amor et infinitum

Он научился не дышать слишком громко, не смотреть слишком долго, не думать слишком вольно. Он научился быть безопасным. А значит, невидимым.

(sleep token — ascensionism) Вибрация. Она пришла, как лёгкое прикосновение призрака, не грубое, не требовательное — скорее, вежливый намёк. Его тело отозвалось раньше сознания, как будто внутренний механизм, доведённый до совершенства, уже знал: пора. Глаза ещё оставались закрытыми, но дыхание изменилось, пульс ускорился — организм проснулся. Солдат проснулся. Он не шевельнулся. Несколько секунд слушал тишину. Та самая, особая звенящая тишина утреннего часа, когда город ещё не начал дышать громко. Когда охрана ещё не сменилась. Когда тени ещё длинные, а звуки — глухие. Тишина, в которой слышно, как дышит пространство. Он лежал на боку, голова чуть утопала в плотной подушке. Простыни — ровные, словно и не мятые вовсе, будто сон здесь — не необходимость, а иллюзия. Комната была погружена в полумрак, оттенки серого сменяли друг друга в зависимости от угла взгляда. Безмолвная, вычищенная до предела роскошь. Он медленно, с точностью хирурга, поднял запястье. Экран не вспыхнул — настройки были заданы заранее. Минимум света, минимум шума. Только тусклая голограмма: СИМУЛЯЦИЯ ЗАПУЩЕНА. ПОДМЕНА АКТИВНА. Он нажал дважды на боковую панель. Теперь изображение, транслируемое с внутренней камеры, будет циклично показывать его в кровати. Спящий, уязвимый, неподвижный. Для всех наблюдающих он никуда не уходил. Идеальная подмена. Как и всё здесь. Он медленно выдохнул. Один раз. Больше нельзя. Выскользнул из-под одеяла, ступая босыми ногами на пол. Гладкий, глянцевый, он был тёплым — климат-контроль знал, какую температуру предпочитал «Чхве Чонвон». Идеальную. Здесь всё было идеальным. Каждая линия стен — ровная, как хирургический разрез. Угол наклона световых панелей — просчитан с точностью до градуса. Даже воздух пах как-то выверенно: стерильная смесь морской соли, древесной пыли и чего-то синтетического, почти сладкого. Слишком «живого», чтобы быть настоящим. Это место не дом. Это был выставочный образец. Декорация. Жестокая шутка над всем, что он знал о настоящей жизни. Он прошёл по комнате, не включая свет. Привычки были даже глубже автоматизма. Встроенные сенсоры в полу едва ощутимо реагировали на движение, подстраивая освещение под маршрут. Здесь нельзя было просто проснуться. Здесь даже тень твоей тени должна быть согласована и подана правильно. Он остановился у встроенного шкафа. Серый фасад открылся с беззвучным скольжением. Одежда была развешена с маниакальной симметрией. Всё подобрано по размеру, цвету, текстуре. Костюмы, повседневные комплекты, даже пижамы — каждая ткань дышала контролем. Это было не просто хранилище вещей — это вторая оболочка личности, которую он теперь должен носить. Тот, кто жил здесь до него, вычеркнут. Тщательно. Без шума. Он был переписан — строка за строкой, как устаревший код, заменённый новой программой. Но даже в этой системе была ирония. Потому что то, что казалось идеально подобранным, на самом деле создано под него. Именно его профиль подошёл. Именно его выбрали. Не потому, что он был лучшим. А потому, что был тем, кем нужно. Один из многих. Он скользнул пальцами по краю пиджака, не дотрагиваясь. Не сейчас. Он знал: когда наденет это — станет этим. Он должен быть Чхве Чонвоном и сделает это с роскошеством и упрямостью, соответствующими семейству Чон. Но пока — ещё нет. Стук. Резкий, чёткий, дважды, с короткой паузой. Он выпрямился. Шея напряглась. Взгляд медленно скользнул к двери. Началось.

