До десяти (не считается)

Гомосексуализм — роскошное слово из лексикона подруги Эллочки-Людоедочки — был просто одним из многочисленных диагнозов в многочисленных же родительских медицинских справочниках. Только Владу исполнилось восемь, когда он впервые почувствовал что-то странное. Скучая в актовом зале школы на каком-то бессмысленном собрании, засмотрелся на голову впереди сидевшего парня: выбивался вихор, торчал на затылке. Прядка качалась, когда он вертел головой, и это, как жужжание мухи, мешало перестать об этом думать. Чесались руки поправить, коснуться. Совершенно непонятно, почему, ему на свои-то волосы всегда поебать было, но это такая мелочь, что тут и думать не о чем. Влад узнал профиль: это был Лёха из третьего. Влад вспомнит об этом лет в двадцать с хвостиком — поздравит с днюхой в контактике одного из пацанов, спросит, что да как, и узнает, что Лёха сторчался, пару месяцев как похоронили. Только Владу было одиннадцать, и он впервые целовался с девочкой — по-настоящему, с языком — а в голове гремели мысли, как шарики в лото. Половина из них почему-то вертелась вокруг пацана, который тоже за ней ухлёстывал, и его имя запомнилось гораздо лучше, чем её. Этот парень справился бы лучше? Хуже? С ним она бы тоже стояла с закрытыми глазами, напряжённая, неподвижная, или нет? Пацаны описывали поцелуй с девчонкой как что-то волшебное, но Влад не заметил ничего особенного. Мокро и чувствуешь себя как дурак. Только Владу минуло двенадцать, когда на кассете, подписанной отцовским нечитаемым почерком, он нашёл порнуху. Картинки на всю жизнь въелись в память — крепкий мужик стоял за женщиной на коленях, по члену вилась вена. Запись чуть рябила. Переворачивая женщину на спину, мужчина играл мускулами. Наверное, именно тогда Владу по-настоящему захотелось качаться. Запомнил побагровевшую скользкую головку, не смог забыть, как хотелось протянуть руку и коснуться, как капли спермы вязко тянулись из раскрасневшейся дырки, вот бы узнать, увидеть, почувствовать, как это… Ерунда. Только Владу было четырнадцать, когда они с пацанами подглядывали в щель двери за переодевавшимися девчонками. И раскрасневшиеся щёки ребят, и их сумасшедшие глаза очень отвлекали. Потом, когда они заперлись в толчке вместе подрочить, стало совершенно невыносимо. Влад старался отводить взгляд, но не мог не видеть их возбуждение, не слышать тяжёлого дыхания, не чувствовать стыд, потому что внизу живота всё сводило совсем не от воспоминаний о девушках. Его так не тянуло коснуться мягких девичьих грудей, как этих возбуждённых членов. Стыд обдавал щёки жаром, отчаянно хотелось перестать, но всё это было слишком, чересчур. Влад не мог оторваться, он следил за дрочкой парней больше, чем за своей рукой, это было просто невыносимо. Кончая, Серый чуть застонал. Никто не заметил, как Влад дёрнулся от этого звука, но он знал. Не забыл. Так никогда и не смог забыть, как вслед за возбуждением полоснуло страхом. Только Владу семнадцать, и он впервые вошёл в девушку. Пацаны годами разливались, как это восхитительно. Должно было быть восхитительно. Она стонала как-то странно, нарочито, но Влад не мог найти слов, чтобы ей об этом сказать. На какую-то секунду даже сам её голос показался неприятно высоким и резким. Вроде бы пустяк, о таких деталях парни никогда не говорили, важными были другие вещи. Проще было не обращать внимания, проще было поверить, что ей на самом деле так хорошо. Размазалась косметика: тушь, помада, что там ещё, и её лицо напомнило маску из фильмов ужасов. Только бы ей об этом не сказать. С девушками такая мысль посещала частенько: молчать. Не говори про рэпчик — не поймёт. Не говори, о чём думаешь, пусть считает тебя нормальным. Не говори пацанам. Скажешь, что дала, будет круто, скажешь, что тебе не зашло — и?.. Она изобразила бурный экстаз, Влад буквально с трудом заставил