Астрономически

I’m drawn to the unknown, where shadows hide, A slave to the powers that magnetize. There’s something inside of me, I can’t fight.

      Тина ловит déjà vu прошлой ночи, когда с искусственной кожи куртки на пол стекает небольшая лужица, а кроссовки неприятно хлюпают, стоит ей переступить с ноги на ногу. Она на секунду думает, что сбежать сейчас было б неплохой идеей, но дверь за спиной хлопает, отрезая единственный путь к отступлению. Мужские руки бережно освобождают ее плечи от вымокшей кожанки, а она сама, ненавидя себя за каждый момент этого дня, когда поддавалась на высказанные и нет уговоры Балана, вышагивает из обуви. Как и полчаса назад на людной улице, она уверяет себя, что это все — необходимость, а она уйдет сразу, как закончится дождь. Она обязательно уйдет.       Совершенно точно уйдет.       Она неосознанно скрещивает за спиной пальцы в абсолютно ребяческом жесте, пытаясь сторговаться с собственной совестью и не попасть впросак. Она все так же, как и в Киеве, игнорирует слона в комнате и предпочитает не замечать, как тянет в груди и дергается в страхе невидимая ниточка, стоит ей оглянуться на запертую дверь.       Она (не) должна уходить. И Тина медлит и не понимает, раскрыть скобки или вычеркнуть их к херам.       Вроде как сбегать — не ее фишка. Или все-таки уже ее?       Дан видит сумятицу у нее в мыслях бегущей строкой в голубых глазах. Он окидывает ее критическим взглядом, от которого ей хочется провалиться под землю, и будто нарочно задерживается на промокших коленках, носках и прилипших к шее светлых волосах. Она чувствует себя не в своей тарелке и против воли тупит взгляд, тоже разглядывая собственные ноги, что на холодном паркете пробирает дрожью до костей. Она бы что угодно сейчас отдала за его дурацкие подкаты и соблазнительные улыбки из прошлого года — ощущение, что из прошлой жизни, — лишь бы не тонуть в этой, непонятно, откуда взявшейся, заботе о ней. Ей не нравится то, как резко поменялась полярность их странных недоотношений, и не горит желанием менять правила игры именно сейчас.       К слову, он и не спрашивает у нее разрешения. Он мягко берет ее за локоть и ведет по темному коридору, отлично ориентируясь без единого источника света, как самый настоящий вампир. Щелкает выключателем, только когда они оказываются в спальне, и Тине требуется время, чтобы глаза привыкли к яркому свету, а Дан уже успевает вытащить откуда-то с верхней полки шкафа идеально сложенные и наверняка не менее идеально отпаренные спортивные штаны и футболку.       — Тебе нужно переодеться, — говорит он как нечто само собой разумеющееся. Обыденно совсем. Будто она к нему приходит каждый день, а одежда, которую он протягивает ей, специально дожидается именно ее. — Держи.       Будто этот сюр — их новая норма жизни.       Ее уставший за день мозг глючит от этой мысли, и защитные тумблеры щелкают сами собой. Она, как загипнотизированная, смотрит на вещи в его руках и медленно, по инерции качает головой. А саму бьет озноб, пока дождевая вода с потемневших локонов стекает под майку. Она хочет попятиться, но отчего-то все еще стоит на месте и просто переводит взгляд с черной футболки — на мужчину и обратно.       Идя против всей логики, она пытается возразить:       — Дан, это...       — Нормально, — заканчивает он за нее совсем не так, как собиралась это сделать Тина. — Это нормально.       Он перебивает ее до того, как она начнет говорить про друзей, коллег или какие там еще отговорки приходят в ее светлую голову. Коллеги не обмениваются одеждой, а друзья не целуются в гримерных до хриплых стонов. И лейбл «друзей» он сейчас точно не вытянет.       Не после сорока восьми самых безумных часов в его жизни.       — У тебя вся одежда насквозь промокла, — прибавляет он, забивая последний гвоздь в гроб их так и не начавшихся пререканий.       И это, конечно, аргумент.       Тина недовольно поджимает губы, молча признавая, что этот раунд остается за ним, и почти нехотя принимает из его рук вещи. Смотрит на него в упор. Бессловесный поединок продолжается еще какое-то время, пока она не выдыхает резко и не отходит к двери.       — Зачем ты вообще приехал? — говорит она, деланно равнодушно глядя на него. Пытается выпустить шипы, но выходит немного нелепо, учитывая, что она стоит наполовину мокрая, прижимая к груди его одежду и едва удерживаясь от того, чтобы вдохнуть полной грудью въевшийся в ткань терпкий аромат мужского парфюма.       