***

(syml — mr. sandman) Тэхен сидел за своим столом, не двигаясь, словно был частью самой конструкции мебели. Рука, сжимавшая ручку, замерла над бумагами, но взгляд давно скользил мимо строк — туда, где начинались мысли. Перед ним лежала тонкая, но плотная папка. Страницы из тончайшего полимерного волокна, с гладкой матовой поверхностью, на которой каждый символ выведен с точностью хирургического разреза. Имя: Чон Чонгук. Кодовая подмена: Чхве Чонвон. Он прочёл досье трижды. Не потому, что не понял, — наоборот, потому что всё было слишком чисто. Слишком собранно. В идеальной структуре этих документов не нашлось ничего живого. Как будто он читал характеристику манекена, а не человека. Чонгук говорил мало. В допросной его голос был ровным, безупречно выверенным. Он не оправдывался, не увиливал, не прибавлял к словам ничего лишнего. Только краткое пояснение: «Ситуация потребовала замены. Координатор был осведомлён. Инфоканал очищен». Слова, которых формально было достаточно. Для всех. Кроме Тэхена. Он стучал ручкой по краю листа. Глухо. Ритмично. Это был жест не раздражения, а сосредоточенности. Он проигрывал внутри себя момент встречи снова и снова. Лицо Чонгука. Глаза. Тембр. Манера держаться. В этих деталях не было ни одной ошибки. И в этом-то всё и дело. Слишком правильно. Слишком идеально. Словно не внедрился — а вернулся домой. Тэхен провёл пальцами по обрезу папки и закрыл её. В его голове выстраивались варианты. Один хуже другого. Что если… нет, это невозможно. Хотя — возможно всё. Он не боялся предательства. Он в нём жил. Его рука, всё ещё сжимавшая ручку, опустилась. Тэхен выдохнул. Один раз. Точно и медленно, как будто сбрасывал с себя следы посторонних версий. Но они не уходили. Они были внутри него, как холодные занозы под ногтями. Что-то не сходилось. Что-то было не тем, чем должно было быть. И он чувствовал это всем телом. Интуиция, отточенная за годы, никогда не подводила его. И сейчас она говорила: тот, кто пришёл под именем Чхве Чонвона, — не просто подмена. И Тэхену очень не нравилась мысль о том, что придётся обратиться к отцу за помощью. Она вызывала в нём не только отвращение — физическое, кожное, — но и нечто более глубинное. Страх. Тот самый, выдрессированный, забытый, но не умерший страх, который прячется в мышечной памяти и проступает в суставах, как дрожь от холода. Он не хотел идти к нему. Даже мысленно приближаться к этому имени было шагом по треснувшему стеклу. Но Чон Чонгук… он слишком важная переменная, чтобы игнорировать. Тэхену нужно было знать, кто он такой. Почему именно он оказался здесь. Кто его прислал — и зачем. И если за этими ответами необходимо спуститься в личный ад, он знал, что рано или поздно сделает это. Только не сейчас. Может быть, вечером. Лучше не оттягивать. Это может дорого им стоить. Он позволил себе короткий вдох и закрыл глаза. Пальцы дрогнули. Лишь на миг. И этого было достаточно, чтобы понять: мысль о встрече с отцом всё ещё имела над ним власть. Он выдохнул и плавно отложил бумаги в сторону. Движение было почти незаметным, лениво точным — как у человека, привыкшего скрывать настоящие жесты за маской обыденности. Зацикленное изображение, транслируемое с камер в кабинете, продолжало показывать ту же сцену: Тэхен листает наброски, погружён в работу. Именно это он и делал десять минут назад. Рисовал, размышлял, двигался. Система запомнила ритм — и теперь транслировала его. Идеальная иллюзия. Он аккуратно отодвинул левую панель боковой прорези стола. Та едва ощутимо щёлкнула, открывая узкий, почти незаметный отсек в глубине. Тэхен вложил досье внутрь, словно прятал живую плоть. Точно, осторожно, не касаясь краёв. Нажал — панель снова