себя кончить. Всё должно было быть совсем не так. Когда подвыветрился алкоголь, он стал задаваться вопросом: а каково там, на её месте, с парнем? Наверное, просто ещё был пьян. Всё ещё. Когда три дня спустя искал ответ в инете. Владу было семнадцать с половиной, когда он наконец понял, что это был не просто какой-то там диагноз в какой-то там из родительских книг. Когда-то потом Стив Джобс скажет про это, что ты можешь соединить точки судьбы в линии, только оглядываясь назад. Он приехал в Калугу, разложился в общаге и пошёл искать студию чувака, с которым списались на хип-хоп.ру. Запутался в трёх соснах, конечно же. Только основательно заебавшись бегать кругами, спросил про какой-то ориентир из сообщения у прохожего, примерно понял, где проебался: спутал пяти- и девятиэтажку. Наконец зашёл в тускло освещённую комнату, где тусовались человек пять и ещё один в самой будке, тот самый Вован, с которым они, как оказалось, и переписывались на форуме. Один парень из тусы представился, как остальные, по нику — Энкеем. Он был одет, как все, в мешковатые джинсы и какую-то кофту, и просторная одежда не скрывала худощавого, угловатого телосложения. Кажется, они пожали друг другу руки, но Влад не был уверен: не обратил особого внимания, пытаясь запомнить все прозвища. После села под Архангельском казалось, что в калужской студии как-то дохуя народу. Влад сначала не заметил ничего необычного, все просто бухали и пиздели, будничная попойка, но мир медленно скатывался в безумие. Он слышал нечто в глубоком, мягком голосе, в невероятно приятном тембре, которому даже немного завидовал. Видел в родинках на шее. Потом он узнал, что Никиту больше прикалывала та, что под глазом, но Влад почему-то заметил именно эти, и на подбородке ещё. Должно быть, потому что просто боялся поднять взгляд. Волосы у парня забавно стояли торчком, захотелось тронуть. Странное, давно забытое ощущение. Чувствовал в прикосновении, когда Энкей, говоря о треке кого-то из топов, положил ладонь на его руку. Сам не мог понять, что такого-то — потому что, конечно же, ничего, ладонь как ладонь, мокрая от конденсата банки пиваса. Кажется, даже мог унюхать это нечто в спёртом воздухе студии. Всё это было скорее галлюцинацией, чем правдой. Но оно было. Волнующее, красивое, запретное и стыдное, окутывало удушливой волной, сжимало Влада со всех сторон, никуда было не деться. Владу казалось, все всё уже поняли, что он вёл себя как-то не так. Щёки горели, голова шла кругом, но почему-то никто не спешил выдавать Владу пиздюлей и спускать с лестницы. В первую очередь сам Энкей, на которого Влад не мог перестать пялиться. Он расслабленно сидел на диване, закинув руку на плечо чувака, представившегося каким-то дохуя замороченным ником, и обсуждал биты с парнем, сидевшим за компом. Влад подключился. Он слышал минуса, про которые они говорили, но смотрел на них как на основы для раундов, прикидывал, как и что на них накидать. Парни же говорили про бит сам по себе. Влад слушал их с интересом, но когда говорил Энкей, к интересу примешивалось то самое нечто. Ничего ужасного так и не произошло. Допили пивко, записали какой-то тречок и стали расходиться. Выйдя на улицу, все стали обниматься, было бы до пизды необычно для села, но этим калужцам почему-то так было привычно. Когда порядок объятий дошёл до них с Энкеем, Влад украдкой принюхался и по-настоящему почувствовал его запах. Вроде бы, ничего такого, парень как парень. Безумие какое-то. Только вот уже было не остановиться. После тусы все добавляли новых знакомых в друзья во вконтактике, и этот парень нашёл Влада сам. Мгновенная заминка, и он принял заявку в друзья. Друзья. Его звали Никитой. Общага была по адресу Никитина, двадцать один. Влад хотел бы как-то на эту тему пошутить, но слова не шли. Никита Ковалёв, вот так вот всё просто и буднично. Он учился в десятом