Уравнение любви

— Алло, — сказала Наташа своим спокойным и в меру мелодичным голосом. Лена облегчённо выдохнула — обычно их длинные разговоры начинались с её робкого звонка, а тот в свою очередь начинался с короткого и ёмкого наташиного «блять». Вообще, обычно в нем было больше юмора, чем во всем «Кривом зеркале» за двадцать или сколько там лет его существования, и больше любви, чем в трёхсотсерийном сериале «Клон». Господи, и почему она вспомнила эти дурацкие названия? Она же видела этот маразматический бред в последний раз лет десять назад. Странные мысли нередко посещали её в моменты неловкости или в моменты общения с Наташей. Или в моменты неловкости в общении с Наташей. Она слишком привыкла анализировать, и анализ их отношений доставлял Лене особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Хотя, по правде сказать, слыша её голос, она забывала обо всем и просто слушала, слушала, слушала. Короче говоря, когда Лена слышала от Наташи «блять», она почти всегда трепетала от восторга, млея от эмоциональности и смелой бесцеремонности этой женщины. Но бывали дни, когда за «блять» не следовал весёлый смех и «еле телефон нашла». В такие дни Лена не успевала открыть рот, как слышала: «Ты совсем охуела?! Я сказала, что знать тебя не желаю!» Сразу после этого Наташа бросала трубку, а Лена не перезванивала. Да, в такие дни Лена испытывала желание выйти с телефоном в окно, а лучше вообще не рождаться. Слава богу, сегодня все обошлось — сердце Лены отмерло от панического ужаса, часто-часто забилось от радости и наконец-то застучало в естественном темпе. Очень странно. Лена никогда не жаловалась на низкую самооценку, но при этом вечно испытывала какие-то нелепые трудности в общении с людьми. Ладно бы она нервничала, когда звонила по работе или качать права у службы доставки кошачьего корма, нет — у неё всегда тряслись коленки от ужаса, когда она звонила тому, кто был ей дорог. Впервые она это заметила ещё в школе — однажды она позвонила любимой учительнице спросить, будут ли у них сегодня дополнительные занятия, а закончив полезнейший двухминутный разговор, с трудом добралась до ближайшего кресла, настолько слабыми вмиг стали её ноги. Она отчетливо запомнила тот случай. И так ведь действительно случалось почти всегда. Повышенное потоотделение, слабость в конечностях, бешеное сердцебиение, нечеловеческий выброс адреналина. Даже годы спустя. Знала бы об этом Наташа, предлагая свой номер «на позвонить». Знала бы она сама, что Наташа станет ей настолько дорога, что «позвонить», когда она наконец-то решится на него, превратится для нее в самую сладкую боль на свете. Впрочем, вся Наташа целиком была одной сплошной сладкой болью. Больной сладостью. Какой же бред. Лена налила себе чашку крепкого кофе. Она терпеть не могла кофе, но в дни телефонных разговоров она ложилась поздно, и приходилось бодриться по утрам. — Как работа? — Наташа спросила её о работе в один из следующих разговоров. Он проходил уже не так доброжелательно, хотя вроде бы ничего такого не случилось, и Лена всей своей душой прочувствовала желание этой женщины навалять ей за все существующие и несуществующие грехи. Они отлично нашли друг в друге возможность выплеснуть накопившееся. Правда, с каждым разом Наташа реагировала на любое её недовольство все хуже и хуже, и Лена скрепя сердце решила запихнуть свое «я» подальше. У неё получалось все лучше и лучше, чем она очень гордилась, периодически охреневая от того, как легко Наташе удавалось ломать её несгибаемую натуру. — Ну так, пойдёт, — вяло отозвалась Лена, вспомнив, что ей задали вопрос, и налив в стакан содержимое банки "Балтики Девятки". Говорят, женский алкоголизм не лечится. Печально. Но курить она так и не научилась, а найти выход своей деструктивной природе очень хотелось. — Эта дерьмовая работа вгоняет меня в апатию. Там все идиоты. Не могу больше слушать их пустой трёп, — поразмыслив, пожаловалась Лена. Конечно, это было ошибкой. — Это потому, что ты занимаешься херней. Неужели ты правда не можешь найти ничего ещё? — Наташа не кричала, но весь тщательно прикрытый негатив полился из неё, как только она получила повод. Она в любом случае его бы получила, но