amor et infinitum

Он не верил в свободу. Здесь свобода была тщательно отредактированным файлом, который проходил шесть уровней цензуры и возвращался к тебе с улыбкой и красной пометкой: «неподходящее содержание».

(fleurie, tommee profitt — soldier) Тэхен стоял у окна в своей гостиной, прислонившись лбом к холодному стеклу. За панорамными стеклами тянулся город — стерильный, безликий, запертый в рамках идеального порядка. Тысячи огней мерцали в воздухе, создавая иллюзию жизни, но на этих улицах нет свободы — только контроль. Камеры, сенсоры, системы распознавания лиц. Везде, на каждом перекрестке, в каждом коридоре. Он всегда ощущал этот взгляд, невидимый, но всепроникающий. Он закрыл глаза. В груди отдавался глухой отклик — то ли от выпитого вина, то ли от напряжения, накопленного за вечер. Джинки смотрел на него иначе. Властно, пристально. В его голосе сквозил подтекст, слишком тонкий, чтобы уловить сразу, но слишком явный, чтобы не заметить вовсе. А Чимин… Тэхен не хотел думать о нем сейчас. О нем думать лучше, чем об этом уроде. Ах. Да. Кидом. Одна из главных ошибок и болей в жизни Тэхена. Ошибка, из-за которой его казнят даже в протестантском и свободолюбивом Касторе. Он может чувствовать, как вокруг его горла обвивается чужая рука, а за ухом — губы. Ощущение тошноты усиливается, а глаза начинают гореть. Раздалась короткая вибрация, заставляя его резко вынырнуть из воспоминаний. Она разрезала тишину, словно скальпель. На запястье загорелся приглушенный свет уведомления. Тэхен не пошевелился. Не сразу. Он не мог позволить себе импульсивность, не мог дать волю слабости. Только через несколько секунд, словно отбрасывая лишние мысли, он, не глядя, нажал нужные кнопки на сенсоре электронных часов, активировав режим скрытности. Движения отточены, привычны. Вид тут же зафиксировал его действие, но система слежения уже была обойдена. Тэхен заранее внедрил в код лазейки, позволяющие ему управлять домом без следов в журналах. Официально он все еще стоял у окна, неподвижный, словно статуя. Он посмотрел на экран. Сообщение. Незнакомый идентификатор. Стандартный шифр. «Мы должны встретиться». Его пальцы медленно скользнули по дисплею, стирая уведомление. Внешне — лишь сухая фраза, короткий сигнал. Но Тэхен знал, что он значит. К сожалению, это не ловушка. Он должен пойти. Как бы ему ни хотелось остаться здесь, прижавшись к холодному стеклу. Взгляд вновь скользнул по отражению в стекле. Спокойное лицо. Никаких эмоций. В голове уже выстраивался маршрут, холодные расчеты вытесняли остатки усталости. Оставалось только дождаться нужного момента. Но даже в этих расчетах оставалась тень сомнения. Джинки. Он всегда был предсказуем в своей непредсказуемости. Властный, методичный, он не совершал хаотичных действий — каждая его фраза, каждый шаг были тщательно выверены. Тэхен чувствовал, что Джинки не просто так тянет нити вокруг него, но не мог понять, что именно тот хочет получить в итоге. А Чимин — его самый изысканный инструмент. Ласковый, опасный, изучающий. Что ты задумал, Джинки? Пути этого дьявола точны. Мысли текли, сплетаясь в лабиринт догадок. Если Чимин — его способ подобраться ближе, значит, Тэхен уже оказался в центре этой игры. Значит, он — цель. Но зачем? Чтобы заставить подчиниться? Проверить лояльность? Или подтолкнуть к ошибке? Тэхен медленно выдохнул. Сейчас он не знал ответов, но одно было очевидно — он должен быть осторожнее. Гораздо осторожнее. Любая слабина, любое неправильное движение станет смертельным. Он больше не мог позволить себе доверять никому, даже тому, кого когда-то хотел впустить ближе. Он не мог доверять Минхо. Тебе нужен шаг вперед, а не назад, мой принц. Будь умнее. Он отвернулся от окна, оставляя за стеклом ночной город. Пора двигаться. Коридоры его дома казались бесконечными, хотя он знал каждый угол, каждый выступ. Свет приглушен, воздух холоден. Вид наблюдает. Он всегда наблюдает. Скрытый в стенах, в полу, в потолке — он видел все, запоминая движения хозяина, анализируя его дыхание, фиксируя