двенадцатой школы, играл в баскет и время от времени сдавался на первые раунды онлайнов — проходил во второй и забивал. Или это Влад слишком по ним упарывался? Если бы он прошёл в следующий раунд, он бы трек писал не в последние дни. Собственно, когда это случалось, он так и делал — раунд за раундом, трек за треком. Читерить и сдавать старьё, если по теме проходит, он станет позже. Рэп Никиты оказался неплохим, более чем неплохим, Влад бы тоже такой пропустил в следующий раунд. И в послеследующий. Куплет в «Прости, родная» он репитил столько раз, что в конце концов заучил наизусть. Его шутки были действительно остроумными, Влад смеялся бы, даже если бы Никита не был таким. Его светлые глаза, живой взгляд, Никите было интересно всё: как пишутся биты, тексты, сводится звук. С ним было очень хорошо, более чем, но невыносимо хотелось чего-то ещё. Влад почти сразу привык, что коснуться его могли Тоха, Илюха, Олег. Ну принято у них так в этой Калуге, видимо, да и похуй. Но когда Никита, говоря о чём-то, брал его за плечо или хлопал по спине, что-то в груди сжималось. На диване Никита обычно садился с краю и растекался по спинке и подлокотнику. Ничего такого, но у Влада от этого внутри вскипало желание подойти ближе, сесть рядом, коснуться… Если бы не страх, стервятником кидавшийся следом и накрывавший чёрной тенью, он бы… вообще-то Влад сам не знал, что сделал бы, но что-то невероятно ужасное и непоправимое. А так держаться получалось очень даже неплохо. Было бы проще — намного проще! — если бы Никита хоть не трогал никого. Сидел бы такой красивый, шутил бы как всегда остроумно. Да нахуй, тоже мне, велика разница. Пусть и трогает ещё, куда уж хуже. Или если бы лез только к нему. Нет, забудь, думать о таком не смей, Влад, стой, стой, сука блядь. Можно было бы пережить, если бы лучшим в Никите были просто симпатичное лицо, тело, приятный голос. Но как назло с ним было легко говорить, он был интересным, весёлым, без заморочек. Ему нравились не те же треки с четырнадцатого независимого, что и Владу, и он заслушивался объяснениями, почему именно эти по мнению Энкея топчик. Ему нравился хороший, вылизанный, рядом с андером казавшийся даже попсовым звук, но и к тексту он прислушивался, придираясь порой так, как Владу и в голову не приходило. А ещё, отвлекаясь на его мысли, меньше хотелось совершить какую-то глупость. Если не обращать внимания на движения губ, это было выполнимо. Влад замечал, что с ним все казались расслабленными, и не только Энкей всех касался — парни сами к нему тянулись. В Калуге это с чего-то было нормальным. Может, там и коктейльчик бабский заместо пивка с водкой пили? Да нет, хоть тут было по-человечьи. Владу хотелось того же, только в десять раз больше, поэтому он следил, чтобы не позволить себе лишнего. Потом же не остановился бы, он себя знал. До отказа тормозов удалось продержаться два с лишком месяца. За это время Влад успел найти девушку, обычную девчонку с ИУ-8, начать с ней встречаться и даже спать, а всё равно не отпустило, хотя секс с каждым разом становился всё приятнее. Методом научного тыка он более-менее разобрался, что делать, чтобы не чувствовать себя таким дураком. Её голос был ниже, чем у той, прошлой, Влад старался не думать об этом. Не думать не выходило. Не думать, каково было бы вжиматься всем телом не в мягкие изгибы, накрывать рукой не пышную грудь, не наклоняться, когда стоите рядом, чтобы поцеловать. Стоило Никите появиться в любом помещении, и Влад тут же находил его глазами. В любом шуме мгновенно вычленялся его голос. Его смех. Он склонялся над монитором или бумагой, и Владу хотелось провести рукой вдоль позвоночника. Он кусал кончик ручки или карандаша, прикидывая текст — Владу хотелось, целуя, прикусить его губу. Детали, совершенно не важные, совершенно не нужные. Лишние. Как-то девушка спросила, какого цвета