее же совсем пропадает дар речи от щемящей нежности, что сквозит в каждом его движении. И у нее резко исчезает желание отчитывать Балана за столь вызывающий произвол. Даже несмотря на то, что в новой «кожанке» она выглядит настоящей бунтаркой. И вообще-то, должна бы.       И она путается в этих противоречиях. Она не понимает, зачем, и не понимает, как на это реагировать.       И ровно за секунду до того, как у нее включается защитная маска раздражения, Дан хватает ее под локоть.       Не дает опомниться.       Он хочет показать ей свою версию столицы.       Как девочку, он тащит ее за руку через перекрестки. Что-то без умолку рассказывает, указывая то на здания вокруг, то на реку, то на ажурный вход в метро. Тина честно пытается поспеть за его мыслью, но сбивается еще в начале. По инерции мотает головой по сторонам, пока Дан разгоняет серость Парижа своими точными замечаниями.       Таких, как они, местные называют метким словом flâneurs. Бесцельные. Праздные. Беззаботные.       Счастливые?       С последним бы он поспорил. Он бы много с чем поспорил в последнее время. Например, с ее нежеланием замечать очевидное. Вокруг — и между ними. Особенно между ними.       Особенно, когда Тина умело строит глазки второму продавцу, пока он покупает совсем нелогичное в декабре мороженое в любимом итальянском кафе. Она мило флиртует на смеси украинского и английского с темнокожим французом за прилавком, что едва ли не растекается лужицей от ее слащавой улыбки. Дан закатывает глаза, когда она озорно закусывает губу и что-то ляпает на английском недоделанному Казанове в фартуке. Она украдкой стреляет глазами в него, играя в одной ей известную игру.       Играя на его нервах.       И глупо, конечно, ревновать к какому-то работнику мороженной лавки, но внутри него рвутся струны каждый раз, когда Кароль улыбается не_ему. И он чувствует, как пульсирует венка на виске, когда он спешит расплатиться за заказ и закидывает руку ей за шею, силком оттаскивая от смазливого парня.       — Идем, покорительница сердец, — бормочет он, с трудом унимая пожар в груди.       Тина посылает воздушный поцелуй через плечо, пока Дан уводит ее из остекленного закутка вниз по широкой улице.       — Это было вовсе необязательно, — насупившись, сетует она, бросая в него молнии.       Он мудро игнорирует ее выпад и кивает на мороженое.       — Манговое — самое вкусное, — сообщает он свое веское мнение и впихивает ей в руки картонный стаканчик с ярко-желтым замороженным шариком.       Тот любопытно сочетается с ее волосами, когда солнце вновь на пару мгновений выходит из-за туч и теряется в рыжеватых локонах.       Тина гипнотизирует десерт взглядом, прикидывая потенциальное количество лишних калорий, ковыряет его ложечкой с полминуты, но в итоге сдается. И она, конечно, никогда не признается, что согласна с выбором вкуса, но Дан и без того все читает по довольному выражению ее лица.       Спустя еще полчаса она перехватывает инициативу, и теперь он — «на привязи», шагает широко, пока она подгоняет его, ощутимо дергая за руку через перекрестки на красный.       Почти что настоящая француженка.       Она выходит к собору по изученным вчера проулкам. Ее тянет к месту трагедии, как преступника тянет обратно на место убийства. И только каменная громадина равнодушно взирает на нее по ту сторону канала, ровно так же, как накануне, приветствуя ее обгоревшим шпилем.       Ее знания о Нотр-Даме ограничиваются историей одной цыганки, прочитанной еще в училище, но, в отличие от Дана, она ничего не может про него рассказать, потому что безбожно пролистывала описания гаргулий, портиков и витражных роз.       И Тина, может, ничего не знает про Нотр-Дам, зато отлично знает, как окончательно выбить его из колеи.       — Догоняй! — кричит она и с разбега запрыгивает на широкий парапет над Сеной.       Она точно решила довести его сегодня до инфаркта.       Она заливисто смеется, но Дан улавливает фальшивые ноты. Кажется, она забыла, что у него тоже музыкальный слух. И его коробит, но он, как истинный джентльмен, держит язык за зубами.       Река внизу бьется о потемневший от времени камень, окатывая его холодными брызгами. Дан еле поспевает, чтобы схватить ее за руку своей левой, правой же придерживая за поясницу и не давая сорваться прямиком в серость воды.       — Тина, спустись, пожалуйста.       Он изо всех сил старается, чтобы его голос звучал ровно.       — Знаешь, если бы никто ни в кого не влюблялся, всей той трагедии бы не случилось, — заявляет она отстраненно, любуясь останками великого собора.       Полностью игнорируя его просьбу.       