Астрономически

      Они осушают второй по счету, когда понимают, что вечно сбегать от самих себя не смогут. Градус напряжения идет вверх непропорционально быстро градусу опьянения, и тягучая тишина зависает между ними непосильным барьером еще на какое-то время.       Дан не выдерживает первым. Он крутит в пальцах испачканное отпечатками и вином стекло и, не глядя на Тину, потому что так отчего-то менее страшно, наконец-таки спрашивает:       — Почему тебе так не нравится, когда я называю тебя «малыш»?       Вопрос застает ее врасплох. Наверное, она чего угодно ожидала, но точно не этого. Стоит признать, ее всегда поражала нетривиальность его мышления.       Она растерянно хлопает глазами, морщит носик, ведя дискуссию с внутренним голосом и не соглашаясь с ним о чем-то, поджимает на секунду губы и отпивает «Бордо».       — Я не говорила, что не нравится, — заходит она издалека и резко замолкает. Явно подбирает слова аккуратно, памятуя, что игра называется все же «правда», а не «придумай хоть какой-то ответ для очередного интервью».       — Что тогда?       Он не подгоняет ее, скорее хочет помочь. Натолкнуть на мысль. Будто чувствует: она сама не до конца понимает, что собирается сказать.       — Слишком наигранно, — предлагает она и тут же мотает головой, не соглашаясь со своим же аргументом. — Тривиально, — пытается снова. И вновь качает головой. Хмурится. Прожигает несчастный плед взглядом, и тот чудом не успевает воспламениться. — Ты многих так называешь, — добавляет она тише, и вот в этой фразе, наконец-то, сквозит истина.       Истина оказывается для него столь же неожиданной, как для нее — вопрос парой минут ранее.       — Называю, но не имею это в виду, — зачем-то оправдывается он. Спохватывается. — Твоя очередь.       Она кивает, мысленно прокручивая его ответ и не желая думать о том, почему она вдруг стала особенной. Нарочно тянет время, усаживаясь будто бы поудобнее. Снова осторожничает.       — Зачем... после выступления, зачем все это было нужно?       Тина закусывает губу. Она не может заставить себя сказать «зачем ты меня поцеловал», а еще страшнее — «зачем я тебе отвечала», потому что при одной мысли о поцелуе сердце грозится вырваться из грудной клетки.       Он хмурится:       — А разве и так все не ясно?       Он явно не понимает, почему она, собственно, спрашивает. Кароль слегка раздраженно фыркает.       — Нет. Нет, Балан, не ясно. У тебя уйма женщин была, — поясняет она. — Или есть, — прибавляет, подумав. — Зачем тебе я в эту коллекцию?       Его брови резко взлетают вверх.       — Коллекцию, — передразнивает Дан; усмехается он под нос столь нелестной формулировке и качает головой. Но Кароль права: уйма женщин у него... — Была. — Он это даже не скрывает. — Но я не искал их по всему Киеву, и я не срывался за ними в другую страну посреди ночи.       Опять эти его исключения из правил, да провались они пропадом.       Под ребрами начинает неприятно колоть, когда в его голосе появляются ядовитые нотки, которые Тина улавливает без труда. Она не хотела его злить. Она просто хотела услышать правду.       Она пока не понимает, насколько неприятно ему ее тотальное недоверие.       — Ты поэтому сбежала? — задает он ей встречный вопрос. Глаза — в глаза. Очная ставка. — Думаешь, секс — единственное, что мне от тебя нужно?       Тина почти отвечает такое желанное «да». Она вовремя прикусывает язык, потому что тогда ей пришлось бы солгать.       — Нет, — говорит она вместо этого. — Я так не думаю.       А затем, чуть подумав, выстреливает:       — А это правда?       Контрольным.       — Нет, — резко бросает он и залпом осушает бокал, тут же подливая себе еще.       Задела.       И та самая выдержка, которой он так гордился, летит к черту, уступая место природной вспыльчивости.       — Люди меняются, Кароль. Я не раз тебе говорил, что все делаю искренне, — выплевывает он и снова опустошает бокал.       