сердцебиение. Тэхен прошел в спальню, скользящим движением стягивая с себя рубашку. Остановившись перед зеркалом, он на мгновение задержал дыхание. Кожа бледная, на ключице темный след — синяк, оставленный неизвестно кем. Возможно, им самим, когда прошлой ночью сжимал себя в бессильной злости. Он переоделся быстро. Простая черная рубашка, брюки, темный плащ. Без опознавательных знаков. Без индивидуальности. Так он выглядел правильным. Так он был незаметным. Перед выходом он активировал очередную лазейку в системе, оставляя Виду поддельный маршрут своих передвижений. Официально он оставался дома. На деле — исчезал. Тэхен знал, что за пределами его дома контроль только усиливается. Каждая улица, каждый мост, каждый закрытый переулок — везде камеры. Они фиксируют шаги, они сканируют лица, они знают, кто ты. Но механизмы в его часах делали его невидимым для камер и ИИ. Все благодаря множеству чипов, вживленных в его тело. Путь к месту встречи был рассчитан. Теперь оставалось только одно — сыграть свою роль.

***

(last chariot — can’t take me mind off of you) Чимин лежал на груди Джинки, чувствуя, как ровно и размеренно поднимается и опускается его грудная клетка. Тишина давила, но не так, как вес чужой руки на его талии — тяжелый, неослабленный даже во сне. Напоминание. Клеймо. Как будто даже бессознательно Джинки напоминал: Чимин принадлежит ему. В комнате царил полумрак, за окнами гудел город, скрытый зеркальным стеклом спальни. Голографическая проекция на стене изображала ночное небо — идеальное, безупречное, подстроенное под стандарты эстетики Кроноса. Здесь не было случайностей. Здесь все поддавалось контролю. Чимин скользнул взглядом по резкому изгибу ключицы, по шее, по расслабленному лицу Джинки и позволил себе одну короткую преступную мысль. Что, если бы в этот момент под его пальцами был другой человек? Тэхен. Холодная вспышка ужаса пронзила его. Он вздрогнул, но сразу подавил этот порыв, понимая, насколько опрометчивой была эта мысль. В этом мире не существовало «иначе». Только то, что предписано. Только то, что разрешено. И в этот момент Джинки шевельнулся. Его дыхание стало глубже, веки дрогнули. Чимин почувствовал, как под его ладонью напряглись мышцы, в животе сжался тугой узел. — Ты не спишь? — голос Джинки был низким, ленивым, но в нем скользнула едва уловимая острота. Чимин приподнялся на локтях, его движения — плавные, выверенные. Он улыбнулся так, как умел только он, так, как от него ждали. — Думаю, — его голос был мягким, чуть приглушенным. — О чем? — спросил Джинки, не открывая глаз, но Чимин знал, что тот чувствует каждое его движение, каждую его эмоцию, даже не глядя. Страх пробежал под кожей ледяным током. Он не мог знать. Не мог… Но Джинки не мог читать мысли. Это было невозможно. Чимин напомнил себе, прогнал сомнение, которое дрожащим эхом отозвалось в глубине сознания. Не нужно поддаваться панике. Сейчас важен только этот момент. И Чимин сделает все, чтобы показать, насколько он предан. Не позволит сомнений ни ему, ни себе. Он медленно наклонился, мягко смещаясь вверх, пока его тело полностью не накрыло чужое. Его пальцы прошлись по груди Джинки, оставляя легкие следы тепла. — О нас, — его голос стал ниже, глубже, окутывал, как дурман. Он скользнул губами по линии чужой челюсти, оставляя едва ощутимый поцелуй. — О том, как я хочу тебя. Джинки усмехнулся, но не отстранился. В его лице было скрыто многое. Разрешение. Одобрение. Проверка. Джинки позволял ему вести, но только в пределах, установленных заранее. Потому что власть — это не только контроль. Это еще и умение дать иллюзию свободы. Чимин прижался ближе, ладонями медленно проводя по коже, запоминая каждый изгиб. Он не спешил. Все должно быть правильно. Он накрыл губами чужие, сначала легко, словно дразня, а затем глубже, с нажимом, чувствуя, как Джинки отвечает. Пальцы лидера сомкнулись на его бедрах, но Чимин знал, что в этом движении не было спонтанности. Он поднялся, мягко усаживаясь на него, перекладывая вес, седлая бедра с грацией и уверенностью. Его руки скользнули вверх по чужим плечам, затем к шее. Он чувствовал биение пульса под подушечками пальцев, ровное, размеренное. Джинки был спокойным. Расслабленным. Уверенным. Но именно Чимин делал его таким. Сильным, могущественным и нежным. Его губы прошлись по чужой коже — от подбородка вниз, к линии шеи. Он чувствовал привкус власти на кончике языка, и это пьянило. Чимин каждый день доказывал, что предан. Что принадлежит лишь ему. Так работала любовь, верно? Джинки позволял ему это. Чимин любил его и верил, что его любят в ответ