Дану требуется пара секунд, чтобы понять, о чем она говорит. Но он не в настроении разводить философские беседы о роли любви в судьбах как минимум четырех героев романа, написанного несколько столетий назад, когда Кароль балансирует над Сеной, опасно размахивая руками.       Он еще пару раз взывает к ее благоразумию (безуспешно, конечно) и вздыхает, принимая неизбежность ситуации. Молится про себя тому же сгоревшему собору, чтобы все обошлось.       Он с замиранием сердца смотрит, как Кароль делает очередной шаг и демонстративно покачивается на ходу. И, хотя он держит ее крепче, чем когда-либо, его колени предательски подрагивают, когда женщина ступает слишком близко к краю.       За эту пытку она должна ему лет пять жизни, не меньше.       Он, наконец, переводит дух, когда Тина спрыгивает к нему. Он пытается притянуть девочку к себе, потому что самому нужна разрядка после ее экстремальной прогулки, но та ловко выкручивается из слегка подрагивающих рук. Отстраняется, отодвигает его локтем и насмешливо вскидывает одну бровь.       «Параноик», — говорит она ему одним взглядом, угождая кроссовком в очередную лужу.       И он признает: да, параноик. Потому что, хотя бы один из них должен оставаться в своем уме, чтобы не слететь с катушек окончательно.       У него явно повышается счетчик давления, и он бы не отказался от глотка чего-то покрепче, чем флер цветочного в ее волосах, но в шаговой доступности не находит альтернативы лучше. Не обращая внимание на ее возмущения, он все-таки притягивает ее к себе, чтобы на секунду зарыться носом в светлые локоны, и терпит вполне заслуженный удар кулачком в плечо.       От греха подальше, он уводит ее от воды вглубь запутанных улочек.       Вместо пафосных ресторанов, встречающихся им на каждом шагу, он покупает два длинных сэндвича в мягких багетах и предлагает не сбавлять шаг.       Но ее сковывает по рукам и ногам, когда она замечает выросшую как из-под земли Эйфелеву башню. Останавливается, как вкопанная, до боли сжимая его пальцы и опасливо глядит на смотровую площадку.       — Я не полезу наверх, — борясь с истеричными нотками в голосе, тараторит она, отвечая на его удивленный взгляд.       Балан пожимает плечами и начинает понимать, что происходит.       — Как пожелаешь, — соглашается он без лишних вопросов.       — Я серьезно.       — Я тоже.       «Лезть наверх» он и не собирался. Стоять два с лишним часа в толпе галдящих туристов ради пяти кадров при сдувающем к херам ветре — сомнительное удовольствие. Второй раз повторять ошибку он не хотел.       Для «второго раза» у него есть кандидаты посерьезней железной громадины.       Он невольно бросает взгляд на рыжую макушку и понимает, что падает. В нее. Напрочь.       Влюблен по уши.       Впервые за всю свою чокнутую жизнь.       И плевать даже, есть ли в этом всем пресловутый смысл, который он искал еще утром, когда она цепляется за его руку, как за жизнь, и обходит башню по большой дуге, будто та чумная.       Он нервно сглатывает и едва ли не хохочет вслух от абсурдности ситуации.       Он отводит ее к крытым лавочкам где-то в глубине промокшего парка и забирается на одну из них с ногами, потому что «со спинки открывается лучший вид». Она мнется, сомневаясь в его аргументе, но «зеркалит» его с невиданной даже на «Голосе» точностью и так же, как он, неспешно разворачивает уже остывшую еду.       Он закусывает невольную улыбку, когда замечает, с каким удовольствием Кароль вгрызается в тягучий хлеб.       — Што лет не ела шэндвичи, — объявляет она с забитым ртом, ни на минуту не переставая блаженно улыбаться.       И завтра, наверное, она его за это проклянет, а по прилете в Киев затеряется в спортзале на полдня, но он уверен: оно будет стоить этих бесценных моментов. Дан исподтишка наблюдает за ней, пока она привычно делает вид, что не замечает его взглядов, и они похожи на парочку школьников, сбежавших из соседнего лицея, чтобы вместе прогулять скучный урок.       Вдалеке колокол возвещает о начале второго, когда они минуют уклеенную очередным кричащим «je suis» стену по пути к заветной канатной дороге.       Дан мельком смотрит на часы и прибавляет шаг, а она еле поспевает за ним, то и дело сбиваясь на бег, но ни разу не жалуется. Он заскакивает в заполненный фуникулер и притягивает к себе упирающуюся Тину за секунду до того, как двери захлопываются, а вагончик с характерным гулом трогается вверх.       Он замечает, как растерянно и немного напугано оглядывается она по сторонам.       — Сделай лицо попроще, — бормочет он ей в висок, из последних сил не слетая с катушек от неожиданной близости.       — У меня нет билета! — шипит она сквозь сжатые зубы.       