Дан решительно поднимается с места и пару раз меряет гостиную широкими шагами. Чувствует на себе взгляды исподлобья. Он знал, что этот разговор будет не из легких. Знал, конечно.       Наверное, это усталость вперемешку с алкоголем дают о себе знать.       Наверное, стоило признаться иначе. Как нормальные люди.       Но «нормальные люди» просто говорят «я тебя люблю», и «нормальные люди», как правильно заметил Паша, не срываются посреди ночи в чужие страны, чтобы избежать нежелательных бесед. Под категорию «нормальных» их не записать никак, даже если очень постараться.       Мужчина останавливается и глубоко вздыхает, успокаивая расшалившиеся нервы. Тина поглядывает на него из-за собственного бокала хмуро и опасливо, будто боится, что он сейчас станет тем самым «нормальным». Мысленно умоляет его обойтись без настоящих признаний.       И никакие отговорки не изменят тот факт, что он не должен был быть так резок с ней. Что она этого не заслужила.       — Прости, — бормочет он, пристыженный собственной совестью. Поджимает губы и в какой-то мере даже виновато опускается обратно на диван. Только после этого вспоминает, что теперь — его очередь спрашивать, но уже не уверен, что хочет продолжать.       И все-таки тихо интересуется:       — Все еще сердишься?       Имея в виду Осадчую и причину, по которой вся эта каша заварилась.       Тина прислушивается к своим ощущениям.       — Нет.       На самом деле, она и не сердилась даже. Не на него. Сейчас, отматывая пленку на пару суток назад, она это, конечно же, признает. Не вслух, не перед ним, но перед самой собой хотя бы, и это уже прогресс.       И не то, чтобы ей «слабо», просто она пока не готова.       Но он и без того это знает. Еще тогда знал.       Ведь они оба понимают: дело даже не в сыне. Веня — умный мальчик, который поймет. Он точно поймет, и Тине даже не придется объяснять что-либо дважды. Он по горящим глазам поймет. Нет, дело совсем не в нем. Дело лишь в ней самой и ее собственных демонах страха.       Тина Кароль боится доверять. Открыться. Остаться снова ни с чем.       Боится ошибиться.       Он это видит, но не перестает биться в ее стены. И это, тоже, пугает, но одновременно дает надежду... на что-то, чего она сама еще для себя не определила.       Наверное, Дан ждет, что она скажет что-то еще, но она лишь делает два глубоких вдоха, успокаивая начавшее ни к месту трепыхаться сердце.       — Все делаешь искренне, — повторяет Тина его слова, что так и не выходят из ее головы. — Скажи, — тянет она и тут же замолкает. Делает глоток вина под пристальным взглядом карих глаз. Набирается храбрости в большом глотке «Бордо». То ли она не пьянеет, то ли врут люди про то, что алкоголь в крови прибавляет смелости. — Это все — игра? — выпаливает она на одном дыхании. — На «Голосе», на премии, на «Танцах» — игра?       Ей нужно знать.       И она могла бы прочитать между строк в предыдущем его ответе, но она упрямо закрывает на очевидное глаза. Ходит по самому краю.       И словно бы топчется на месте одновременно.       А Балан вздыхает так протяжно, будто из всех возможных вопросов она «попала» в его личный топ-три самых нежелательных. Самых неоднозначных. На которые он сам нашел ответы совсем недавно и пока не собирался ими делиться.       Потому что Дан Балан ведь всегда честен. Дан Балан не врет. Дан Балан не играет на публику.       Признавать собственные оплошности — сложнее всего.       — Я не...       — Нет, Балан, — пресекает она все его попытки увильнуть, и это нечестно: он благородно давал ей этот шанс. — Это — простой вопрос с простым ответом: да или нет?       — Все не так...       — Да или нет? — нажимает она.       — Нет, — говорит он, тоже слегка повышая голос. И когда ее губы уже трогает улыбка, он безжалостно прибавляет:       — И да, — стирая ее напрочь. Меж тонких бровей пролегает недовольная морщинка. — Послушай, — спешит исправиться он, — это было игрой. На «слепых», на «боях»... я не знаю, когда перестало ею быть, но сейчас, — он подается вперед, взглядом умоляя принять его правду, — я не играю. Я бы не посмел, Тин. Да и зачем мне это?       