у неё глаза, ответил на автомате — серые. И пока она что-то там объясняла, размахивая руками, он с упавшим сердцем осознавал масштаб пиздеца. Он знал, что у Никиты серые глаза. Вид у Влада был такой расстроенный, что она даже прервалась на середине ссоры. Дело закончилось сексом, раз уж дома у неё никого не было. Нахуй весь этот разговор было затевать, если можно было переспать сразу? Никита бы не спросил, какого цвета у него глаза или заметил ли Влад, когда он постригся. Но если бы они были так, как с ней — что бы он спросил? Каково это вообще — с парнем? Владу о тёлках-то никто понятно рассказать не мог, а это… Влад будто бы мимоходом рассказал о ней пацанам, и Никита покивал со всеми — ну, клёво — но явно не впечатлился. Пока Антоны выспрашивали, каково это, быть с девушкой, с компа гуглил гдз по физике и торопливо переписывал, низко склонившись над тетрадью. Владу в пятнадцать было бы интереснее узнать про тёлок. Ему и сейчас что угодно было интереснее, чем учёба. Ещё местные ребята почему-то угарали по баскету, а не футбику, как пацаны в Архангельске. Владу, привыкшему сраться за шансы той или иной команды в Лиге Чемпионов, было очень непривычно переходить на НБА. ЛЧ хоть не посреди ночи шла. Из всех наблюдений выделялось ещё одно. Никита любил выпить на сходках. И хотя первым он заснул только один раз, последним на его памяти не отрубался никогда. Воспользоваться этим было бы низко. Мерзко. Не по-пацански. Подлить тёлке, чтоб убухалась и собой не управляла — это одно, это была допустимая хитрость. Влад так девственности лишился. Но приставать к Никите, пользуясь тем, что он трезвее… Нет. Нет. Было начало ноября. Падал снег, невнятным белым налётом, и тут же таял, но всё равно напомнил Владу о доме. Только под Архангельском такая погода была на недельку-две пораньше. Влад достал из холодоса бутылку пивка и хорошенько отхлебнул, прежде чем перелить в стакан. Илюха Вононон передал початую бутылку водочки — плеснуть в пивко — и тут же развернулся, чтобы ответить Олегу на вопрос про обложку Кажэ Обоймы. Илюха вышел из кухни, и Влад остался один. Он наклонил бутылку, чтобы долить в стакан. Снег за окном уютно поблёскивал в оранжевом свете фонарей. В комнате заржали несколько человек, но Влад вычленил смех Никиты. Выбора не было. Он торопливо вылил немного водки в раковину и пошёл в комнату: — Пацаны, кому добавить? Никита взял бутылку, задев его пальцы своими, и всё внутри перевернулось уже от этого. И налил себе в пиво, расплескав немного. Передал бутылку тому Антохе, который был пониже, и облизал пальцы, на которые пролилась водка. За такое, о чём в тот момент подумал Влад, стоило бы расстреливать на месте. Он будет в стельку. Даже не мерзко стало, а страшно за Никиту. Влад выше, старше, сильнее — а теперь ещё и трезвее. А Никита не чует опасности, он бухает у друганов, как тысячу раз до этого, ничего не случится, просто не может. Может. Это была какая-то шиза — Владу было почти до паники страшно за Никиту, его хотелось защитить от того, что сам Влад с Никитой и собирался сделать. Весь вечер Влад делал вид, что в пиве водка была. Не то чтобы это было сложно, как будто по трезвяку никогда не бесоёбил. Продолжал цедить злосчастный пивас, разок ходил курить на балкон, откуда веяло ноябрьской прохладой. Ладно, это он делал только потому, что дымить отправился Никита, болтали про «Холодно», сольный альбом Слима. Там была совместка с Лок-Догом, Владу зашло, Никите тоже. Остальные из распавшегося «Центра» альбомы ещё не выпустили, и было прикольно помечтать, у кого что выйдет. Его губы на сигаретном фильтре. Пьяно блестевшие глаза. Они стояли совсем близко друг от друга, из-за выпитого Никита с трудом вслушивался в его слова. И, когда был с чем-то не согласен, жестикулировал рукой с зажатой сигаретой, которая от этого тлела только быстрее. Никита