***

(kai engel — memories - remastered) Минхо сидел у окна, держа в руке бокал виски. Янтарная жидкость медленно перекатывалась по стеклу, отбрасывая теплые блики на его пальцы. Ведомство ночью казалось другим — пустым, безмолвным, почти мертвым. Но это лишь иллюзия. Система не спала. Она фиксировала каждый его вдох, каждый поворот головы, каждый глоток спиртного. В стенах скрывались датчики, камеры, микрофоны, и даже в одиночестве Минхо не был один. Он чувствовал это кожей. Ощущал в костях. Окно отражало его лицо, и на мгновение ему показалось, что на него смотрит кто-то другой. Не он, а тот мальчишка, который впервые пересек порог ведомства. Сирота. Особенный. Не такой, как все. Виски коснулся губ, и Минхо сделал глоток, позволяя себе на несколько секунд забыться. Глаза обожгло горячее, давящее чувство, но он не дал ему выхода. Только тишина, только горечь во рту и легкая пульсация в висках. Он не должен был быть здесь с самого начала. Но был. — Как думаешь, сколько он протянет? — Неделю. Может, две. — Глупости, посмотри на него. Он здесь, а не в учреждении для собак. Кто-то подкупил всех. — Мерзкая тварь. Минхо будто вновь мог слышать их. Шепот, тонкие усмешки, оценивающие взгляды. Будто он вновь был тем потерянным ребенком, сидящим за высоким для него столом. Ему не нужно оборачиваться, чтобы понимать — они говорят о нем. Тогда он еще не был Минхо, каким его знали сейчас. Тогда он был «сиротой, которого не должны были взять». Его история отличалась. Он не пришел в ведомство, как все остальные. Он появился здесь, потому что кто-то однажды решил, что его жизнь стоит того, чтобы сохранить. Или, наоборот, не стоит того, чтобы оставить ее свободной. Минхо было лишь четыре. Он был маленьким ребенком даже по сравнению с остальными детьми. Официальная причина — доблестная и геройская смерть его родителей во имя защиты границ Кроноса. И что ребенок таких родителей не заслуживает учиться среди обычных сирот, без возможностей для великого будущего. Это было сложно. Ведь дети не хотели верить в такую версию правды. Часто толкали, подставляли его, портили случайно его записи, даже зная, что получат наказание. Пытались выбить истинную причину. Только вот Минхо сам не знал, где настоящая правда. Дети ведомства быстро учились, и он был одним из них. В первые дни Минхо понял главное: доверять нельзя никому. Ошибаться — недопустимо. Показывать слабость — опасно. Поэтому он молчал. Не отвечал, не оправдывался. Делал то, что требовалось. Показывал результаты. Он не мог позволить себе быть слабее. Иначе все это было бы напрасно. Виски обжигал горло, но не грел. Минхо смотрел на город и видел отражение того, что он уже знал: порядок, стерильность, контроль. Каждый человек здесь — лишь часть механизма. Система всегда знала, кому где быть, что делать, когда дышать, когда замолчать. И он, как бы ни пытался убедить себя в обратном, был частью этой системы. Когда-то он верил, что сможет вырваться. Что сумеет стать больше, чем очередным винтиком в механизме. Но с годами понял: чем выше ты поднимаешься, тем жестче клетки вокруг тебя. Тем меньше у тебя выбора. Он добился многого. Он стал примером, доказал свою силу, свое право на существование. Но в глубине души он знал: система не ошибается. Она не оставила его в живых из доброты. Она сохранила его для чего-то. И это знание жгло сильнее любого алкоголя. Потому что он не мог доверять никому. Даже Тэхену. Особенно Тэхену.