Говорит на одном дыхании.       Она все-таки читает между строк то самое из пяти букв и ловит на спине волну мурашек. Кивает. Решает поверить, потому что полагает, что глаза не могут врать. Дыхание сбивается от наэлектризованного до предела воздуха. Секунда — и посыплются искры.       Она пытается снова растянуть губы в улыбке, но получается хреново и по-дешевому криво. Спешит смочить пересохшие губы языком.       Game over, победила жестокая правда. Но от этого почему-то не легче ни ему, ни ей.       И он, конечно, не дурак и все это подмечает.       — Что с нами не так, Кароль?       Его тембр становится мягче.       Он протягивает руку, чтобы убрать выбившийся из пучка локон с ее лица, а она по привычке останавливает его ладонь.       — Здесь нет камер, — напоминает он.       Тина поджимает губы и смотрит куда угодно, только не на него. Снова избегает его всячески: визуально, тактильно, мысленно. И Дан буквально видит, как она вновь заползает в свою раковину, вновь прячется за стену, и думает, что нужно что-то сделать. Немедленно.       Пока она не подорвалась с места и не сбежала, как собиралась изначально.       Пока еще не слишком поздно.       Внезапная мысль озаряет его утомленный и приправленный алкоголем ум. Кажется, он видел такое в фильме, но уже не сможет вспомнить, в каком, и, конечно, понимает, как нелепо это должно выглядеть без профессионально выставленного света и нужных ракурсов, но не отказывается от идеи. Наоборот, он двигается к Тине ближе, садится, как и она, скрестив ноги, лицом к лицу. Захочешь — дотронешься без труда. Видит, она хочет отодвинуться, но говорит раньше, чем она успевает это сделать:       — Дай руки.       Она смотрит на него во все глаза так, будто он сморозил сейчас несусветную глупость. Моргает непонимающе.       — Ты же помнишь, что у нас «правда», а не «действие»? — Нервный смешок в конце возвещает о приближении ее излюбленной паники, и Дан нетерпеливо протягивает ей свои ладонями вверх.       — Дай руки, Кароль, и не убивай момент.       Она невольно прыскает от того, как картинно он закатывает глаза. Он вздрагивает, когда ее пальцы касаются его, и хочет сразу отдернуть. Сдерживает порыв, поражаясь тому, какими маленькими кажутся ее ладошки.       Если он покажет сейчас свои собственные страхи, то — пиши пропало.       — Так? — Он кивает. — Зачем это?..       — Ш-ш-ш, — перебивает он ее.       — Но...       — Ш-ш-ш! — вновь останавливает и прибавляет:       — Молчи.       Ставит ей условия. Обозначает правила новой игры.       Она фыркает: это, действительно, выглядит глупо, — и заливисто (фальшиво) смеется, когда он наклоняет голову к плечу. Молчит. Смотрит на нее, храбрящуюся и оттого все же выдавливающую из себя свою лучшую светскую улыбку, серьезно, и взглядом требует от нее того же самого.       Она наперекор прячется за последними баррикадами и не убирает шипы.       Кароль не понимает, что за игру он затеял, но на всякий случай продолжает удерживать его взглядом. Удерживать руки — на его руках, ладонь на ладони.       Слишком открыто, слишком близко. Чересчур интимно.       Интимней, чем его поцелуи на ее ключицах невзначай.       От этой мысли по спине проходит холодок, и она дергается, но Дан едва заметно качает головой, и она не смеет разорвать       контакт.       Ежится под пронизывающим до костей карим взглядом. Смазывает пластиковую маску улыбки с лица и беспокойно сглатывает. Теперь они оба смотрят друг другу в душу.       Об-на-же-ны.       Оба позволяют друг другу то, на что было наложено вето еще пару месяцев назад.       Он знает о ее прошлом. Конечно, знает. И понимает, что довериться кому-то снова для нее — челлендж посложнее непонятного матана на первом курсе. Или чем купить билет в подземку Парижа с первого раза.       