сомкнулась, будто и не существовало её вовсе. Вслед за этим он взял новую папку — обычные бумаги, эскизы, старые карандашные зарисовки. Несколько секунд листал их на камеру, чтобы поддержать нужную картинку, а затем, нажав на панель под столешницей, вернул изображение к реальному времени. (nessa barrett — dying on the inside) В кабинете становилось чуть светлее. Слышался лёгкий шум из соседней комнаты. Ты так помешан на этом парне. Тэхен лишь закатывает глаза, игнорируя сознание. Он поднялся. Спокойно, но с едва заметной тяжестью в плечах. Вдохнул — будто набирая в грудь не воздух, а короткую передышку. Его шаги были почти бесшумны на глянцевом полу, но в каждом из них чувствовалась решимость — не военная, нет. Личная. Привычная. Он прошёл через раздвижную перегородку, отделявшую кабинет от мастерской. Тонкий аромат краски ударил в нос — живой, резкий, настоящий. Воздух здесь был другим. Чуть теплее. И куда более настоящим. Он остановился на пороге, позволяя глазам скользнуть по интерьеру: белые стены, покрытые легкими следами старых мазков, высокий потолок, рассеянный свет и — мольберт. За мольбертом стоял темноволосый принц, в пижаме, весь в пятнах акрила. Рубашка распахнута, рукава закатаны, ключица испачкана синим, щека — жёлтым. Но даже в этом хаосе он был безупречен. Красивый — до беспокойства. Красивый, как оружие, которое ты добровольно подносишь к собственной шее. На холсте — закатное небо. Поле цветов, рассыпанное так, будто его сеяли с закрытыми глазами и верой в чудо. Чимин рисовал медленно, с осторожностью, но всё ещё смелой рукой. Его мазки были неуверенны, но не пусты. — У тебя неплохо выходит, — сказал Тэхен. Его голос был тише, чем обычно. Почти мягкий. Чимин обернулся. Свет упал на его лицо, и на мгновение всё вокруг будто стало вторичным. Тэхен невольно задержал взгляд — не потому, что хотел, а потому, что не мог иначе. В этом взгляде было больше, чем просто любование. Это было восхищение тем, что не поддаётся разуму. Эмоция, стремящаяся к бессмертию. Тэхен безумно любил искусство. Не как хобби, не как возможность отвлечься, а как единственный способ оставаться живым. Искусство было его тайным божеством, единственным, кому он молился по-настоящему. Оно не требовало покорности, не просило крови — оно просто было. И оно спасало. Он мог бы повторять это снова и снова, тысячу раз: искусство — это то, ради чего стоит страдать. «Если бы не было красоты, зачем было бы бороться?» «Цвета — это форма сопротивления. Каждый мазок — это отказ подчиниться». «В мире, где всё можно просчитать, искусство — единственное, что ускользает от алгоритма». Это была его жизнь. И одновременно — роскошь, которую он не заслуживал. Прикрытие, которым он пользовался, чтобы быть ближе к Джинки. И благословение, которое свалилось на него, как случайность. Возможность творить. Смотреть. Чувствовать. Но сейчас — особенно сейчас — он остро ощущал: такие моменты будут случаться всё реже. Его время истекает. Его реальность меняется. И именно поэтому он намерен вырвать из неё каждую секунду, пока может. Каждую тёплую тень, каждый мазок, каждую улыбку того, кто стоит за мольбертом. Со своей музой. Со своим запретным источником света. — Тэхен. Имя прозвучало мягко, почти не нарушая пространства. Как будто его позвали не голосом, а движением света. (chxrlotte — message in a bottle) Он моргнул, стряхивая с себя оцепенение. Мысли ещё витали где-то между мазками и кожей, между прошлым и невозможным. Он не сразу осознал, что стоит почти посреди комнаты, немного склонив голову, глядя на него. На Чимина. Тот уже не рисовал. Он смотрел на него, не скрывая улыбки, как будто застал его за чем-то слишком личным. Ловко поймал