***

(ben frost — through the roof of your mouth) Парень сидел, ожидая своего капитана, и его взгляд медленно скользил по помещению, впитывая каждую деталь. Комната была воплощением стерильности и контроля: гладкие холодные стены из серого металла, без единого шва или изъяна, создавали ощущение отчужденности. Мягкий свет струился из скрытых панелей, отбрасывая бледные отблески на полированный пол. Тонкие линии пересекались под разными углами, создавая геометрический узор, напоминающий сложные схемы микропроцессоров. Встроенные в стены экраны беззвучно транслировали потоки данных: графики, диаграммы, бесконечные строки кода. Иногда мелькали изображения — лица, объекты, места — все это сливалось в непрерывный информационный поток, подчеркивая всепроникающий контроль системы. За прозрачной перегородкой, отделяющей комнату от основного зала, кипела жизнь. Люди, облаченные в облегающие костюмы из синтетических материалов, сновали туда-сюда, погруженные в свои задачи. Одни, склонившись над парящими голографическими консолями, работали над улучшением беспилотников, их пальцы быстро перебирали виртуальные элементы, настраивая и оптимизируя системы. Другие занимались сборкой и ремонтом деталей: механические манипуляторы точно и безошибочно соединяли мельчайшие компоненты, искры от сварки вспыхивали и тут же гасли, отражаясь в зеркальных поверхностях. Несмотря на поздний час, комплекс жил своей жизнью, подчиняясь неумолимому ритму. В этом мире не было места для усталости или отдыха; каждый элемент, каждая личность — часть огромного механизма, где человеческое и искусственное сливались воедино. Парень чувствовал себя маленьким винтиком в этой грандиозной машине, осознавая, что его мысли, действия и даже ожидание были лишь частью тщательно спланированного алгоритма, от которого не было спасения. За его спиной зазвучали шаги. Тяжелые и уверенные. Парень мгновенно поднялся, спина выпрямилась автоматически, тело подчинилось привычному рефлексу. Ким Намджун остановился напротив него, скользнув по нему внимательным взглядом. Глаза — темные, глубокие, изучающие. Они не просто смотрели — они читали. — Назови свое имя, — голос Намджуна был низким, ровным, в нем не было угрозы, но была власть. — Чхве Чонвон, — отчеканил он. Намджун поджал губы, будто услышанное ему не понравилось. Или, наоборот, подтвердило что-то, что он и так знал. Он кивнул чуть заметно и развернулся. — Идем. Парень не колебался. У него не было на это права. Намджун шагал быстро, уверенно, не оборачиваясь. Его движения были точны, словно заранее просчитаны, и тому, кто шел за ним, оставалось только следовать. Коридоры комплекса казались длинными и бесконечно однообразными. Полированная поверхность пола гасила шаги, свет в панелях под потолком не мерцал, не дрожал, не давал тени. Здесь все было подчинено единому ритму — размеренному, бесчеловечно точному. Они проходили мимо лабораторий, и он не мог отказать себе в любопытстве. Люди сновали туда-сюда, погруженные в работу: кто-то переговаривался возле экранов, просматривая тактические модели, кто-то настраивал голографические схемы, пальцами передвигая невидимые линии кода. За прозрачными стенами лабораторий мерцали механические конструкции, чьи тонкие металлические пальцы безошибочно соединяли сложнейшие детали. Жизнь здесь не прекращалась ни на секунду. Она не зависела от времени суток, не подчинялась законам биологии. Сон, отдых, усталость — все это имело значение только в пределах допуска. Те, кто не справлялся, становились изъяном в системе. А изъяны удаляли. Он знал это. Так же, как знал, что сам — пока не изъян. Лишь пока Дверь впереди разъехалась в стороны, пропуская их в другую зону. Здесь было тише. Пространство менялось: серый металл становился плотнее, панели стен сливались воедино, скрывая камеры и