И все же он хочет попытать удачу.       Он верит: притяжение между ними — не просто так. И то, что они оба его чувствуют, не может быть простым совпадением.       Он всегда верил в знаки.       Когда первые слезы скатываются под широкий ворот его/ее футболки (его-футболки-на-ней), она не понимает, отчего плачет. Не может объяснить внятно, что именно оплакивает. Она сдерживала неконтролируемый поток слез последние пару минут, искусала губу в кровь, и все равно все напрасно.       Она думает о том, что выглядит жалко.       Он думает о том, что это — не тот эффект, на который он рассчитывал.       Она опускает глаза, инстинктивно пытаясь закрыться снова, но Дан отчаянно мотает головой и наклоняется, буквально заставляя смотреть на него.       — Пожалуйста, не надо.       И это сродни хуевой пытке, где жертва соглашается идти на поводу у палача. Вот только он не похож на палача, а из нее — фиговая жертва, и все между ними, если опустить блестящую мишуру ее стервозных проявлений и его псевдовластных замашек, — по обоюдному согласию.       И Тина соскребает по задворкам души последнюю силу воли, и расправляет плечи, и осторожно раскладывает перед ним всю свою слабость, как великий дар. И он прекрасно понимает, чего это ей стоит, и принимает ее, будто это и есть, в какой-то мере, тот самый, наиценнейший, дар. Она отдает ему свои боль, страхи, сомнения, сердце, наконец, и, вопреки мокрым дорожкам на щеках и шее, чувствует облегчение. Чувствует, что тени еще немного сдают свои позиции. Чувствует, как следующий моток невидимой нити с облегчением падает между ними, больше не доставляя дискомфорта.       Только когда он хочет вытереть слезы, Тина вцепляется в его ладонь, не давая разомкнуть руки. Спасательный круг.       Немой крик о помощи.       «Не отпускай».       Ее ладошки слишком маленькие по сравнению с его, и от такого контраста щемит сердце еще больше. В его голове щелкает тумблер «защищать любой ценой». Дан сглатывает, кивает — себе и ей — и высвобождает лишь большой палец. У него самого стоит ком в горле, когда он подносит к ее лицу их сжатые руки и стирает соленые дорожки у самых уголков глаз.       Больше она не сопротивляется, когда он разнимает ладони и притягивает ее ближе, касаясь губами лихорадочно горячего лба. Запечатлевает на нем целомудренный поцелуй, в то время как Тина пытается отогнать навязчивые мысли о том, насколько красный у нее нос и как сильно распухли глаза.       Дан шепчет:       — Все хорошо, малыш.       Ее в первый раз не передергивает от этого его «малыш», а он впервые в жизни говорит это абсолютно осознанно. Адресно.       Ее плечи сотрясаются в тихом плаче, пока он гладит ее по спине. Отмечает, что лопатки слишком острые, а всхлипы постепенно слышатся реже. Он предлагает ей вина спустя какое-то время, и она без раздумий выпивает весь бокал в пару глотков. Встает и делает несколько шагов по гостиной, чтобы проветрить голову и вытереть оставшиеся слезы.       Дан пристально наблюдает за ней, пока она не берет себя в руки окончательно.       — Тин, — окликает он и ждет, пока она обернется. — Чего ты так боишься?       Скажи это.       Потому что страхи лучше делить на двоих. Тот самый обещанный ранее урок.       Его голос звучит хрипло и несмело, и он знает, что ранит ее такой формулировкой. Еще он знает наперед, что она ответит, но у него — свои причины.       Кароль оборачивается.       — Мы все еще играем? — осторожно уточняет она.       — Если не хочешь, я не заставляю тебя отвечать.       И он уже оговаривал это сегодня.       Но он хочет, чтобы она произнесла это вслух. Не ему — себе. Выложила на стол абсолютно все карты.       Оба понимают, что именно она скажет:       что страх потери, как долбаное ПТСР, будет теперь преследовать ее вечно.       И даже Дракуле с этим страхом не совладать.       