Лена искренне старалась не облегчать ей задачу, почти не жалуясь и не задавая вопросов. Нет-нет, пусть она сама придумает, на что обидеться, изойдёт на говно и сделает все максимально несправедливо. Тогда есть шанс потом услышать пару действительно добрых слов. У них обеих свои слабости, и они обе не дуры, чтобы не удовлетворить их. — Это временно, Наташ, — ну да, Лена не собиралась до пенсии сидеть на кассе в «Пятёрочке». У неё был талант, и она прекрасно о нем знала. Лена с детства отлично писала и всю осознанную жизнь мечтала стать журналистом. Не мечтала, мечты вообще давались ей плохо: она стала журналистом. Когда они познакомились с Наташей, Лена как раз окончила журфак лучшего вуза страны. Она уже подрабатывала в газетенке мелкого подмосковного города, в котором снимала квартиру. Получив диплом, она довольно быстро нашла работу получше и стала писать в крупном региональном издании. У неё всё получалось неплохо — да, пока звёзд с неба не хватала, по головам не шла, но двигалась уверенно и вперёд. Она была очень даже амбициозна и не могла представить себя кем-то младше главного редактора. Когда Наташа поинтересовалась её профессиональной деятельностью, Лена дала ей почитать несколько своих статей — ничего серьёзного, всякие заметки о культурной жизни столицы, нескольких мероприятиях, рецензии на фильмы, но Наташа пришла в восторг. Искренний или нет — кто теперь уже разобрал бы. Наташа была в восторге, и со временем это стало единственным, что имело для Лены значение. Она поняла свою ошибку слишком поздно. — Уже полгода прошло! Ты неудачница, слышишь? Просто неудачница, блять! — прокричала Наташа и бросила трубку, в которой тут же раздались короткие гудки. Ещё пару месяцев назад Лена бы перезвонила, кинулась бы расспрашивать, что случилось и почему она так, откуда взялась такая агрессия, но при всей своей непрошибаемости, раз за разом натыкаясь на мат и пожелания пройти подальше, Лена допёрла, что делать этого не стоило. Когда Наташа хотела поорать, ей нужно было дать поорать. И всё. И всё. Заканчивалось так. Лена налила себе кофе. День сурка. Определённо, на прошлой работе ей было веселее. Да, она обожала писать. Она думала, грандиозный успех где-то рядом, совсем, осталось совсем чуть-чуть. Проекты шли один за другим, но... Но в один прекрасный момент Лена осознала, что Наташа перестала быть в восторге. Восторг сменился критикой, критика — критиканством. Это началось незаметно — совет подправить здесь и здесь, пожелание прочитать о том и том, «мне очень понравилось, но...». В конце концов всё свелось к «у тебя ни ума, ни фантазии», «ты пишешь об одном и том же», «слишком сухо», «слишком сжато» и финальное «я понимаю, почему ты все ещё строчишь заметки на последней странице, а не настоящие первые полосы». Наташа не была журналистом, но и что с того? Она была умна, начитана и образована. Самая разносторонне развитая женщина из всех, кого она встречала. И поэтому самая прекрасная. Лена пропустила момент, когда мнение Наташи приобрело для нее такую важность, что все остальное отошло на второй план. Этот негатив, этот яд начал отравлять ей жизнь, портить настроение и, наконец, полностью лишил вдохновения. Она больше не могла выдавить из себя ни строчки. Точнее, выдавить как раз могла, но все получалось безжизненно, вымученно и неинтересно. Творчество превратилось в мучительную рутину, а это всегда означало смерть для любого писателя. Тогда Лена высказала Наташе все, что думала, надеясь разрешить эту странную ситуацию мирным путем, но Наташа в ответ рассказала, как ничего «такого» в виду не имела, а Лена сама себя накрутила. В следующий раз Наташа просто рассмеялась, расцветая при этом на глазах — жизненно, творчески, лично. Лена пыталась объяснить снова и снова, давила на дружбу и чувство жалости, плакала, угрожала, но все время упиралась в глухое «это твои проблемы, я ни в чем не виновата, и вообще, меня достали твои вечные обвинения!». Тогда она впервые задумалась разорвать эти странные отношения и даже попробовала, но... Разлука оказалась невыносимой, она убивала сильнее любой обиды, любого грубого слова и самого болезненного отказа. И Лена смирилась. Она пожертвовала