Грани и оттенки души героев Клуба романтики

This desert flower No sweet perfume ever Tortured me more than this*

      Дажалаль Назаран ибн Халиб, закрыв часть лица платком на восточный манер, чинно и не спеша прогуливался по улочкам столицы Ахара, небольшого, но уже заявившего о себе эмирата, с которым считались в Европе: сама британская королева принимала их делегацию накануне.       Прогулки по родному городу стали уже некой традицией, в которой мужчина не мог себе никак отказать. Охрана находилась рядом, неприметная, но готовая, если что, сразу же вмешаться.       Идя по извилистым улочкам Дохи, он любовался этим противоречивым городом. Вечно молодой и вечно старый, он привлекал его, несмотря на адскую жару, сильнее, чем любой город его родины. Доха была столицей страны, которую ничего не сломило; можно сказать, пользуясь терминологией американской мечты, город сделал себя сам. Отдавая дань устоям, он стремился в будущее, а правитель страны, Дажалаль Назаран ибн Халиб, воспитанный в восточных традициях, но получивший блестящее образование в лучших университетах Европы, как бы олицетворял его: соединил в себе самом всё самое прогрессивное для того, чтобы изменить мир к лучшему.       Ещё несколько часов, и зной сменился бы вечерней прохладой, люди появились бы на улицах и пили бы зелёный чай в чайханах, а туристы заказывали бы себе блюда арабской кухни. А от хаузов** повеяло бы остужающим и приятным ветерком, дарящим телу райское наслаждение после дневного пекла. В столице всегда находилось много иностранных гостей, которые соблюдали законы страны, а их женщины покрывали свои плечи и носили одежды, закрывавшие колени.       Эмир завершал свой ежедневный обход: поторговавшись с самым искусным торговцем, с которым они от души посмеялись и тот всё равно втридорога продал ему какую-то безделицу, он остановился возле ящика с пожертвованиями и внёс свою лепту, надолго остался переговорить со старожилами города, чтобы узнать досужие новости, у кого кто родился и какого дня помер верблюд.       Становилось всё жарче, и эмир ускорил свой шаг, чтобы быстрее окунуться в прохладу и полумрак его дворца. Солдат у ворот глубоко поклонился ему. Эмир широко улыбнулся, когда тот поднял голову и поинтересовался:       — А ты сегодня вырядился, как на парад.       — Начальство распорядилось, — он бросил быстрый взгляд на начальника охраны, — вот и надел праздничные брюки. Говорят, война будет с европейцами, — проговорил словоохотливый рядовой и умолк на последнем слоге, вспомнив, кто стоял перед ним.       Дажалаль на миг опустил голову, но когда поднял её, то, улыбнувшись, произнёс:       — Воевать надумал… Тебя же нельзя пускать к врагам, ты всем сагарским женщинам детей понаделаешь.       За спиной рассмеялись вооружённые до зубов телохранители короля Ахара. Дажалаль ещё раз улыбнулся незадачливому воину, совсем смутившемуся, и шагнул вперёд, проходя в двери своего дома.       — Сагар, — пробормотал про себя эмир, идя по прохладным коридорчикам своего дворца.       Мысли как назло вернулись в тот вечер, когда она танцевала для него. Только для него. И он был прав, что ему не казалось. Нет, там были ещё девушки, много других, но её ясные глаза неяркой зелени поразили его. В самое сердце. Навылет. Она не только не отвела их, но и, напротив, настолько пристально смотрела на него, что, казалось, видела насквозь, понимала, кто он такой на самом деле, не эмира — человека. Так могла смотреть только та, которая ничего не боялась. Она ведь знала, кто он…       Эмир прошёл в свой кабинет и уселся в удобное кресло, чуть вздохнув. Взгляд Дажалаля упал на лежащий перед ним Коран и письма, доказывающие невиновность Сагара…              Взмах руки… Перед ним мелькают цветные наряды других женщин, временами скрывающих её гибкую фигуру от его цепкого взора. Виноград сладостью растекается во рту. Кожа, белая, как алебастр, с проступающими синими веточками вен под ней, защищена лёгкими тканями, которые дают простор воображению, да такой, что дух захватывает. Резкие выпады бёдер из стороны в сторону… Нетипичные, неумелые движения, такие, что сразу выделяются на фоне других девушек, резко… Но не в их пользу. Напротив. Она великолепна в этом нелепейшем танце и антураже тканей, обвернувших её, эмир был уверен, гибкое, пленительное тело. Голову кружит, словно от вина.       Но взгляд… Дажалаль был готов поклясться, что она смотрела на него, как на равного. В Ахаре так не смотрят не то чтобы на эмира — на любого из мужчин.        Дажалаль Назаран ибн Халиб останавливает танец, музыка и девушки замирают, а перед ним почтительно склоняется слуга, ожидая его указаний. Лёгкий кивок подбородком, и девушка, до этого внимательно следившая за ним, лукаво улыбается. Мужчина сдерживается изо всех сил, чтобы не ответить ей. Хочется понять: чем же она так сильно манит его? Неужели только красотой? Но ведь в его гареме столько много наипрекраснейших женщин, что, наверное, такого цветника нет больше ни у кого.       