датчики, которых не должно было быть, но которые всегда были. Здесь менялся даже воздух — стал более вязким, тяжелым. Он знал, куда его ведут, еще прежде, чем они подошли к нужной двери. Она открылась плавно, без звука, как все в этом месте, и он шагнул внутрь. Комната была простой: два стула, стол, гладкие стены. Запертое пространство, лишенное цвета, лишенное всего, кроме контроля. Он остановился в центре, развернувшись к человеку, который вошел следом. Намджун закрыл дверь, и в замке что-то щелкнуло, перекрывая единственный выход. Над ними вспыхнул красный индикатор. Допрос начался. Мужчина медленно подошел к столу, указал на стул. В жесте не было агрессии, только молчаливое ожидание, которое не предполагало отказа. Он сел так, как должен был, так, как от него ожидали. Намджун устроился напротив, его движения оставались расслабленными, но взгляд — тяжелым, холодным, оценивающим. — Имя? — тихо спросил он. Тот, кто сидел перед ним, поднял голову и ровным голосом ответил: — Чон Чонгук. Намджун молчал всего мгновение. Одно, короткое, почти незаметное. А потом достал пистолет, направив ему в голову, и, не моргнув, нажал на спусковой крючок. Грохот выстрела заполнил комнату, отражаясь от металлических стен. Воздух дрогнул, как будто само пространство на секунду содрогнулось от неожиданного звука. Чонгук не успел ни двинуться, ни подумать. Он только почувствовал, как в ушах резко зазвенело, словно внутренности черепа сотрясла невидимая волна. Сердце сбилось с ритма, ударилось о ребра так сильно, что это почти причинило физическую боль. Горло сжалось, дыхание перехватило. Но он не дернулся. Не дал слабину. Только взгляд стал чуть уже, только пальцы, лежащие на коленях, сжались крепче. Намджун хмыкнул. Спокойно, насмешливо, как будто наблюдал за чем-то предсказуемым. Он медленно положил пистолет на стол, и Чонгук наконец понял. Предохранитель. Пистолет не был снят с предохранителя. Выстрела не было. Чонгук прикусил внутреннюю сторону щеки, едва заметно поджав губы. Раздражение вспыхнуло в груди — не столько на Намджуна, сколько на самого себя. Играют как с… — Ребенок, — бросил Намджун, откидываясь на спинку стула, продолжая его мысль в голове. В его голосе не было эмоций — только легкое отвращение. Раздраженная усталость человека, который ожидал большего, но получил недостаточно. — Отправили сопляка и думают, что это что-то изменит, — он цокнул языком. — Неужели настолько не ценят собственные планы? Чонгук сжал зубы. Горло до сих пор саднило от скачка адреналина, но он не собирался позволять Намджуну увидеть это. — Какого хрена это было? — резко спросил он, голос звучал жестко, с нотками раздраженной язвительности. Намджун лениво посмотрел на него, будто раздумывая, стоит ли вообще отвечать. А потом усмехнулся. — Чон Чонгук, — протянул он, смакуя каждую букву, будто пробуя ее на вкус. — Мне плевать, какого ты там происхождения, но знай свое место. Чонгук медленно выдохнул, проглатывая злость. Внутри все сжималось, требуя ответить, но он не мог. Не сейчас. Намджун был выше. Не просто по положению, но и по званию. — Прошу меня просить, капитан, — процедил Чонгук ровно настолько вежливо, чтобы это звучало как дань уважения, но не больше. Намджун качнул головой, словно стряхивая с себя напряжение. В его взгляде появилось что-то другое — не мягкость, но понимание. Не симпатия, но, возможно, что-то отдаленно напоминающее принятие. Когда он заговорил снова, голос звучал ровнее, спокойнее, но от этого не менее весомо. — Ты был неосторожен. Везде камеры. Везде микрофоны. Так запросто называть свое имя — это чистой воды суицид. Чонгук напрягся, но не дал раздражению взять верх. — Вы должны были позаботиться об этом, — отрезал он, сдерживая колкость. Намджун усмехнулся. Невесело. — Видел ли ты, как я их отключал? Тишина. (alexi von