Тина горько усмехается и садится обратно на край дивана. Садится совсем близко к нему.       — Каждой сказке приходит конец, — улыбается она одними уголками губ. — Все рано или поздно заканчивается, и мы, тоже, закончимся. Перегорим, как спички, оставив после себя лишь пепелище.       Больно.       Она, как никто другой, знает, как рассыпаются воздушные замки.       Она ловит себя на мысли, что в первый раз произносит это так спокойно и вслух. Она благодарна ему за это.       Дан тянется к ней и медленно переплетает их пальцы. Ей кажется, он нарочно дает ей время отдернуть ладонь, но она и не думает воспользоваться этой возможностью.       — А если я скажу, что конца не будет? — предлагает он тихо.       Заглядывает в глаза.       Ждет.       Она резко вдыхает воздух сквозь плотно сжатые зубы.       — Никто не в силе давать подобных обещаний, Дан. — Она сама слышит сталь в своем голосе и тут же закусывает губу, испугавшись ее. — Никто, — прибавляет она мягче. — Да ты и сам в это не веришь.       — Не верю, — соглашается он, стараясь, чтобы ответ не звучал слишком горько. Второй раз за ночь мужчина тянется к ней свободной рукой и нежно заправляет за ушко выбившуюся светлую прядку. — Но мы можем попробовать, — предлагает он компромисс.       В этот раз она не отворачивается и не отводит его руку.       Она позволяет себе быть слабой.       Она позволяет себе обдумать предложение вместо того, чтобы сбегать, сломя голову. Ей впервые за много лет хочется остаться.       Он чувствует, что Тина что-то для себя решает, и неосознанно сжимает ее пальцы чуть сильнее. Ее взгляд меняется в одночасье.       Серьезный. Любопытный. Ласковый?       Она обводит подушечками пальцев его лицо. Изучает. Спускается вниз от висков, задерживается на шраме чуть дольше, чем требуется, легко скребет ногтями по отросшей за сутки щетине. Обрисовывает пальчиком скулу, а он блаженно прикрывает глаза.       Он — в ее власти. Любой приговор он теперь примет, насколько жестоким бы он ни был.       И он ждет. С трепетом.       Он никогда в жизни ничего еще так не ждал.       Почти представляет себя на эшафоте.       Приговор:       — Можем, — шепчет она, опаляя дыханием его губы, — попробовать.       оправдан. Полностью.       Не хватает только молоточком — по столу.       Он на секунду забывает, как дышать, и только глупо улыбается, наслаждаясь моментом.       Он ведь не ослышался, верно?       Он ведь не принял желаемое за действительное?..       Легкий поцелуй в уголок губ говорит: не ошибка. Не сбой его внутренней программы, но все равно хочется, чтобы кто-то ущипнул.       Ему кажется, что, если он сейчас откроет глаза, проснется у себя в Киеве, один; но когда он это все-таки делает, они все еще сидят в гостиной в столице Франции. Вместе. Она — напротив и пытается скрыть смущение, что явно борется с захлестывающим с головой желанием и проигрывает в неравном бою.       Он впивается в тонкую талию пальцами, пока ее зарываются в жесткие кудри. Они сталкиваются, будто кто-то в один момент увеличил значение того самого притяжения между ними в десятки раз, и они больше не в силах сопротивляться. Ловят ртами воздух. Она целует его жадно, не давая вздохнуть, случайно разбивая зубами нижнюю губу. Чувствуя металлический привкус, Тина шепчет на выдохе «прости» и сама зализывает рану острым язычком.       Он еле удерживается от хриплого стона.       У него полное ощущение, что где-то между его вопросом и ее ответом Кароль кто-то подменил. Куда делся неприступный айсберг и как на его месте появился этот спаляющий все на своем пути пожар, у него в мыслях не укладывается.       Быть может, она и была права насчет пепелища.       Ошиблась только в самих условиях задачи.       