Какая у тебя мечта?

      Последние несколько дней, не переставая, идут дожди. Пасмурную погоду сильно романтизируют. Что прекрасного в ледяном ветре, пронзающем тебя насквозь, в глубоких лужах, которые в темноте позднего вечера не заметны, из-за чего легко промочить ноги? Что красивого в серости улиц, грязи, влажности? Да ничего. Только в розовых мечтах ты сидишь на широком подоконнике, укутанная в плед, попиваешь какой-нибудь тыквенный латте, смотря, как капли дождя дорожками бегут по стеклу. В реальности всё далеко не так радужно. Или просто у меня стал слишком пессимистичный взгляд на мир. Не отрицаю.       Находясь в хмуром настроении, иду домой после долгого рабочего дня. Черный зонт скрывает меня от ливня: кто-то наверху явно издевается над всеми нами — я солнца уже неделю не видел. Такая погода лишь усугубляет и так ужасное внутреннее состояние.       Если я выхожу на улицу из-за необходимости, то Настя все время сидит дома. Я знаю, что ей очень тяжело, и это не связано с отвратительной погодой. Её сон ухудшился, начали сниться кошмары, тремор рук время от времени проявляется. Пить и курить ей запрещаю по понятным причинам, а не потому что я деспот-тиран. Вечерами стараюсь все внимание уделять ей: мы читаем вместе, смотрим фильмы, готовим, много разговариваем. Проблема только в том, что, хоть Настя и делает более счастливый и спокойный вид, я чувствую, что это не так. Понемногу она закрывается от меня, обходя стороной тему болезни.       — Черт! — резко выругался, остановившись. Я все таки промочил ногу, наступив в лужу. На безлюдной улице мой голос показался слишком громким. Редкие фонари освещают аллею, уходящую далеко вперёд. С безумным желанием оказаться быстрее дома в объятиях любимой девушки и под теплым одеялом, я хотел ускорить шаг, как услышал жалобное, тихое мяуканье. Подумал, что показалось, но когда звук повторился, я стал искать глазами того, кому он принадлежал. Под старой скамейкой заметил маленького котёнка. Он свернулся клубочком от холода, поджав уши. С рыжей шёрстки стекает вода, а изумрудные глаза смотрят прямо в мои, прося о помощи.       Сильный порыв ветра заставил меня вздрогнуть, а котёнка совсем сбил с лапок, нарушив наш неожиданный зрительный контакт. Рыжее чудо снова село, наклонив голову, мяукнуло. Мое сердце сжалось от одной мысли, что мне придется уйти в теплую квартиру, оставив беззащитное животное на улице. Не долго думая, я подошёл к скамье и взял из под нее котёнка, сразу закрывая его своим теплым пальто. Услышав довольное урчание и почувствовав, как котик уткнулся в меня мордочкой, я пошел домой, придерживая нового друга рукой. Дождь заканчиваться не собирается, ветер жутко завывает — можно подумать, что сейчас глубокая осень, а не начало апреля.       Прокручивая в голове все варианты событий от радости, до возможности оказаться выставленным из квартиры вместе с котом, я вхожу в подъезд, также вспоминая, нет ли у Насти вдруг аллергии. Стремительно поднимаюсь на свой третий этаж, придумывая оригинальное объяснение появлению зеленоглазого чуда в нашем доме.       — Любимая, я дома, — говорю, закрывая за собой входную дверь. С кухни слышится тихое приветствие, а затем звуки приближающихся шагов. Наконец, я вижу Настю, которая появляется в большой розовой футболке, а её каштановые волосы собраны в пучок — она выглядит до жути мило и так по домашнему.       — У нас будет малыш! — видя, как меняется выражение на ее лице, я с трудом сдерживаю искренний смех. Не стану долго тянуть интригу, приоткрываю пальто, в котором прячется котёнок.       — Мяу!       — Откуда? — ее улыбка и засиявшие глаза стоят намного большего, чем можно себе представить. Она так по-детски радуется, сразу беря животное на руки, обнимая и начиная тискать.       — Увидел беднягу на улице, между нами пробежала искра, и я не смог оставить его на произвол судьбы.       — Ах, вот как. Добро пожаловать домой, кошечка, — Настя мягко целует в макушку, теперь уже нашего, питомца.       Все вместе мы идём в ванную, чтобы помыть котёнку лапки, а затем на кухню, недолго споря, как назвать животное. Останавливаемся на имени Мейбл, хоть, по моему мнению, оно не совсем подходит, возражения не принимаются. Она наливает котику молоко в маленькую миску, с увлечением наблюдая, как мило Мейбл лакает лакомство. Спустя пол часа котёнок засыпает у нее на коленях, открывая время от времени глаза, наблюдая за нашими движениями, привыкая к нам.       Все, о чем я могу думать, так это о том, как я счастлив в это мгновение. С единственной девушкой я лежу в мягкой постели, болтая о всякой ерунде, на ее руках мирно посапывает наша малышка. Жизнь начинает казаться такой устоявшейся, правильной, надёжной настолько, что абсолютно ничто не может ее разрушить. Эту жизнь я смело могу назвать семейной. Какие проблемы бы не появились, мы со всем справимся вместе. И сейчас, слушая рассказ Насти об очередном походе в клинику, я уверен в том, что есть ещё шанс на её выздоровление. Она ещё не знает, но я серьезно начал изучать Паркинсон, насколько это возможно, также выбирая врачей в городах-миллионниках, к которым запишемся на консультации и обследования.       — Представляешь, сегодня в клинике, пока сидела в очереди, я познакомилась с очень приятной женщиной. У нее третья стадия Паркинсона. Она была такая душевная. Мне понравилось, как смело и спокойно она шутила о ситуациях, связанных с болезнью, которые меня бы привели к истерике, — она говорила тихо, ласково гладя кошечку.       — Ты думаешь ей действительно смешно? — лёгкость, с который Настя говорит сейчас, меня поражает. Давно я не видел её в таком приятном расположении духа.       — Ну, конечно, нет, но я уверена, что с таким умением отшучиваться, ей становится легче морально. Болезнь существует, развивается, с этим ничего не сделаешь, но таким способом психологически это будет меньше давить на тебя, — от оживившегося диалога котёнок сначала поворочилась, а затем недовольно спрыгнула с кровати, направляясь на кухню. Ведёт себя уже как хозяйка дома.       — Ты ведь не будешь сдаваться? — моя девочка умная, а мои вопросы слишком банальны.       — Нет, но я теперь по-другому смотрю на свою болезнь, мне стало легче. Я — это все ещё я. Жизнь продолжается, и она прекрасна.       — Я правда рад, что ты приняла и осознала это, но...       — Мне намного лучше. Кирилл, я была такой сукой с тобой, говорила такие ужасные вещи, а ты не сбежал. Ты все ещё со мной, — Настя притянула меня в нежный, чувственный поцелуй, не дав ответить на ее слова и вообще отбив желание это делать. Положив ладонь ей на шею, хотел углубить поцелуй, но она отстранилась.       — Я так счастлива, что ты рядом, поддерживаешь меня, это даёт мне силы и уверенность в том, что всё не зря, — Настя говорит шепотом, ни на секунду не прерывая зрительный контакт. И, глядя на нее, я не могу чувствовать что-то, помимо большой любви. — Впереди ещё целая жизнь, — положив голову на мое плечо, вскоре, она уснула. Укрыв Настю одеялом, я ушел на кухню, садясь за ноутбук, за которым провел пол ночи, читая о чёртовом Паркинсоне всё, что только есть в сети, пока Мейбл играла с проводами.