говорил, что не верит в Птаху, Влад активно поддакивал, и он улыбнулся. Только не поцеловать. Только не поцеловать. Никита продолжал говорить, и вроде как-то отпустило, только вот почему-то Влад взял его за руку. Пальцы были ледяными. Влад открыл балконную дверь, они вышли на кухню, и он взял холодные руки в свои ладони. Никита ничего не говорил и взгляд отвёл, но пальцы не выдёргивал. Влад заговорил сам, не разбирая слов, кажется, что-то про универ. Ответом ему служили только рассеянные кивки. Если бы Влад выпил больше, он бы поцеловал его уже тогда. Но он только разжал его пальцы и отстранился. — Умираю, как жрать хочу, — сказал Никита, поворачиваясь к двери в коридор. — Не знаешь, бутеры все сожрали? Влад умирал как хотел чего-то другого, и вопрос остался без ответа. Они вернулись в комнату к остальным и разбрелись по разным группкам. Когда все срубились, Влад, у которого сна не было ни в одном глазу, пошёл разгребать срач, чтобы как-то унять заранее ссаднившую вину. Он и не сделал ничего, но всё равно на душе было тяжело. Не решился забраться на стул, чтобы привесить наполовину оторванную штору. Пизданётся ещё, кто его спасать будет? Папа под Архангельском, папа не зашьёт (дома, на коленке, обработав рану водкой). Второй шторы в комнате не было. Собрал посуду в шаткие стопки и понёс на кухню. Сначала низкую и лёгкую, чашечную. На кухне нашёлся Никита, спал на кресле-кровати одетым, даже ремень не расстегнул, зато попытался укрыться той самой второй шторой, которую в середине празднования оторвали полностью. Нелепая ткань с цветочками и птичками в основном мела пол. Влада притянуло ближе как магнитом, сам того не замечая, он склонился над Никитой, хотел было протянуть руку — и только тогда заметил, что всё ещё держал чашечную Пизанскую башню. Поставил её в мойку, зазвенев уже стоявшей там посудой, и тут же дёрнулся посмотреть на Никиту. Тот спал как убитый. Ни разу не удивительно, Влад знал, сколько он выпил. Надо было развернуться к двери и пойти принести тарелки. Хотелось по-вампирски прижаться губами к его длинной шее, прикусить, целовать, чувствовать бившуюся вену. Надо было развернуться к двери и пойти искать, куда можно приткнуться заснуть. Хотелось гладить его, чуть сжимая, чувствовать под кожей твёрдые мышцы, острые колени, дорожку волос вниз от пупка. Влад видел её, Никита как-то облился соком и снял футболку (Влад пялился жадно и голодно, и тогда тоже казалось, что сейчас-то ему въебут, но пронесло). Надо было хоть в общагу пиздюхать, только бы подальше от Никиты. Хотелось целовать его в губы, пока не закончится воздух, по-настоящему, с языком. Влад даже сделал полшага куда-то от раковины — но подошёл к Никите. Наклонился и подушечкой указательного пальца коснулся его нижней губы. Аккуратно провёл, погладил. Пальцы согревал воздух его дыхания. От волнения внутри всё переворачивалось, заныла голова. Показалось, что Никита дёрнулся, и Влад отскочил, ударился об стол и выматерился сквозь зубы. Но Никита как лежал на правом боку, так и не сдвинулся ни на сантиметр. Не было слышно даже, как он дышал. Влад вновь поднёс руку к его лицу. Секундная заминка — поздно, всё кончено, всё, Влад — и положил ладонь на щёку. Прикосновение обожгло, и он застыл, привыкая, пока не смог почувствовать под рукой его лицо. Сдвинул ладонь выше, сперва слушалась плохо, затем пошла мягче. Подушечкой указательного пальца накрыл родинку под левым глазом, ту самую, которую при знакомстве даже не заметил. Она оказалась чуть выпуклой и плотной. Спустился пальцами ниже. Те родинки, что на шее и подбородке, на ощупь не отличались от остальной кожи. Твёрдый кадык. Вновь коснулся кончиками пальцев губ. Пиздец был не впереди, а здесь. Будущее было предопределено ещё часа четыре назад, когда Влад вылил полстакана водки не в пиво, а в раковину. Будущее, где скорее рано, чем