Голос в ее голове истошно орет, что она сделает это потом, потом, когда он не будет смотреть. Совсем потом. Не под его пристальным взглядом.       Дан пожимает плечами:       — Извиниться.       Очевидно ведь.       — В Париж? — вскидывает она брови, не ведясь на его полуправду. Не очевидно. — Мог подождать в Киеве.       Сама не знает толком, что именно хочет от него услышать. Что он приехал, чтобы — что? Закончить начатое? Вытрясти из нее ее полуправду?       А он не мог. Не мог просто сидеть и считать минуты в этом их душном Киеве, не мог оставить все так: с ее испуганными глазами и его затуманенным рассудком. Не мог не постучаться в ее дверь снова, не мог сам себе простить свою несдержанность.       И сейчас он был готов вынести что угодно: ее холодность, упрямство, истерики, — что ей на ум пришло или только придет, лишь бы не одному. Лишь бы искупить вину.       И плевать, что у него от этих эмоциональных качелей скоро разовьется морская болезнь. Он переживет.       Не поддается на очередную провокацию.       Балан устало массирует виски одной рукой и ей же затем неопределенно машет на стену:       — Ванная — вдоль по коридору, — выдавливает он, а Тина слышит вселенскую усталость в его голосе и виновато прикусывает язык, в миг теряя всю спесь. — Я буду на кухне.       Отчего-то ей становится стыдно за свои слова и не к месту включившийся режим стервы. Все-таки, он хочет как лучше. Она тупит взгляд и поспешно скрывается в указанном направлении, оставляя на паркете влажные следы.       Мозг Дана упорно подвисает, и тот решает, что еще одна кружка кофе к уже выпитым за сегодня ему уже точно не повредит. Заваривает его одновременно с чаем для Тины. Нечаянно наклоняет ложку, и тот летит на столешницу десятками темных осколков. Матерится под нос, черпает вторую и в этот раз доносит ее до чайника без потерь. Он заливает его кипятком и опрокидывает подоспевший кофе из турки в высокую кружку именно в тот момент, как на пороге появляется его гостья.       Он замирает, не донеся напиток до рта на каких-то пару дюймов, и «втыкает» на слишком домашнюю Кароль, в спешке подбирая отпавшую челюсть с пола.       Ей идет.       Даже его штаны, стянутые на талии шнурком и подогнутые внизу, чтоб не волочились по полу. Какого-то черта они ей идут даже больше, чем хозяину, хотя, как такое вообще возможно? Ей идут и невесть откуда взявшиеся домашние тапочки в мелкую клетку, и непонятный пучок на голове, который грозится рассыпаться в любую секунду, настолько ненадежной кажется эта незамысловатая конструкция.       Балан все же умудряется сделать глоток обжигающего кофе, лишь бы не стоять истуканом. Тина тем временем недоуменно окидывает взглядом рассыпанный чай и дымящийся чайник, затем переводит его на две бутылки «Бордо» из супермаркета на столе.       — Ты ничего не перепутал?       — Не хочу, чтобы ты заболела, — поясняет он просто, и от такой участливости у нее предательски щемит сердце. Она умудряется закрыть глаза на вдруг появившуюся откуда-то сиплость в низком голосе. И даже если она и хотела возмутиться, что она, вообще-то, взрослая женщина и ответственность за свои решения несет сама, то теперь у нее не поворачивается язык. Она лишь молча убирает вино в холодильник под пристальным взглядом почти черных в скудном освещении кухни глаз. — Садись, — мягко приказывает Балан, кивая на один из стульев.       Она больше не сопротивляется: бунтарку она вместе с черной кожанкой оставила на крючке в прихожей. Благодарно кивает, когда перед ней появляется чашка ароматного чая, и тут же тянется к ней замерзшими пальцами. Она не возражает и против теплого пледа, что Дан предусмотрительно накидывает на ее слегка подрагивающие от холода плечи.       Желание сбежать никуда не исчезает, но притупляется, уступая место приятной расслабленности. Женщина лениво, как кошка, потягивается, скидывает тапочки, чтобы поджать под себя босые пятки, и разглядывает свинцовые крыши во французском окне. Она по привычке дует на чай и, сама того за собой не замечая, расплывается в улыбке, а Дан едва не расплывается счастливой лужицей на монохромный кафель.       Он стоит напротив, прислонившись к кухонной тумбе, и почти одновременно с ней отпивает из своей кружки ароматный кофе. Время от времени он бросает на нее взгляды, постепенно теряющие былую обеспокоенность. Наконец, интересуется:       — Лучше?       