***

      Смотрю в иллюминатор на проплывающие внизу облака. Белой, пушистой пеленой они скрывают от глаз далёкую землю. Кирилл сидит рядом, успокаивающе держа меня за руку. Сейчас нет паники и страха, как при первом полёте, только лёгкое волнение, не связанное с самолётом.       Неделю назад у нас появилась рыжая малышка. Она оказалась очень спокойной, в меру игривой, ласковой кошечкой. Когда на следующей день Кирилл ушел на работу, мы сходили в ветеринарную клинику, чтобы проверить, если ли какие-нибудь болезни, и поставить нужные прививки. У врача она вела себя достойно, не царапалась и не сопротивлялась. Вместе с Мэйбл, находящейся в переноске, мы зашли в зоомагазин. Консультантка помогла выбрать правильный корм, я взяла ещё несколько милых игрушек: звенящий мячик, белую мышку и палочку с помпоном на конце. Придя домой, весь оставшийся день провела в наблюдении за забавными играми кошечки. Под вечер я уснула, а рядом, под рукой, устроилась Мэйбл, тихо мурлыча.       Проснувшись, долго ещё думала о словах, которые говорила Кириллу в предыдущий вечер. Да, они были искренними, но слишком позитивными, такими, как будто я хотела лишь успокоить своего парня, а не поделиться чем-то столь личным. Уже на следующее утро я сама стала сомневаться в том, что мне легче и спокойнее, что у меня есть силы на лечение, что впереди ещё целая жизнь. Наверное, те слова были сказаны под большим впечатлением, в котором я была после разговора с женщиной, с такими же проблемами. Мне хотелось доказать самой себе, что я, как она. Смелая и сильная, способная жить счастливо даже с серьезным диагнозом, никогда не унывать, принимать себя такой, какой являюсь, но.. Я не такая. Что бы ни говорила себе, Кириллу, всем остальным, в глубине души я знаю, что обманываю каждого.       Если лгать окружающим просто, то себе — нет. Ведь правда мне известна. Сквозь время ничего не изменилось. Я все ещё не принимаю Паркинсон. Я все ещё боюсь своего будущего, более того, я вообще не вижу его. Я все ещё уверена в том, что нормальной жизни, о которой мечтала, у меня не будет. Ни семьи, ни работы, ни детей. Я все ещё не знаю, чем могла бы заниматься в этой жизни, поэтому не делаю ничего. Я все ещё не могу находиться наедине с собой, потому что отрицательные мысли, бесчисленные переживания топят меня, не давая возможности дышать. И знание, что я лгу самой себе, меня просто убивает. Ложь бессмысленна в моем случае, но врать я не перестану.       Мне всего девятнадцать, а жизнь я провожу, как семидесятилетняя старушка: сижу дома со своей кошкой, смотрю телевизор, иногда прибираюсь, каждый вечер готовлю. Это не жизнь. Это не молодость. Только сейчас ко мне приходит осознание, что такое прожигание времени крайне ненормально, но изменить что-то не могу. Я привыкла к такому унылому, сонному существованию. Да и как мне жить по-другому? Куда мне выбраться? Как мне развиваться?       Несколько раз в неделю я встречаюсь с Мариной. Мое отношение к ней все также остаётся неизменным. Она — искусство, яркое солнце в пасмурный день, луч позитива в моем мире самоугнетения. Общение с ней придает мне той самой лёгкости, позволяет забыть о своей болезни на пару часов. Но, как только я возвращаюсь домой, тяжёлый груз Паркинсона возвращается, давя на меня с новой силой. О болезни я думаю постоянно. Все в нашей квартире говорит, нет, кричит мне о том, что я больна. Любая мелочь, даже которая абсолютно никак не связана с заболеванием, напоминает о нем. Что уж говорить о цветных баночках с лекарствами и дрожи в руках. В нашей квартире мне тяжело дышать, я не чувствую себя свободно, мне не становится лучше. Кошмар, который снился мне ни один раз, с каждой ночью становится все мрачнее, все сильнее меня сжимают глубины океана, все больше белых бусин, все меньше сияет солнце сквозь водную гладь.       Кирилла дома почти не бывает, или мне просто кажется так, потому что дни тянутся невероятно долго. Просыпаясь утром, я жду ночь, чтобы вновь уснуть в ожидании нового дня. И так по кругу. Когда Кирилл дома, то он не отходит от меня. Я могу понять, что ему не хватает времени со мной, но не настолько же. Мы читаем, смотрим фильмы, разговариваем, готовим. Все это звучит нормально, как адекватные отношения, можно даже сказать идеальные, но меня они душат. Мне ставится тошно. Я хочу побыть одной, я хочу личного пространства, но он рядом. Мне хочется оттолкнуться его, попросить дать время или хоть что-то сказать ему о своем самочувствии, но так боюсь его обидеть. Он любит меня, хочет заботиться, чтобы мне было хорошо, также поэтому много работает. А я опять веду себя как сука. Почему я недовольна всем этим? Мне просто морально тяжело, невыносимо, объяснить это никак не могу.       