поздно, он всё же не удержится. Он даже не знал, от чего именно, но варианты вертелись в голове уже давно. Влад так и не перестал просыпаться со стояком после пятнадцати, порнушка ему снилась и до Калуги — но теперь он мог во сне просто обсуждать с Никитой что-то из последних новостей, а проснуться так, будто ему пять мулаток сосали. Никита всё же заворочался. У Влада сердце в пятки ушло, он отдёрнул руку и сделал шаг назад. На лице Никиты проступила улыбка. И будущее — в его голове уже бесконечно ужасное — было неизбежно. Но стоило того. Влад опустился на колени со странной, сомнамбулической твёрдостью, хотя в голове зияла пустота. Остановись. Если бы с тобой это сделали — тебе бы понравилось? Постой. Стой. Стой. Расстегнул Никите ремень, задев костяшками пальцев нежную, горячую кожу живота. От прикосновения по телу как ток пропустили. У Влада на руках засыпали коты, такие же мягкие и тёплые, как Никита сейчас, и их так же хотелось гладить, пока не устанут руки. Это всё ещё можно было постараться объяснить помощью корешу. Это было бы нормально. Пуговица. Молния. Пока снимал джинсы — аккуратно, чтобы не разбудить, оглаживая длинные жилистые ноги — немного отпустило. Сложил их и убрал на колченогую табуретку. В голову пришло, что у парня же совсем другие ноги, руки, сисек нет. Как с ним можно?.. Укрыл шторой нормально, чтобы только нос из-под цветастой ткани выглядывал. Не видно, значит, нечего и хотеть, да? Как помогать перебравшему корешу, Влад знал. Рассола в холодильнике не оказалось. Он развернулся, вышел из кухни и отправился на поиски аптечки. Та нашлась в комнате на верхней полке шкафа. Порыскал там, нашёл остатки цитрамона и принёс на кухонный стол, поставил рядом самую большую кружку с водой, какую только нашёл. Он ещё послонялся по хате, шаря по сторонам невидящим взглядом. Въебался бедром в угол тумбочки, тут уже выматерился от души. Полегчало. Сел за стол: чипсы размокли в луже спрайта, один из окурков свалился с тарелки и прожёг и без того потрёпанную клеёнку. Снова вернулись ненужные мысли, от которых забилось сердце. Попытался дышать медленно, как при беге — вдох на четыре счёта, затем такой же длинный выдох. Подумал, что отпустило, и принёс в мойку стопку тарелок. Шторная шаурма с носом едва слышно дышала. Нет. Вода из-под крана, холоднющая, тут же — глотнуть и умыться. Он тебе въебёт и прав будет. Никто в этом городе тебе руки не подаст — и прав будет. Зря Влад раньше думал, что «сердце из груди выпрыгивает» — это фигура речи. И головокружение. Кончики пальцев всё ещё чувствовали отзвук прикосновения к его губам. Он обернулся на шорох — Никита ворочался, сбрасывая штору обратно на пол. Его спокойное лицо, едва слышное дыхание, пробивавшаяся тёмной дымкой щетина. Владу хотелось сесть рядом и просидеть так до самого утра, не отрывая от него руки, касаться, гладить, ласкать. Опустился на корточки у изголовья, положил руку на короткие тёмные волосы — и не удержал равновесия. Бухнулся на колени, хорошо хоть не назад, башкой бы приложился. Может, тогда бы начал думать о Никите как об одном из корешей. Влад вернулся в комнату и взял из шкафа первое попавшееся махровое полотенце — весьма ядовитого зелёного оттенка, зато размерчик был что надо — и заперся в ванной. Не обращая внимания на следы тусева, просто стараясь не вляпаться в говно, залез под душ, сделал воду потеплее. Постоял немного, расслабляясь под тугими струями. Выдавил на ладонь что-то вязкое из первой попавшейся баночки и кончил буквально за минуту, просто представляя, его глубокий голос, как касался его губ своими, горячо, влажно… Смотреть на Никиту с утра было неловко как никогда, благо, все слишком страдали от похмелья, чтобы заметить, как Влад шарахнулся от простого «Доброго, блядь». Хрипотца в голосе свела бы его с ума, если б рядом с Никитой этот ум не отрубался по умолчанию.