творчеством, которое так долго было для нее работой, и пошла работать туда, где творить не требовалось. Проблема теперь заключалась в том, что временная работа затянулась во времени, давая Наташе новый повод исходить на говно по настроению. Нет, Лена понимала: далеко не всегда Наташа говорила всерьёз, да и сама много чего неприятного могла сказать от случая к случаю, но Наташа умела бить прямо в сердце. К этому тоже пришлось приноровиться. Почему она столько терпела? Терпела вечные перепады настроения, странные придирки, редкие (пока ещё) оскорбления, пожелания радоваться и тому, чем её с царского плеча одаривали? Просто когда Наташа говорила, что она особенная, что дорога... Этого было достаточно. Это стоило всего. И она терпела снова и снова. Уползала зализывать раны и возвращалась с улыбкой сквозь слёзы. Как мало нужно человеку для счастья. Любовь зла, чтоб её. Иногда Лена спрашивала себя, действительно ли это любовь? Столько лет прошло, она так ничего и не добилась, может быть, это просто привычка, может быть, она все сама придумала? В конце концов, раньше на каждую мелочь от Наташи она испытывала столько эмоций, каждое изменение в её жизни приносило ей либо ужасную радость, либо столь же ужасную боль. Она страдала от нелепой ревности абсолютно ко всем столбам, что окружали Наташу. Все это давно прошло, и порой Лене действительно думалось, что весь этот странный каприз остался в прошлом. Но потом Наташа что-нибудь говорила, и она вдруг впадала в невероятную эйфорию. Или она видела какую-нибудь новую фотографию Наташи и ощущала явственную боль от того, что может лицезреть её только на фото, что бы ни делала. Нет, все чувства, которые она испытывала, были настоящими. Всегда. — Какого хрена ты опять мне звонишь?! — прорал недовольный голос ей прямо в ухо. Все же стоило выждать ещё несколько дней. Лена не очень-то умела ждать, а не любила ещё больше, но пришлось научиться. Столькому пришлось научиться. И какая жизнь её ожидает? Ей недавно исполнилось двадцать пять. Некоторые по старинке считали, что такие годы уже делали женщину не молодой, а той самой «ну, у неё не задалось, замуж не вышла, да видать, и не выйдет уже — возраст». Даже девчонка на работе почти каждый день заливала, что двадцать пять — это уже второй сорт, ей так страшно было к нему подходить. А они только отметили её двадцатитрехлетие. Лена насчёт возраста не переживала. Почти. Она больше переживала о том, что никакой возраст не влиял на её равнодушие к кому-либо, кроме Наташи. Мужчины были и были. Как и женщины. Не то чтобы они не обладали тем, что она искала... Она просто не искала. Потому что не хотела. Не хотела, даже когда хотела. Дурацкая бабская логика. — Давай встретимся? — слушая беспрерывный поток родного мата в трубке, вдруг предложила она. За Наташу она никогда не переживала — эта женщина нашла бы кого угодно даже на необитаемом острове. И построила бы с ним что угодно. Лена предпочитала никогда не оценивать её в принципе и эту особенность в частности. Есть люди, к которым тянутся, а есть те, к которым не тянутся никогда. Они принадлежали к противоположным категориям, обладая каждая своими плюсами и минусами. — Нет! — сначала от удивления Наташа задохнулась, не ожидав подобного предложения сейчас, потом на секунду задумалась, следом отказалась и традиционно бросила трубку. На самом деле она не всегда была такой. Иначе они бы и не общались столько лет. У них все складывалось очень даже хорошо. Они постоянно переписывались, делились всем от покупки новых трусов до взглядов на политическую ситуацию, болтали по телефону и даже встречались вживую, получая от всего этого огромное удовольствие. Не было никого ближе. А потом что-то произошло. Лена так и не поняла, что именно. Все разладилось, начались ссоры, другие люди, взаимные обвинения. Она долго копалась во всем этом, искала причины и следствия, меняла линию поведения, меняла свою жизнь, но так ничего и не добилась. «Ничего не добилась». Да, это про неё. Эпитафия для надгробного камня. К сожалению, природный оптимизм не позволял ей просто смириться или хотя бы тупо и тихо спиться. Она всегда боролась до последнего. И сейчас она тоже не договорила.