guggenberg — win or lose) Слова будто застряли в воздухе между ними. Чонгук застывает. В его сознании вспыхивает короткий сбой. Он прокручивает ситуацию в голове снова и снова. Его память точна. Он помнит каждую деталь, каждое движение, но… Нет. Он не видел. Он просто поверил. Осечка. Та, которая могла стоить ему не просто жизни. Гораздо большего. Челюсть дрогнула. Взгляд упал на стол. Руки непроизвольно сжались, ногти впились в колено, пока подушечки пальцев не начали болеть. Ошибся. Ошибся, как идиот. Намджун тяжело вздохнул. Его взгляд был все таким же холодным, но в нем сквозило что-то еще — некая тень усталости. — Я действительно их отключил, — сказал он ровно. — Но это мог быть обман. Он выдержал паузу, давая Чонгуку осознать сказанное, прежде чем продолжить: — Хотя никто бы не стал убивать тебя. Нет. Они бы схватили, подключили ко всей этой компьютерной хрени и вытянули из тебя все, что могли. Твои воспоминания. Твои контакты. Твоя память стала бы открытой книгой. А после… Он слегка наклонился вперед, голос опустился до почти интимного, холодного шепота: — …подвесили бы на цепях в соседнем зале, полосуя ножами, пока ты будешь кричать, как свинья. Не потому, что это нужно. А просто ради удовольствия. Чонгук молчал. Не потому, что не знал, что ответить. А потому, что в горле встал тугой комок отвращения. К самому себе. Ошибка. Он совершил ошибку. Он, кто всегда держал все под контролем, кто выверял каждое свое движение, кто считал, что может предугадать все, — оступился. Поверил. Дал себя обмануть. Пальцы сильнее вжались в колено, ногти впились в плоть. Мелкая, ненужная боль. Но сейчас она помогала. Держала его в реальности. Ошибаться — значит проигрывать. Ошибаться — значит быть слабым. А он ненавидел слабость. Где-то в висках пульсировала злость, тупая, давящая, болезненная. В глазах едва не темнело от накатившей ярости. Не на Намджуна. Не на этот допрос. На себя. Ни один мускул не дрогнул на лице, но внутри его сознание металось, будто зверь в клетке. Он был лучшим. Должен был быть. Должен был заметить подвох. Прежде чем заговорить. Прежде чем назвать свое имя. Но он поверил. Проглотил. Как мальчишка. Как человек, не привыкший к войне. Резкий, глухой стук в дверь разорвал вязкую тишину комнаты. Два удара. Пауза. Еще один удар, а после еще два быстрых. Это свой человек. Чонгук знал этот ритм. Его учили этому. Он запоминал как коды шифров, как способы ухода от слежки, так и слабые места в броне и методы ведения боя. Все то, что вдалбливали в него с ранних лет. Намджун не отреагировал сразу. Секунда тишины, почти осязаемая. Затем он поднялся, шагнул к двери. Чонгук остался сидеть, но взгляд его цепко следил за движением. Тень за дверью — высокий, чуть сутулый силуэт, плавные движения. Вроде молодой. — Получил твое сообщение, — голос незнакомца был низким, чуть растянутым, бархатистым. Намджун наклонил голову, затем отступил в сторону, пропуская его внутрь. Чонгук смотрел. И на мгновение, едва заметное, что-то внутри сжалось. Совсем чуть-чуть. Почти неощутимо. Этот парень был красив. Безупречно. Почти вызывающе. Черты лица четкие, резкие, словно вырезанные с математической точностью, но не холодные — теплые, живые. Глаза темные, глубокие, взгляд внимательный, у Чонгука сразу промелькнуло в голове: опасный. Улыбка легкая, но не добрая. Такой улыбкой пользуются те, кто привык скрывать острое лезвие за мягкими движениями. Он прошел внутрь, будто не спеша. Лениво, но уверенно, занимая пространство так, словно оно всегда принадлежало ему. Пока Намджун закрывал дверь, парень спокойно опустился на стул, точно туда, где секунду назад сидел капитан. Только после этого он заговорил: — Меня зовут Ким Тэхен, — голос звучал ровно, без единой лишней ноты. Точно отмеренный, уверенный. — Майор разведывательного отдела «Гелиос».