У него перед глазами пляшут цветные огни, когда Тина оставляет яркий засос у него на шее, и он готов переехать в этот долбаный, нелюбимый ею Париж, если каждая ночь будет похожей на эту. А она беззастенчиво изучает его тело руками и губами с таким азартом, точно давно хотела это сделать. Его самолюбие легко принимает на веру теорию, что в этом есть доля правды.       Спотыкаясь, идут в спальню. Забив на все свои принципы, она ведет в этом неуклюжем танце. Дан не против: у него сил осталось разве что на пару шагов и на то, чтобы поддаваться ее ласкам. И он не понимает: у него подкашиваются ноги от переутомления или от аромата ее волос, кружащего голову не хуже французского сухого.       Где-то по пути они теряют большую часть одежды, и прохладного покрывала кровати он касается уже голыми лопатками. Сверху оказывается Королева.       Она рисует созвездия на его разгоряченном теле. Острыми ноготками, губами и языком очерчивает невидимые линии. Прикусывает плечо, вызывая волну сладкой дрожи по телу. По очереди целует родинки у него на груди, и Дану кажется, что 14 июля наступило на полгода раньше, и перед глазами реальность рассыпается фейерверками.       И он хочет, чтобы это длилось дольше. Она — с ним, на нем, — дольше,       но—       Мысленно он отвешивает себе сильнейшую оплеуху, когда не может сдержать очередной зевок прямо во время поцелуя. Хочет провалиться под землю, когда Кароль останавливается, приподнимается на руках и пару раз растерянно моргает, обрабатывая ситуацию и отгоняя морок возбуждения. Оценивает ее комичность. Он видит, как ее губы дрожат в попытке скрыть рвущийся наружу смешок.       — Не смей даже, — предупреждает Дан, но она все же прыскает, зарываясь носом в его шею, а он прикрывает глаза рукой. Надеется, что в темноте не видно, как отчаянно горят кончики его ушей.       Провал. Какой провал, Дракула...       — На сегодня с тебя достаточно, герой-любовник, — сотрясаясь от беззвучного смеха, выдавливает Кароль.       Покорительница сердец и герой-любовник. Из них получилась бы идеальная пара, думает он, и с глупой улыбкой заставляет себя вырвать слово «пара» из собственного словаря.       Рано.       Он впишет его потом, ее рукой, когда страхи совсем ее отпустят. По крайней мере, он хочет верить, что это произойдет.       Дан собирается возразить что-то наподобие, «да, не устал он вовсе» или «все в порядке», но Тина предусмотрительно закрывает ему рот ладошкой. Другой рукой она пытается поправить сбившуюся вбок подушку под головой, и в этот раз он не находит сил противиться.       — Говорила же, нужно отдохнуть.       Оставляет легкий поцелуй на тонких пальцах, а Кароль в мгновение ока преображается, и теперь сложно представить, что эта милая девочка (очень сексуальная, к слову, девочка) еще минуту назад с жадностью и нескрываемым удовольствием оставляла засосы на его ключицах.       Он позволяет ей укрыть их обоих одеялом и устроиться у него в руках: без намека на пошлость или страсть.       Уютно. По-домашнему.       Она даже не обижается. Улыбается мягко, с застывшей в глубоких зрачках смешинкой, и смотрит тепло-тепло. Будто нутром чует, что он не спал несколько суток, что ему это действительно нужно, хотя он ей, конечно же, в этом никогда не признается.       Будто она совсем все понимает.       У них еще будет время.       У них еще будет время?       Он не замечает, как его пальцы судорожно впиваются в ее кожу, не прикрытую тонким трикотажем футболки. Сердце сбивается с ритма при мысли о том, что это все может закончиться, так и не начавшись. Что ниточка, связывающая их, не дающая им разойтись, тянущая из обратно друг к другу, не выдержит и разорвется.       Что притяжение исчезнет.       Он боится, что она растает с первыми лучами солнца, как мираж умирающего от жажды.       Она читает в его глазах застывший вопрос вперемешку с плохо скрываемыми опасениями.       — Я не уйду, — обещает она и смотрит — глаза в глаза — так, что он ей сразу и безоговорочно верит. — Спи.       