Уголки его губ подрагивают, предательски ползя вверх. Он тихо прочищает горло и заговорщически шепчет:       — У меня тоже. Поэтому перестань паниковать и делай вид, что все в порядке.       На самом деле, он даже не вспомнил про такую простую вещь, как билет. Мысленно он делает пометку возместить этому городу убыток в неполные четыре евро.       — Вообще, я думал, что сегодня ты играешь в «плохую девочку», — хитро прищуривается он и смеется в голос, когда Тина, опомнившись, в который раз за день закатывает глаза и отворачивается к окну.       Его веселят ее тщетные попытки удержать маску отстраненности на месте. А Кароль картинно убирает с себя его руку и сопит в быстро запотевающее стекло, оттесняя от него какую-то испанку.       Она забывает обо всем, когда в поле ее зрения появляются торжественные купола Сакре-Кёр. Почти с детским восторгом она приникает к окну, дергает его за рукав и радостно пищит, указывая на идеальный ряд колонн светлого камня.       Дан, как чеширский кот, улыбается ее непосредственности, что тешит его самолюбие.       Вопреки всем ожиданиям, он уводит ее в сторону от величественно-белой базилики по узким улочкам, проходя мимо очереди из китайских туристов на вход в главную достопримечательность Монмартра.       Не выпуская ее руку. Не выпуская из вида. Словно боится, что, стоит ему отвернуться, Тина исчезнет, сбежит вновь, оставив после себя лишь горькое послевкусие возможного вместо хрустальной туфельки и шлейф сладковатых духов.       Он заводит ее в Старбакс под предлогом «иначе тебе придется тащить меня на себе», и Тину, конечно же, не прельщает перспектива нести вниз по сотням ступенек уснувший по дороге двухметровый путеводитель по Парижу. Он покупает тройной эспрессо себе и средний чай для рыженькой, что уже не флиртует с работниками кафе, но крепко держится за его прохладную руку. Почти шепотом он прибавляет к заказу круассан, чтобы потом десять минут уговаривать Кароль съесть хотя бы один кусочек.       У него даже получается.       Они переводят дух на дубовой лавочке, вдыхая сырой и немного спертый, пропитанный столетиями воздух небольшого собора. В нем — не поддающаяся описанию особая атмосфера и лишь несколько прихожан из местных.       — Этой церкви уже больше восьмисот лет, — говорит Дан невпопад.       Его голос отражается от высоких сводов, рикошетом ударяя по окнам и возвращаясь к ним. Тина фокусирует на нем удивленный взгляд:       — Откуда ты знаешь?       — Я же Дракула, — лукаво улыбается он своей фирменной улыбкой, за что получает легкий толчок локтем под ребра.       Он молчит о том, что вывеска о приближающемся 880-летии здания огромными буквами приветствовала их на входе, пока Кароль любовалась искусно расписанными окнами. Когда-нибудь он ей об этом обязательно расскажет, но не сегодня.       Они поднимаются почти синхронно, молча покидая сакральное место. Уже привычно Дан сжимает ее пальцы и ведет мимо списанных с открыток магазинов и кафе.       Он тормозит у небольшой площадки, скрытой от чужих глаз кустарником, и они наблюдают, как на бескрайнюю столицу из-под свинцовых туч опускается закат. Тина пытается запечатлеть его на телефон, но камера не передает нужных оттенков, и она с досадой убирает его обратно в карман.       Когда солнце полностью уходит за горизонт, они спускаются вниз по узким улочкам, шарахаясь от проторенных туристами троп, но неизменно находя лучшие альтернативы всем известных маршрутов. Дан с точностью картографа прокладывает им путь.       Стена любви — слишком банально и слащаво, а еще от нее на километр разит опасностью, поэтому он огибает ее лабиринтами живописных дворов. Знаменитые лестницы тоже остаются позади, потому что, когда на улицы опускаются сумерки и зажигаются фонари, на них — толпы, и яблоку негде упасть. Зато они натыкаются на небольшие мельницы и пекарню, в которую выстраивается очередь из спешащих домой парижан на целый квартал, и Дан замечает, насколько Тина устала. Она хоть и не признает этого, но украдкой трет глаза и зевает в кулак. И, если честно, он и сам уже вдоволь находился за сегодня.       — У меня есть идея, — объявляет он, торжественно выуживая телефон из кармана, и в картах ищет «épicerie». Это слово не проясняет Тине совсем ничего, поэтому Дан снова вцепляется в ее руку и тащит за собой, отмечая что-то звездочкой на карте.       Через пару кварталов они выходят к неоновому Auchan, и все встает на свои места. Супермаркет встречает их холодом подмигивающего люминесцента и насупленными охранниками в неизменно черных костюмах.       