Один вечер ясности и лёгкости, в отношение болезни, медленно, а затем стремительно перелился в ещё более ужасное состояние, чем у меня было до. Мимолётной вспышкой пролетело спокойствие и хорошее настроение. Все, что мне хочется спустя полторы недели — выпить. Нажраться в хлам. Забыться в алкоголе на долгое-долгое время. Но в нашем доме нет ни одной бутылки, нет даже баночки пива. Поспособствовал этому Кирилл, конечно, что правильно с его стороны, но очень печально и несправедливо с моей.       Так и не начавшийся алкогольный марафон, который я сильно желала, окончательно остудили слова Кирилла о том, что он записал меня на приём в несколько московских клиник. Его заявление, мягко говоря, поставило меня в ступор. На что он надеется? Что, если он отвалит врачам миллионы, они меня вылечат? Обязана огорчить, так не будет. Да и откуда у нас миллионы..       Долгий разговор оказался бессмысленным для меня. Из-за нежелания спорить, я смирилась. На самом деле, что плохого в дополнительных обследованиях. Возможно, мне назначат другое лечение, от которого я буду чувствовать себя лучше. Может, если врачи скажут, что со мной не все так плохо, я перестану чувствовать себя ничтожеством, которое тянет своего парня на дно противного болота. Я дала этой затее всего один шанс. Не подведи!       Спокойно приземлившись и довольно быстро, для московских пробок, доехав до отеля, который находится почти в центре, я легла спать. Полет меня сильно утомил, хотя в последнее время я всегда чувствую усталость. Мысли о том, как там наша кошечка, не тревожили меня, потому что Мэйбл мы оставили у моей мамы, которая не была против приятной компании на несколько дней.       Кирилл дал мне несколько часов на сон, пока сам что-то читал в ноутбуке, а затем сообщил, что первый прием в клинике у меня завтра. Вечер оставался свободным, а я никогда до этого не была в Москве, так что мы приняли решение немного погулять по городу. Воздух я бы не назвала свежим, но весной пахнет определенно. Яркое солнце светит, но не даёт тепло. Лёгким шлейфом пролетает запах сирени, когда мы идём по парку. Сотни миниатюрных соцветий нежно и гармонично свисают с веток деревьев. А на изумрудной траве маленькими солнышками рассыпаны одуванчики. «Отвратительные, тревожные жёлтые цветы». Думать мне не хочется, как и не хочется волноваться о чем-то, хоть страх и подкрадывается внутри. Я бы с радостью лежала сейчас дома в своей кровати, гладя кошечку, которая спит на моих коленях, а не ожидала встречи с врачом, который скорее всего не скажет мне ничего хорошего.       Вечер пролетел почти незаметно, пока мы с Кириллом болтали о всякой ерунде и удивлялись, восхищаясь, архитектурой города. Ночь же прошла мимо меня, уснуть, даже на часик, не получилось. Как только я закрывала глаза, сразу тонула в глубине темного океана, поэтому, не желая задыхаться, пролежала до утра, думая о предстоящем дне. «Методов, позволяющих полностью преодолеть болезнь, не существует» «В вашем возрасте, при отсутствии лечения, болезнь прогрессирует очень быстро» «Все началось с проблем с мышцами, а закончится абсолютной беспомощностью» «Вылечиться невозможно» «Мне жаль»       Тысячу раз я слышала это, и многое другое, за последние две недели. Пять разных врачей в разных клиниках, ответы на одни и те же вопросы, бесконечная сдача анализов, множество обследований и процедур, имеющих названия, которые невозможно выговорить, морально убивают меня. Находиться в больнице, какой бы она ни была, мне теперь физически и психически сложно, я ненавижу больницы. Эти светлые стены и белые халаты на врачах вселяют жуткую неприязнь. Мало того, что каждую секунду этих 14 дней я слышу, говорю и понимаю, что у меня болезнь Паркинсона, давя на самое больное, так ещё и силы на походы в клиники у меня заканчиваются мгновенно. Мне не хочется выходить на улицу из приятного номера отеля. Мне не хочется садиться в такси, зная, куда и зачем оно меня повезёт. Мне не хочется видеть уже знакомые улицы, мелькающие на пути в больницу. Мне не хочется дышать этим воздухом, обеспечивающим мою жизнь.       Очередная клиника встретила нас менее гостеприимно, чем остальные: в базе данных или где-то ещё произошёл сбой, поэтому наша запись к врачу накрылась, будто ее и не было. Эта ситуация, конечно, рассердила Кирилла. Пока я сидела в кресле с стаканом кофе, думая о том, как хорошо, что приема не будет, он спорил с девушкой на рецепшне, пытаясь добиться своего.       