взгляд и не отпустил. — Ты засмотрелся, — сказал он, не обвиняя, а будто предлагая разделить с ним это молчание. Уголки губ Тэхена дрогнули. В нём что-то растаяло — то, что обычно оставалось нетронутым. Он не стал оправдываться. Не отвёл глаз. Просто позволил себе быть пойманным. — Возможно, — ответил он. — Бывает. Когда это то, что заслуживает моего внимания. Чимин фыркнул, не отводя взгляда. Лицо его было открытым, ясным, тёплым. В нём не было ни вызова, ни желания доминировать. Только игра. Чистая, тонкая, почти детская. — Ты слишком серьёзен для художника, — сказал он, облокотившись на край мольберта. — Или это только маска? Тэхен медленно подошёл ближе, пряча улыбку в наклоне головы. — Думаешь, у художников не бывает масок? Мы одни из первых, кто их изобрёл. Чимин прищурился, будто хотел заглянуть глубже, и при этом улыбался. Ему нравилась игра. И нравился тот, кто играл вместе с ним. — Значит, ты рисуешь в маске? — Я рисую тебя, — ответил Тэхен. — А остальное — ты сам решаешь, что думать и представлять. Они на какое-то время замолчали. Не потому, что нечего было сказать — просто оба вдруг почувствовали, как приятно дышать в одной комнате. Без слов, без лишнего. Просто быть. — Я ведь говорил, что ты — моя муза, — негромко произнёс Тэхен, взглядом скользя по холсту. — Ты не говорил. Ты позволил мне прийти сюда и объявить это самому. Тэхен хмыкнул, почти незаметно. В этом действительно была правда. Сегодня утром Чимин просто ввалился к нему, растормошил, вытащил в соседнюю квартиру за руку, босиком, в пижаме. По пути болтая о том, что у него появилось вдохновение и он теперь — официально его муза. Всё. Поставил перед фактом. И Тэхен, к своему удивлению, не возразил. — Я мог бы отказаться, — лениво заметил он. — Но не отказался, — напомнил Чимин. — Значит, признал. Тэхен усмехнулся, подходя ближе. Он знал, что это была ошибка. Знал, что позволить себе такую близость — роскошь, которую он не имеет права себе дарить. Но был слишком уставшим, слишком голодным до чего-то настоящего, чтобы оттолкнуть его. — Я признал бы это снова, — тихо произнёс он. — Потому что ты вписался в это пространство так, будто всегда здесь был. Чимин коротко рассмеялся — тихо, открыто, искренне. Его смех отозвался внутри Тэхена чем-то тёплым, давно забытым. Он не помнил, когда в последний раз смеялся кто-то рядом с ним не потому, что хотел угодить, а потому что просто не мог иначе. — Ты романтик, — сказал Чимин, подходя к столику, где остались их чашки. — Пугающе скрытный, но всё равно романтик. — Не выдавай меня, — отозвался Тэхен, подходя ближе. — Иначе ты потеряешь своего художника. — Ты же говорил, что ты не сможешь укрыться от меня. И я твоя муза. — Так и есть, — кивнул Тэхен. — Но даже музам положено молчать о некоторых вещах. Тэхен позволял себе наслаждаться этим моментом. Не думать. Не бояться. Просто быть. Он знал, что таких мгновений будет мало. И именно потому хранил их в себе, как самое драгоценное. Хотя бы до следующего приказа. Чимин тихо повернулся к нему полностью. Он не говорил ничего. Просто смотрел. И этого взгляда было достаточно, чтобы пространство сжалось до одного мига. Тэхен опустил глаза — сначала на губы, потом снова вверх. Медленно. С трепетом, но без колебания. Его рука лёгким движением коснулась руки Чимина, и тот не отдёрнулся. Они всё ещё стояли рядом с мольбертом. Холст за их спинами дышал цветом — закатное небо и поле, написанное неумелой, но честной рукой. Чимин слегка наклонился, его пальцы всё ещё были в краске, и, когда он коснулся Тэхена, оставил на его шее след охры. Поцелуй был таким же, как и этот утренний свет, — почти невесомым. Мягким. Не обещающим ничего. Не требующим ничего. Просто — быть. Здесь. Сейчас. Словно поцелуй — само воплощение искусства. Тэхен почувствовал, как пятно от краски размазывается по его коже, когда он случайно откинулся плечом назад и задел мольберт. Что-то шорохнуло, потянулось, тонкая кисть упала на пол. Ему стало всё равно. Его рука легла на талию Чимина, вторая скользнула вверх — к щеке, к шее, к волосам. Нежно, без напора. Как будто он боялся, что звук сломает всё. Но Чимин не отстранился. Он лишь ближе придвинулся и поцеловал его снова — чуть глубже, чуть уверенней. Как будто отвечал: «Я здесь». Ни одному из них не было дела до краски, до пятен, до размазанного цвета на рубашке. До холста, которому, возможно, был нанесён вред. Всё это не имело значения. Потому что они были живыми. Потому что на какое-то мгновение — настоящими. И по-настоящему испуганными. Поцелуй длился чуть дольше, чем они, возможно, себе позволяли. Но никто не делал ни полшага назад. Мир сузился до их дыхания, их плеч, случайной мазни от охры на коже и слабого аромата краски, висевшего в воздухе, как тонкая вуаль. Их губы ещё касались друг друга, когда по студии, как удар по стеклу, прокатились слова: — Завтрак подан. Согласно распоряжению, сервировка доставлена в кабинет. — Голос Вида был безупречным, безэмоциональным, вкрадчивым и в то же время резким, как команда в казарме. Тэхен вздрогнул первым. Лёгкий, почти незаметный смешок сорвался с его губ, когда он прижался лбом ко лбу Чимина, не отступая. — Я же просил его быть вежливым, — пробормотал он. — Он старался. Просто у него голос… не очень утренний, — отозвался Чимин, сдерживая хрипловатый смех. Им пришлось отстраниться. Неохотно. Нехотя. Как будто сдвинули пальцы с клавиш, не доиграв аккорд. Но смех всё ещё жил в воздухе, скользил между взглядами и шагами. Они выбрались из мастерской, оставив за собой запахи холста и утреннего света. (tate mcrae, kid laroi — i know love) В кабинете всё уже было готово. На барной стойке, отполированной до зеркального блеска, стояла сервировка — минималистичная, но выверенная до последней детали. Чёрные матовые тарелки, приборы цвета бронзы, два бокала с чем-то бледно-янтарным. На каждой тарелке — тщательно разложенные ломтики карамелизированного инжира, нежные облака соевого сливочного крема и прозрачные полоски копчёной груши, украшенные съедобным золотом. На экране у приборов Вида значилось: Утренний десерт «Люкс Иридиум». — Люкс Иридиум, — переспросил Чимин, усаживаясь на высокий барный стул, поджимая ноги под себя. — Потрясающе скромно. — Я не виноват, — отозвался Тэхен, подавая ему салфетку. — Вид любит называть еду так, будто мы участвуем в театральной постановке. — Думаю, он просто привык, что ты подаёшь всё с пафосом. Даже когда молчишь. Они рассмеялись. Тихо, сонно. Облокотились локтями на стойку. Два юноши в пижамах, босиком, с растрёпанными волосами и каплями охры на щеках, сидящие за дорогим баром и поедающие завтрак, который выглядел как экспонат. Тэхен взял ложку, неспешно переложил крем в рот и закрыл глаза на мгновение. Вкус был тонким, сбалансированным, немного сладким, немного горьким — как утро, в которое никто не должен был влюбляться. — Он вкусный, — сказал он, не открывая глаз. — Или ты просто слишком голоден, — отозвался Чимин. — Возможно, — улыбнулся Тэхен. — Но это не отменяет факта. Какое-то время они молчали. Еда шла медленно. Спокойно. Воздух наполнялся мягким теплом и тишиной. Не звенящей. Живой. Чимин смотрел в окно, где медленно ползли утренние лучи. А Тэхен смотрел на него. И не чувствовал ни вины, ни страха. Только тишину. Только уют. — Ты будто действительно здесь, — негромко произнёс он. Чимин повернулся к нему, не сразу уловив смысл. Но потом