Они пропускают корзинки на входе, и Тина пытается поспеть за широким шагом Балана, когда тот направляется прямиком к винному отделу, по пути прихватывая с полок кусок сыра, багет и зачем-то — пакет молока. Он вручает все это Кароль и проходит мимо остекленного закутка с дорогим алкоголем. Вместо этого он пробегает пальцами по этикеткам столовых вин, останавливаясь на одном из красных.       Бутылка в мгновение ока оказывается в его руках, а Дан, прочитав что-то на абсурдном языке аборигенов, что никак не хочет укладываться в ее голове, одобрительно кивает.       Тина подозрительно косится на ценник.       — Два шестьдесят? — недоверчиво тянет она.       — Доверься мне, — подмигивает он, замечая ее взгляд, немного раздумывает и прихватывает вторую такую же бутылку.       И она изо всех сил пытается последовать его совету, забывая напрочь, что находится в стране, где и за полтора евро можно найти отличное вино.       Тина педантично укладывает покупки в простой пластиковый пакет, пока Дан прикладывает карточку к терминалу. Потоком людей их впервые за день выталкивает на оживленную улочку, сияющую миллионом рождественских огней.       И Тине ненадолго кажется, что она вдруг попала в одну из сказок, что читала Вене перед сном каждый раз, когда тот приезжал на каникулы.       — Подожди, — дергает она Дана за руку и тянет в сторону огромного магазина сувениров. Витрина приветливо мигает им желтыми огнями и искусственным снегом, и Тина без раздумий ныряет в суматошное царство безделушек.       Пока она выбирает игрушку сыну, он опять забегает в соседний Старбакс за горьким эспрессо. Потому что он уже, блять, не мальчик, чтобы после бессонной ночи в обнимку с бутылкой, бешеного дня в попытках найти ее в Киеве, необоснованных криков по телефону в адрес Паши, перелета в ночь и целого дня пеших прогулок по Парижу не валиться с ног от долбаной усталости, пробирающей через кости и отдающей мерзким гонгом в мозг. Р-раунд, сука.       Дан вливает в себя живительный напиток в несколько глотков, не замечая, как тот, спускаясь в желудок, обжигает внутренности. Он наблюдает за Тиной, что никак не может решить, взять плюшевого кота или очередного хомяка (что у нее вообще за сдвиг на хомяках?), и заказывает еще одну дозу кофеина. Если б мог, ввел его внутривенно, надеясь, что хотя бы это ему поможет.       Когда Тина скрывается в глубине магазинчика, он подгоняет баристу по-французски. Тот неожиданно материт его под нос на чистом русском, и Дан со сладчайшей улыбкой ядовито бросает «спасибо», забирая у него стаканчик, только чтобы увидеть охреневшее выражение лица кофевара и услышать, как падает его челюсть на кафель пола.       Он успевает как раз вовремя, чтобы поймать Кароль в дверях с обеими игрушками в обнимку. Он резко останавливается, и в пластиковом пакете опасно звенят две бутылки Бордо.       Смотрит на несуразно огромные глаза плюшевых животных и вопросительно приподнимает одну бровь.       — Я не смогла определиться, — неизвестно, зачем оправдывается она, стирая со лба накрапывающий дождь, а он прячет смех за кашлем в стаканчике с кофе.       Какой же она, все-таки, еще ребенок.       Он хочет заправить выбившийся рыжеватый локон обратно за ухо, но не решается. Рука дергается, останавливаясь на полпути, и падает обратно.       Он не хочет спугнуть.       Ее. И момент.       Он бы задержался в нем дольше, потому что такой он Кароль еще не успел лицезреть. У него не было нужного уровня доступа, и он искренне не понимает, каким образом заполучил его сейчас, и даже если это простой сбой в программе, ему нравится. Она нравится: обычная, без макияжа, скромно улыбающаяся в только что купленную мягкую игрушку. И, была б его воля, он бы точно задержался, остановил время, помедлил еще, но у погоды на них — другие планы.       Он жестом зовет ее следовать за ним и уже делает пару шагов в выбранном направлении, как замечает, что Тина все еще стоит на месте, будто что-то прикидывая в голове.       — Идем, — окликает он ее.       Тина оглядывается по сторонам, пытаясь сориентироваться в чаще домов с одинаковыми резными балконами. Находит взглядом ориентир и хмурится.       — Отель в другой стороне, — неуверенно возражает она.       — Я знаю. Но жить в отеле в Париже — кощунство и абсолютный идиотизм, — говорит он, протягивая ей руку. — Пойдем.       Она смотрит на его руку. На него. На руку снова. Словно принимает самое непростое решение в своей жизни.       Шаг в бездну.       Она колеблется еще пару мгновений, но дождь усиливается, и стоять под открытым небом становится совсем невыносимо. Только поэтому, говорит она себе и вкладывает тонкие пальцы в раскрытую ладонь.       Только поэтому.