Две недели Кирилл, как одержимый, перечитывал в интернете все про Паркинсон, врачей и методики лечения, донимал меня вопросами о самочувствии, настаивал на посещении новой и новой клиники, уверял, что в следующей мне точно помогут. Я не чувствовала его такого, каким он был раньше, будто что-то в его голове замкнулось, не давая успокоиться. Мне хочется отдохнуть, продолжить свою жизнь, возможно, выйти на работу или пойти учиться, заняться собой или хобби, а Кирилл посвятил совершенно все время больницам, Паркинсону. Это мне очень надоело. Я не хочу так жить. Последний раз обдумываю правильность своего решения и встаю с кресла, направляясь к выходу.       — Настя, куда ты? — позади меня послышался его голос, но оборачиваться и отвечать я не буду. Выхожу из ненавистного здания, вдыхая запах свободы. Что бы ни произошло далее, обратно в клинику я точно не вернусь. Кирилл обгоняет, останавливаясь передо мной. — Что случилось?       — Я хочу домой, — произношу устало и безэмоционально.       — Давай сделаем анализ и поедем в отель. Это важно, там столько документов, и мы столько отдали, чтобы попасть сюда.       — Не в отель, а домой, — на недоумевающий взгляд Кирилла я тяжело вздохнула. — Прошу, не убеждай меня, мне не станет лучше.       — Настя... — он попытался прикоснуться ко мне, но я отдернула руку.       — Паркинсон не вся моя жизнь! — вскрикнула, стараясь сдержать подступившие слезы. До последнего я не хочу говорить то, что крутится в моей голове уже долгое время, но, кажется, это неизбежно.       Он замер на месте, его глаза скользнули по моему лицу, будто тон голоса и содержание слов заставили на секунду задуматься.       — Ты не хочешь выздороветь?       — Ты не представляешь, насколько сильно хочу. Но вот сюрприз, это не лечат! — последний вдох. — Чтобы любить меня, тебе нужно, чтобы меня вылечили, — обхватила себя руками, пристально смотря в его глаза, с дрожащими от волнения губами.       — Ты сошла с ума... — отчаянный шепот донёсся до моих ушей. Из глаз полились слёзы, как бы я ни пыталась не плакать. Судорожно стираю их с щек, не прерывая зрительный контакт.       — Болезнь убьет во мне все, что ты так любишь: красоту, улыбку, интеллект, тело. Рано или поздно я потеряю контроль, окажется, что я даже не могу одеться. Ты не готов ухаживать за мной, когда я стану беспомощной, да и тебе это не нужно. Ты не можешь мириться с моей болезнью, с тем, что меня реально ждёт в будущем, а ждёт меня тот ещё ужас. У тебя вся жизнь впереди, ты ещё найдешь себе ту идеальную девушку, здоровую. Уходи, пока можешь. Я отпускаю тебя, — договорила последние слова уже шепотом, до конца не осознавая происходящее, но в то же время абсолютно зная, что все правильно.       — Но я люблю тебя, — его голос дрогнул, он понимает, к чему всё это.       — Ты любишь здоровую меня, которой уже не существует, — слишком грубые слова, но по-другому не могу.       — Я совершал с тобой много ошибок и никогда не скрывал этого, но я не перестану пытаться стать лучшим для тебя, не перестану помогать и поддерживать тебя, не перестану говорить о любви!       Я покачала головой.       — Это невозможно... уже не сейчас, — и я знаю, что говорю не обидные вещи в пылу раздражения или усталости, а говорю правду.       — Настя, — он раскинул руки в стороны, тон голоса был просящим, а серые глаза умоляли. Кирилл понизил голос до шёпота. — Ты единственная, кому я говорил эти слова. Я люблю тебя. Они многое значат.       Я люблю тебя, Кирилл, как никого другого никогда не любила, но вместе мы больше не можем быть. Его признание ещё не так давно отразилось бы теплым светом у меня в сердце, наполнив то счастьем, но сейчас эти слова лишь усложняют и так сложное решение. Чувствую себя странно скованной, но больше не плачу.       — Сегодня летим домой, я собираю свои вещи и съезжаю, — сказав это, чувствую себя так, словно лишилась жизненно важного органа.        Внутри меня леденеет ужас. Знаю, что, когда холод достигнет сердца, я умру, но понимаю, что поступаю правильно. Или мне так только кажется.       Лицо Кирилла побледнело.       — Не делай этого, — его голос едва ли громче шёпота.       — Мэйбл останется со мной, если ты не против. Первое время мы поживем у моей мамы, а потом я сниму квартиру. Не приходи к нам.       — Я не хочу, чтобы ты уезжала, — я перебила его.       — Как полетим в самолёте, мне все равно, главное, чтобы рейс был сегодня.       — Настя.       — Это твой дом, не мой, — на мгновение мне показалось, что он пошатнулся, будто от пощёчины.