кивнул. Молча. Почти серьёзно. И этого, как ни странно, было достаточно. После завтрака они вернулись в мастерскую. Не потому, что нужно было, — просто потому, что хотелось. Пространство снова наполнилось звуками: скрипом мольберта, тихим шуршанием бумаги, лёгким смехом. Тэхен показывал Чимину, как держать кисть, как закладывать цвет слоями, как воздух делает свет прозрачнее. Он водил его рукой по холсту, объясняя принципы композиции, — и забывался сам. Чимин задавал вопросы, делал дурацкие предположения, намеренно мазал Тэхена краской, смеялся так громко, что эхо прыгало по стенам. Они рисовали без плана. Без цели. Просто чтобы дышать. В какой-то момент Тэхен взял в руки холст, чтобы показать пример, а Чимин, наблюдая за ним, снова сел на пол, опираясь спиной о стену. Так и остался — с пятнами синей краски на носу, ногах и рукаве. А потом всё это как-то незаметно перетекло в прощание. Свет стал более резким. Время поджимало. Чимин поднялся, стряхивая с себя пыль и капли краски. Подошёл к Тэхену ближе, не торопясь. Без слов обнял его. Непринуждённо, но искренне. Почти дружески, но чуть дольше, чем положено. Тэхен, удивлённо затаив дыхание, машинально поднял руки и ответил. Объятие было тёплым. Ткань пижамы, липкая охра, стук сердца — всё это он запомнил с остротой непозволительной памяти. — Спасибо за утро, — шепнул Чимин. — И тебе, — отозвался Тэхен, едва дыша. Чимин вышел за дверь. Тэхен ещё мгновение стоял, глядя на неё, а потом захлопнул. И засмеялся. Тихо. Почти по-детски. И лишь в голове пронеслось: Ты его не одурачишь.

***

(missio — can i exist) За Чимином захлопнулась дверь, пальцы Джинки скользнули по панели, и проекция двух парней в чужой студии исчезла, оставив кабинет в мягком полумраке. Окна были затемнены, жалюзи опущены, чтобы свет не мешал размышлениям. Джинки сидел в кожаном кресле, откинувшись на спинку, с рукой, свободно свисающей через подлокотник. Он не двигался, не шевелил губами, не моргал. Только взгляд, спокойный, тёмный, сдержанный, будто всматривался в остаточное свечение. Он думал. Не о том, что видел, а о том, что чувствовал. В каждом прикосновении Чимина, в каждом взгляде — всё было правильно. Всё по плану. Но что-то оставалось… едва ощутимо не тем. И всё же он улыбался. Уголками губ. Как человек, который получил то, что хотел. Дверь в кабинет открылась без стука. Чимин не заставил себя ждать. Он вошёл, не удосужившись воспользоваться душем, даже не переоделся — только стряхнул с себя верхний слой краски и поспешил сюда. Потому что знал: сейчас Джинки не хотел бы ждать. — Как я справился? — спросил он, остановившись в нескольких шагах от кресла. Джинки не ответил сразу. Только хлопнул по бедру пригласительно. Чимин без колебаний подошёл и сел на него, как был. Он устроился легко, привычно, будто знал каждую линию этого тела. Джинки обвил его рукой за талию, другой накрыл щёку, большим пальцем проводя по скуле. Поцелуй был мягким. Тёплым. Сдержанным в своей ласке, но точным. Не страсть — одобрение. И в этой точности Чимин открылся полностью, принимая, отвечая, тая. Когда Джинки отстранился, он шепнул: — Ты умница. Чимин заулыбался. Так ярко, так искренне, что в нём словно зажглась лампа. Джинки воспитал такого хорошего и верного щеночка. И если будет нужно, этот щенок хорошенько укусит. — Хочу стереть всё это с тебя, — сказал Джинки, легко поднимая Чимина на руки. Тот вскрикнул от неожиданности и засмеялся, закидывая руки Джинки на плечи. — Ванну? — спросил он, смеясь. — Ванну, — подтвердил Джинки, неся его сквозь мягкий сумрак кабинета туда, где вода была горячей, а стены — немыми. И если Чимин был утром для другого, то день и будущее уже давно принадлежали ему.