Тина все так же улыбается уголками губ и еле заметно кивает.       — Спасибо, — ее шепот напоминает шелест последних листьев за окном, но он разбирает и тоже коротко кивает.       И как она вообще дожила до своих тридцати четырех, с таким-то безответственным отношением к собственному здоровью?       Он думает, что оставлять ее одну — вообще хреновое решение, во всех смыслах. И мысленно благодарит Орлова за предоставление точных координат ее местонахождения сутками ранее. А еще за то, что столько лет приглядывал за ней, пока его не было рядом.       Смотря на то, как она мерно попивает чай, укутавшись в шерстяной плед на кухне с высокими потолками, он в полной мере осознает, что он готов лечь к ее ногам. В глупой попытке удержать ее хотя бы так: нелепо, по-детски наивно: еще на несколько секунд, дней, лет... на всю жизнь, пожалуйста.       Он хочет видеть это чаще.       Всегда.       Он задыхается без нее. Всю жизнь задыхался, пока не встретил, только не знал об этом, потому что сравнивать было не с чем. Но теперь-то он понимает: кислород — в ее лице — его главный наркотик. И он без понятия, сколько сможет протянуть без дозы, если она сейчас встанет и уйдет.       Но он не позволит. Он приехал, чтобы играть на опережение.       Когда он вливает в себя последний глоток черного кофе, Тина допивает чай и, кажется, совсем отогревается. По крайней мере, она уже не дрожит, а плед давно сполз со спины, но не доставляет ей дискомфорта. Дан надеется, что смог отодвинуть неизбежную простуду еще на пару дней.       Он ставит в раковину пустую кружку и протягивает Тине руку, как совсем недавно на мощеной улице, а она так же, как и тогда, долго и подозрительно ее рассматривает, явно взвешивая все «за» и «против» и ища подвох в простом жесте.       — Идем, я кое-что покажу.       Любопытство вновь перевешивает здравый смысл. 220 уверенно бежит по венам, стоит им прикоснуться друг к другу.       За попытками утихомирить колотящееся сердце она не замечает, как вновь оказывается в спальне. В неровном стекле окна во всю стену отражается ее бледный силуэт, и перед тем, как открыть створку, мужчина заботливо поправляет на ее плечах плед, убеждаясь, что она не продрогнет вновь от промозглых порывов ветра.       Когда в лицо ударяет свежий воздух, а Тина подается к перилам, у нее захватывает дух от раскинувшегося под ногами города. Залитый предрождественскими огнями, будто кто-то рассыпал дорогое колье по бесконечным прожилкам дорог, Париж скидывает с себя оковы обыденности.       — Красиво, — признает Кароль, забывая утренний выпад в сторону лицемерности города.       За ее спиной молдаванин опять довольно улыбается и соглашается с ее утверждением. У него появляется еще одна причина любить ночной Париж особенно сильно.       Вдалеке Эйфелева башня начинает мерцать бенгальским огнем, и Тина, не сдержав вздоха восхищения, ненадолго прячет носик в ладонях. Дан усмехается, не обращая внимания на железяку в соседнем аррондисмане, и снова мысленно сравнивает Кароль с большим ребенком. Она столь искренне умеет радоваться самым мелочам... Это подкупает.       Она осторожно делает маленький шажок вперед, спиной ощущая ненавязчивое присутствие Балана.       — Я высоты боюсь, — невпопад говорит она, со всей силы вцепляясь в кованое ограждение балкона и даже не замечая пронизывающего холода или того факта, что дождь уже остановился.       Она вглядывается вдаль, щурится, чтобы разглядеть лучше, и пытается увидеть за темным горизонтом что-то одной ей ведомое.       — Я знаю, — отвечает Дан тоном, который не оставляет сомнений: он, и правда, это откуда-то знает. Она осторожно оборачивается, не отпуская рук. — Там, у Эйфелевой башни, — поясняет он расплывчато, кивая на монумент.       Тина тихонько фыркает и прикрывает глаза в стыдливом жесте, припоминая их короткий диалог на Марсовом поле:       — Глупо вышло.       Он качает головой.       Он думает, что нужно бы объяснить ей, что в страхах нет ничего зазорного. Позже.       — Я бы не заставил тебя делать то, что ты не хочешь, — говорит Дан, и у нее закрадывается подозрение, что он говорит не о сегодня. Не только о сегодня. Она чувствует его пытливый взгляд на затылке. — А сейчас, — осторожно уточняет он спустя какое-то время, — тоже боишься?       