Слуга ещё сильнее сгибает спину и просит девушек покинуть комнату, оставляя только её одну. Настолько превосходно-манящую, что хочется уже сейчас сорвать с неё все одежды. Девушка плавно подходит к правителю и присаживается на подушку рядом. А Дажалаль чётко улавливает аромат розы. Но не той, что нежно обволакивает вас, а мятежной розы, розы перед ненастьем, когда аромат становится нестерпимо остро-нежным, как и сама женщина, сидящая перед ним.       — Угощайся, — широкий жест, указывающий на стол с восточными яствами и фруктами, тут же спрашивает: — Ты ведь знаешь, кто я?       Девушка кивает головой и берёт персик, надкусывая его. Перезревший фрукт лопается под напором её белоснежных зубок, а сок течёт по подбородку. Её рука совершенно по-детски утирает его, а губы чуть причмокивают от наслаждения. Эмир широко улыбается. Возможно ли с ней соблюсти заведённый столетиями протокол?       — Знаю, — беспечно, но потом, как в фильмах про шпионов, — а тебе?       Дажалаль явно такого не ожидает.       — Девушка, что сама, добровольно, пришла в мой дворец, — он чуть помедлил, — ты была в свите сопровождения принцев Сагара…       — Откуда?.. — спрашивает, мгновенно краснея.       — О, ты ничем себя не выдала, — смеётся мужчина.       — Тогда как же?.. — недоумевает.       — Твои глаза: ты смотрела на меня так, что была готова прожечь во мне дыру, как и сейчас, — Дажалаль замолкает, видя, что девушка окончательно смущена. — Что, так сильно понравился? — любуясь тем, как она окончательно теряется.       — Я… я… вовсе нет, — огромной силой воли берёт себя в руки, — Ричард, мой жених, и он… мы… то есть все сагарцы не хотят этой войны, она не нужна и Ахару…       Эмир поднимает изумлённо бровь.       — Что ты об этом знаешь?       — Достаточно для того, чтобы сделать выводы и поделиться ими с тобой, — девушка говорит убедительно, и ей хочется верить.       Она говорит о письмах, говорит о продажном чиновнике, о том, что их нарочно ссорят и что она, как будущая королева, не хотела бы вражды и хотела бы мира. Заворожённый её образом, Дажалаль спрашивает:       — Твоё имя?       — Что? — она, увлечённая своей же речью, не сразу понимает, что хочет от неё эмир, потом всё же соображает, — Джессика…       — Джессика, знаешь ли ты традиции этой страны и что следует после того, как тебя выбирает её глава? — настойчиво в глаза.       Ещё раз смущение, щёки пунцовеют, но на этот раз взгляда не отвела, прикусила нижнюю губу.       — Знаю, но, если честно, я не думала, что ты выберешь меня, я думала, что узнаю расположение комнат, чтобы подкинуть письма и чтобы ты, прочитав их, сделал правильные выводы.       Эмир улыбается, оглаживая густую щетину на подбородке.       — Ты готова рискнуть честью будущей королевы ради мира между нашими странами?       — Я уверена в чести правителей этих двух стран.       Ответ достойный будущей правительницы. Женщина, сидящая перед ним, сколько красива, столько и умна, а ещё настолько храбра, что это не может не вызывать восхищения, даже если она и нарушает все правила на свете.       — Принеси эти письма, — звучит его решение, и эмир видит, как Джессика ликует.              В тот вечер он прочитал всё, что ему принесла невеста принца Ричарда. Дипломатия предписывала отпустить всех домой, что он и сделал, напоследок устроив ужин, призванный загладить вину. Он помнил, как смеялась тогда Джессика и каким испепеляющим огнём загорались её глаза, как только она смотрела на него, скользя взглядом по белому хлопковому халату. Дажалаль хотел отдать всё, что у него было, чтобы она оказалась просто Джессикой, без титулов, следующих за женитьбой на принце, без статусов. Он хотел, чтобы она была просто женщиной, которую можно сделать своей не только по его желанию. Эмир знал, что оно было обоюдным.              Джессика смеётся, по привычке не прикрывая рот, не понимая, что это другая страна, где женщина должна следовать определённым законам, даже если она и не урождённая ахарка. Вечер близится к завершению, ещё немного, и делегация из Сагара покинет страну.       — Очень хорошо, что между нами разрешились все недоразумения, — резюмирует принц Леонард.       На прощание мужчины жмут руки друг другу. А Джессика вкладывает свою хрупкую ладонь в его, и он запечатлевает на ней долгий поцелуй.       — Как грустно, что сейчас войны развязываются из-за дележа природных богатств или разделения сфер влияния, не то что раньше… — она пристально смотрит на то, как Дажалаль поднял на неё глаза. — Не осталось ценителей женской красоты, — тёплая нежная ладонь выскальзывает из его крепких рук, а лёгкий серебристый смех затухает где-то в витиеватых коридорах его дворца.              Дажалаль Назаран ибн Халиб схватил письма и положил в секретер стола, прокрутив ключ два раза. Вежливо постучавшись, вошли министры и с его позволения сели. Он сделал повелительный жест рукой, и главный визирь начал свой доклад.       — Вы приняли решение, мой эмир? — спросил министр, почтительно склонив голову.       Он кивнул и произнёс:       — Да будет война, мне не нужны нефть и газ, влияние и бизнес, мне нужна одна золотая роза пустыни, и она будет моей!