Он думает, что другая на ее месте бы возмутилась. Или разозлилась, или приняла это на свой счет. Но не Тина. Тина будто считывает его мысли и знает все наперед. И все-таки видит, что его уши приобрели совсем нездоровый багровый оттенок.       Он медленно проваливается в сон; убаюканный ее мерными движениями, Дан из последних сил борется с накатывающей дремой. Он приоткрывает один глаз, целует ее в макушку, и его шепот теряется во все еще влажных прядках.       — Прости.       Тина поднимает голову и переворачивается на живот, удобно устраивая подбородок на тыльной стороне своей ладони. Хмурится непонимающе:       — За что?       — Наверное, — он пытается сдержать лукавую усмешку, — ты не так представляла нашу первую ночь.       Она фыркает и несильно бьет его по плечу:       — Вот дурной, — она целует его в уголок губ и снова ложится ему на грудь, свободной рукой наощупь перебирая подвески на шее, — спи уже.       Он вторит ее смеху и ближе притягивает ее к себе. Забирается пальцами под ткань спортивных штанов, размеренно вырисовывая круги на женских бедрах и будто б невзначай поддевая резинку трусов.       Если бы еще пару недель назад кто-то сказал, что он будет просто лежать с полуголой Кароль в одной постели без намека на секс, он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Да и сейчас, поведай он кому-то об этом, не поверят. Скажут, нужно поумерить не в меру буйную фантазию.       Он и сам не верил. Но лишь тому, что она все же смогла подпустить его близко. Что снесла к чертям собственные барьеры, разобрала баррикады, что трепетно возводила не один год. Не все. И не до конца. Дан понимает, что работы впереди — непочатый край, что им еще предстоит во многом разобраться. Ему — тоже.       Но теперь —       только       вместе.       Он думает, что он, все-таки, счастливый человек, даже если его рыжеволосое счастье продлится недолго. А он сделает все, чтобы оно задержалось на его улице как минимум на эту жизнь.       В юности он ошибался, полагая, что гонорарами может купить себе настоящее счастье. Ведь деньги, слава, популярность, даже этот Париж за окнами — все эфемерно. Временно.       Ненадежно.       Он так устал от «временного». К своим сорока у него этого было навалом: приходящего-уходящего, не задерживающегося на ночь, безэмоционального. Без отдачи. Не искреннего, не того, о чем хочется слагать банальные романтические песни «о главном».       Он хочет верить, что теперь все иначе. С ней — иначе. Не_временно. Что ей это тоже нужно.       Что ей так же важно проснуться с ним в одной постели.       Она — все, что у него есть. А больше ему и не надо. Его самое ценное сокровище у него в руках.       — Ma meilleure trouvaille, — бормочет он нечленораздельно, окончательно проваливаясь в сон, и оставляет Тину гадать, что это может значить.       В отличие от вымотанного за несколько дней Дана и несмотря на собственную усталость, она не может уснуть. Она ждет, пока его дыхание не выровняется окончательно, чтобы незаметно выскользнуть из-под одеяла. По пути на кухню она набрасывает на плечи уже ставший родным плед и тихонько прикрывает за собой дверь, чтобы не тревожить сон Балана.       Тина заваривает очередную кружку чая и устраивается у высокого окна. Стекло приятно холодит лоб, пока пальцы из последних сил терпят кипяток через фарфор кружки. Она наблюдает за тем, как никогда не спящая столица постепенно оживляется, пуская по улицам-венам под ногами новые потоки машин. Дует на парящий напиток, отпивает совсем чуть-чуть.       Она несмело улыбается первым лучам зимнего солнца, когда понимает, что в груди больше не саднит, а сердце не стягивает тугой нитью, но она все равно чувствует спящего мужчину даже сквозь пару перегородок. Чувствует, что все, наконец, встало на свои места.        Вымытый вчерашним дождем город медленно окрашивается в оттенки розового. Тина смотрит, как занимается рассвет над серыми крышами, и ловит себя на мысли, что Париж, наверное, не так уж и плох.