Тина без малейших раздумий качает головой:       — Нет, — говорит она и сама в это верит. — Сейчас — нет.       С ним — нет.       Наверное, стоило и на башню попытаться забраться, если — с ним.       Чужой город вторит ее мыслям сиренами полицейских машин, пока женщина безуспешно пытается понять, что же в Балане такого особенного, что даже ее извечные фобии шарахаются от его присутствия. Словно он, в противовес собственному прозвищу и повадкам, — ее личный луч света, перед которым расступается тьма.       Медленно, не до конца, но — расступается. А она, глупая, не знает, что с этим всем делать и все пытается ее удержать: по привычке уже, потому что иначе не умеет. В глубине души лелеет надежду, что он сможет научить. Пугается своих же мыслей и запирает их на замок.       Он не устает подбирать к нему ключик. В этот раз он пытается сделать все правильно. Вместе с ней любуется бриллиантами фонарей десятью этажами ниже, не поддаваясь соблазну любоваться ей. И он не принц, чтобы бросать ей под ноги несметные богатства и полмира в придачу, хотя, прикажи она — и он это сделает. Все с ног на голову перевернет, но сделает, но ей это вовсе не нужно.       Тина оборачивается, когда он потирает тыльной стороной ладони слипающиеся глаза. Она видит, как он устал, и по количеству выпитого кофе за день может предположить, что он не спал как минимум сутки. И, несмотря на то, что пытается убедить себя в обратном, она не может отделаться от ощущения, что это происходит по ее вине.       Она чувствует ответственность.       — Тебе нужно отдохнуть, — тонкие брови сползают к переносице. Она смотрит с укоризной напополам с искренним волнением, и оно отзывается теплом у него внутри. — Ты с ног валишься.       Но Дан мотает головой, проглатывая очередной зевок.       Не для этого он летел за пару тысяч километров.       Жестом, не касаясь, зовет ее за собой, понимая, что второго разряда током так скоро ему не пережить. В этот раз Королеве не требуется приглашения, чтобы совсем не по-королевски, зато очень неуклюже и по-домашнему упасть на широкий диван в гостиной, вновь притягивая колени к груди.       Как будто они на самом настоящем гребаном свидании, о котором никто из них не просил, Балан достает два бокала и разливает красное сухое из холодильника. Как любят пенять французы, иных вин цвета бордо не существует, но он молдаванин и знает правду. Поэтому мысленно к французским всегда прибавляет «сухое».       Оно не успевает остыть, но от этого не становится хуже. Протягивает ей один бокал.       — Сыграем в «правда или правда»? — предлагает он, ни на что особо не надеясь. Потому что, если она сейчас скажет резкое «нет» или пошлет его к черту, он не станет настаивать. Сегодня он — вообще пример выдержки и терпения, и в который раз поражается самому себе.       Точно, стареет.       Кароль тем временем насмешливо вскидывает брови. Забывает о его усталости, подхватывая озорной настрой.       — Тебе не кажется, что твоя игра не оставляет простора для выбора?       В ее голосе сквозят нотки любопытства и задора, и это дает скудную надежду, что в ад ему пока можно не спешить.       — Это значит, да? — уточняет Дан на всякий случай.       Просто, чтобы проверить, не подводит ли его слух.       А Тина улыбается лисьей улыбкой, неумело прячет ее за прозрачным стеклом, делает небольшой глоток вина и сладко жмурится, смакуя яркую палитру на языке. Как утром, когда он заставил ее забыть о диетах и съесть несчастный шарик мороженого.       Еще одна маленькая победа за сегодня греет его сердце. Первый моток невидимой нити распускается и падает к их ногам.       Кароль щурится:       — Мог бы просто сказать, «давай поговорим».       Дан разводит руками:       — В прошлый раз это закончилось совсем не так, как я ожидал. Да и это не так интересно.       Не то, чтобы он жаждал напоминать ей о ее трусливом побеге, но довод получается веским. Тина закусывает губу от завуалированного упрека в ее адрес, а Дан подливает ей вина и будто б между делом вспоминает забавный случай из последних гастролей.       Он обходит острые углы с филигранной точностью. Говорят ни о чем. Разряжают атмосферу шутками, историями и сплетнями, разбавляют дурацкие вопросы еще более нелепыми.       Бутылка вина уходит неожиданно быстро за разговорами не о важном. С глухим стуком Балан ставит на кофейный столик вторую.       Негласно повышает ставки.