***

(sigur rós — í gær) Квартира семьи Ким располагалась на сто сороковом этаже одного из центральных жилых куполов — выше уровня традиции, но достаточно близко к элите, чтобы смотреть на город сверху вниз. За панорамными окнами раскидывался ровный свет иллюзии: капсулы-садики, зеркальные шпили соседних башен и дроны, вьющиеся в строго выверенных траекториях. Здесь не было места случаю. Как и в этой семье. Ужин был традиционным. Один из многих. Приём в доме семьи Ким — не событие, а рутина. Гости, имена которых знала вся верхушка Кроноса. Люди в роскошных костюмах с равнодушными глазами. Его мать — воплощение официальности. Тонкая талия, волосы убраны в идеальный пучок, тёмная форма сидит на ней как влитая, подчёркивая каждое движение, каждую линию. Офицер до кончиков ногтей. Женщина — только в те моменты, когда нужно произвести впечатление. Тэхен сидел слева от главного кресла, вот-вот должен был появиться глава дома. Его отец. А напротив — мать, чьи глаза не дрогнули ни разу с момента, как он вошёл. Он ел. Медленно, аккуратно, как того требовал этикет. Десерт — шоколадные вафли, изысканно уложенные на чёрном фарфоре, украшенные лепестками искусственного золота и тонкими линиями сиропа. Он ненавидел сладкое. До дрожи. До тошноты. Каждый кусочек был похож на яд. Слишком приторный, слишком пронзительный. Словно его рот заполнялся гнилью, замаскированной под изысканный вкус. Он жевал, заставляя себя глотать. Сдержанно, не торопясь. Сознание пыталось удержать равновесие. Это не еда. Это протокол. Это только игра. Он чувствовал, как подступает тошнота. Горло сжалось. Он уже собирался положить вилку, когда за его спиной раздался мягкий, но глухой звук тяжёлых шагов. Гость? Нет. Военный. Крупное тело приблизилось. Прошло слишком близко. Воздух потяжелел. Тэхен не обернулся. Не позволил себе даже вздрагивания. Только сглотнул резко, тяжело, с такой точностью, будто проглатывал не вафлю, а яд — и делал это с гордостью. Он знал, кто это. Отец. Тэхен почувствовал, как кровь в жилах стала гуще. Как будто тело само по себе пыталось выскользнуть из кожи. Но он остался неподвижен. Продолжал жевать. Продолжал улыбаться краем губ, отозвавшись на обращение одного из гостей, задавшего вопрос о его последней выставке. Он выучил это давно. Сидеть. Молчать. Проглатывать яд и делать вид, что это не больно. Ты не позволишь им увидеть, как ты дышишь. Тело грузно и властно опустилось на соседний стул, вновь занимая место во главе стола. И Тэхен, не поднимая даже глаз, знал: тот рвотный позыв, который с таким трудом он удержал, был очевиден для его отца. Как и всё в нём. Любое напряжение, каждая нота отвращения — тщательно скрытая, но безнадёжно читаемая. В жилах промерзала кровь, но Тэхен продолжал есть эти проклятые вафли. Каждый кусок — будто вырезанный из боли, из унижения. Он поднял голову только тогда, когда к нему обратился господин Пак. Улыбнулся тактично. Аккуратно отложил приборы — благодарен за возможность отвлечься. Вопросы касались его следующей выставки. Темы. Концепции. Идеологии. Он отвечал, не задумываясь. Слова были выучены, фразы отточены. Маска идеально подходила к ужину. А вечер шёл. Долгий. Тяжёлый. Напряжённый. Он отсчитывал каждую секунду, когда дверь закрывалась за очередным гостем. Один за другим, точно по протоколу, они покидали квартиру. Улыбались. Кивали. Прощались. Его мать провожала последнего — безукоризненная, ровная, собранная. А Тэхен продолжал сидеть за столом, спина прямая, руки сложены