***

      Места в самолёте у нас рядом. Негласно решив не пересаживаться, устраивая из всего драму, летим молча. Он, погруженный в свои мысли, полностью отреченный от реальности. Я, смотрящая в окно на красивейшее небо, тонувшее в закате, на пушистые, розовые облака. И мне не хочется показать их ему, я наслаждаюсь красотой мира, не делясь этим миром с ним. Все ещё крутится в голове наш разговор, отдаваясь невыносимой, острой болью в сердце.       Оказавшись в его квартире, я начала быстро собирать самые необходимые вещи, все остальное заберу позже сама или попрошу маму. Меня накрывает дежавю. Когда-то я также собирала вещи из квартиры Максима, переезжая к Кириллу. Ситуации разные, а итог один. Он внимательно наблюдает за каждым моих действием, ни на секунду не отрывая глаз.       — Это безумие, — Кирилл выглядит плохо, в голосе отчаяние и сожаление. Я стою у входной двери с двумя чемоданами, не решаясь что-то ответить. Уйти сейчас, развернуться и закрыть за собой дверь, чертовски сложно. Закрадываются сомнения, возможно, я погорячилась, наверное, я буду жалеть о том, что сейчас сделаю... Но это будет все таки мое решение.       — Прощай.       Мой последний взгляд на него остался выжженной картинкой на сетчатке синих глаз. Я буду видеть его образ каждый раз, когда буду закрывать их: Кирилл Тимошенко, стоящий в одиночестве в тёмной квартире. Его пустые бездонные глаза смотрели мимо, словно зияющие черные дыры.        Спотыкаясь, выхожу из подъезда в холодную ночь. Засунув руки в карманы и опустив голову, иду подальше от дома, таща чемоданы. Тело агонизирует физической болью, как будто я отрубила себе конечность, чтобы вырваться из капкана, и теперь кровь покидает меня вместе с жизненными силами.       Я пошатнулась и прислонилась спиной к стене, чувствуя шершавый кирпич, заставляя себя мысленно отвлечься от нарастающих, всепоглощающих мучений. Если бы у меня только было о чем подумать, на чем сосредоточить внимание, чтобы убежать от нестерпимой боли. Вернусь к этому позже, разберусь со всем, когда утрачу чувствительность, чтобы выдержать агонию.       — Что? Вы расстались? Настя, мне так жаль... — обеспокоенный голос Марины эхом доносится из моего телефона.       — Да...       — Где ты сейчас? Я могу приехать и встретиться тебя.       — Мне надо побыть одной.       — Вот это тебе как раз и не надо, Настя, пожалуйста, приезжай ко мне, мы все обсудим.       — Спасибо, Марин, за все, — она вздохнула.       — Тебе не стоит быть одной, ты знаешь, чем это грозит.       — Может, мне этого и хочется.       — Чего, напиться?       — Да. нажраться в хлам.       — Не придется, если будешь со мной.       — Я знаю, — ненадолго повисло молчание.       — А если я скажу, черт с тобой, напивайся, приедешь? — в ее голосе надежда, но я все равно не приеду к ней.       — Марина, я сама не знаю, что делаю... или собираюсь сделать.