на коленях, взгляд — не двигается в сторону выхода. Он почувствовал. Почувствовал стоящего за спиной человека задолго до того, как увидел его. Силу. Молчание. Тень. И когда крепкая ладонь военного сжала его плечо — почти мягко, но с силой, от которой можно было бы разлететься на куски, — Тэхен не позволил шипению вырваться из горла. Он только закрыл глаза на миг. И снова открыл их всё с той же спокойной улыбкой. Ким Тэсок сидел рядом, положив руки на стол — ладони раскрыты, пальцы крепкие, с застарелыми следами ожогов от тренировок и калибровки оружия. Он молчал. Смотрел. В его взгляде было спокойствие, от которого хотелось выть. — Ты не сказал, — начал Тэхен, словно продолжая разговор, которого не было, — кто этот мальчишка? Тэхен держал осанку. Он не отвёл взгляд. — Чон Чонгук, — произнесено чётко. — Сын одного из ваших старых друзей, насколько мне известно. Тэсок хмыкнул. Как будто это объяснение было забавным. Или, может быть, слишком точным. — Да, да. Чон Дживон. — Он кивнул, будто вспоминая не человека, а старую вещь. — Ты знаешь, он спас мне жизнь. В те годы, когда мальчики вроде тебя ещё не знали, как держать нож. Он потянулся. Казалось, случайно — но его пальцы коснулись руки Тэхена. Большой легко провёл по костяшкам, чуть задержался, прежде чем отступить. — Я думал, ты не участвуешь в отборе, — сказал он мягко. — Или все-таки решил вернуться к нашим корням? — Я наблюдаю. Это часть моей работы. — Работы, — повторил отец, усмехнувшись. — Такая же работа, как сидеть с мальчиком и рисовать его, как твоих… как ты называешь… муз? Тэхен не ответил. Пауза. Тэсок откинулся назад, бросив взгляд на опустевший стол. В доме стало тише. Слуги ушли. Мать не вернулась. — Ты всегда был слабым, — продолжил Тэсок. — И всегда — моим. Даже когда не хотел этого признавать. Он встал. Медленно. Обошёл стол, остановился за спиной сына. Его ладонь легла на плечо Тэхена — крепко, как железный замок. Пальцы скользнули к шее. Остались там. — Давненько я не дарил тебе подарков, — сказал он вполголоса. — С тех пор, как ты вырос, это стало… неловко. А раньше ты радовался. Ты помнишь, какой был у тебя подарок на семилетие? Тэхен не двигался. — Я много раз его тебе передаривал, — вздохнул отец, наклоняясь ближе. — Но это ведь был наш с тобой любимый подарок. Не так ли? Он опустился на корточки, на уровень глаз. Ладонь медленно поднялась к лицу сына. Подбородок — в его пальцах. Легкое давление, и Тэхен был вынужден смотреть ему в глаза. Пустота. Тишина. — Вот и хорошо, — шепнул он, ведя большим пальцем по губе Тэхена. Медленно. Почти ласково. Тэхен кивнул. Механически. Пусто. Тэсок выпрямился, легко похлопал сына по щеке и пошёл к двери. У проёма стояла Хэен. Она смотрела на них с безучастным интересом, как смотрят на погодный отчёт. Тэсок обнял её за талию. Подтянул ближе. Она не сопротивлялась. На лице — та самая редкая мягкость, которая была только для него. Она коротко поцеловала его, и он прошёл мимо, вглубь квартиры. Хэен осталась. Посмотрела на Тэхена. На мгновение. — Сегодня ты присоединишься к нам, — сказала она. Грубо. Без интонации. Как приказ. Хэен ушла. Дверь захлопнулась. Тэхен не сдвинулся. Несколько секунд. Может, минуту. А потом резко наклонился над тарелкой, где ещё оставались проклятые вафли. Всё, что он в себя загнал этим вечером, вырвалось наружу. На фарфоре — рвота. Коричневая, вязкая, пахнущая потом, унижением и шоколадом. Он смотрел. Смотрел, пока в горле не поднялась новая волна. И наклонился снова.