- 5 - (4) - Neutral to Pacifist
22 мая 2020 г., 19:43
…дорога под ногами блестит серой галькой, как чешуёй, змеится, бежит в гору, кажется, быстрее её самой. Фриск не идёт — ползёт, вяло переставляя ноги, как будто к каждой из них приковали по булыжнику. Думать, видимо, нечем. В голове пусто, только глухо стучит в висках кровь и колотится один-единственный вопрос: почему здесь, на горе, нет ветра? Почему всё застыло? Вокруг тихо, вязко, словно само Подземье замерло в ожидании последнего хода человека. Словно Фроггит, квакнувший ей вслед: «Разве ты не счастлива?» и растворившийся в тенях, был не просто монстром, а его голосом. Ты станешь свободна…мы будем свободны…свобода…
Телефон по-прежнему молчит, немой, как камни на дороге. Фриск суёт его в карман со вздохом, передёргивает затёкшими плечами, смотрит на башню замка, перебирая в голове всё, что узнала, услышала, запомнила про короля. Кровожадное чудовище, пушистый добряк, обезумевший от горя отец, обречённый на бессмертие. Цена её свободы. Цена свободы всех… Ей на мгновение становится страшно. Так страшно, что зубы невольно не попадают друг на друга и хочется спрятать лицо в ладони, спрятать и не поднимать — потому что она не хочет умирать. Желание жить заполняет всё существо — это оно бросает тело то в жар, то в холод, это оно гонит слёзы к сузившимся глазам, оно почти ощутимо дёргает за шиворот, почти заставляет развернуться, и Фриск с тоской вспоминает слова Санса. Остаться. Он предлагал остаться — и залитый мягким светом фонариков Сноудин предстаёт перед глазами так ярко, что Фриск зажмуривается, морщится, хлюпает носом. Чего сейчас стоит её хвалёная Решимость, дырявая, как заношенные носки, в сравнении с воплем почти внутри — ещё не поздно повернуть назад, ещё не поздно остановиться, тебя примут, тебе будут рады, они тебя ждут!..
Смешно, но именно эти ошмётки человеческого дара — или проклятья — заставляют подниматься по ступеням. Санс из воспоминаний щурится понимающе и печально. Она дала себе слово. Она дала ему понять, что не вернётся. Она обязана — ему едва ли не больше всех — снова войти в тот зал. Найти короля. А там…
Фриск глядит на огромные золотые двери, слышит ликующий перезвон колоколов, такой чуждый затаившейся в углах тишине, и изо всех сил гонит из головы мысль, каково будет умереть насовсем.
Створки открываются бесшумно и приглашающе.
Её прерывистый выдох в покое Последнего Коридора кажется таким громким, будто обрушился стеллаж с посудой. Коридор пуст. Мягкие золотые отблески устилают пол, как ковёр из цветов, и Фриск нерешительно шагает вперёд. В углу мерцает маленьким солнцем звезда. Фриск машинально пропускает лучи сквозь пальцы, но вместо привычного тепла сердце наполняет мрачная тяжесть. Звезда тут ни при чём, конечно, просто Фриск намертво въелся в память её ясный свет, щербина в граните и паутинка в углу потолка. Она всё это видела…
…бесчисленное количество горящих холодной яростью возрождений.
Накатившие воспоминания заставляют съёжить плечи, и Фриск быстро отходит к подоконнику. Отступает даже. Из окна сквозь витражное стекло видно, как сквозь невидимую стену в Подземье просачиваются остатки рыжего заката поверхности. Вдалеке синеет Водопадье. Может быть, в этот момент Кид, задрав большую голову, тоже снова смотрит на замок…
Чужое присутствие рядом она не видит — чувствует. Научилась ещё со Сноудина. Санс стоит там же, где в несбывшемся времени защищал своего короля. Искры в глазницах, быстро метнувшись, словно оценивают человека, почти как противника — снова. Где-то в выси бьёт колокол, и Фриск вздрагивает, напряжённо ждёт, когда скелет заговорит. Сердцу больно, память безжалостно жжётся, и она боится поднять взгляд — вдруг в этом месте он снова вспомнит ту, другую реальность?
В голову лезет всякая испуганная колючая чушь — наслои то, что творилось здесь…когда-то, друг на друга, и по полу было бы скользко ходить от разводов крови. Как легко обмануться, поверить, что ничего не было, что сейчас она без колебаний выдержала бы взгляд последнего стража короля… Фриск смотрит на свои руки, непроизвольно сжав пальцы. Кажется, в кулаки впиваются осколки красного крошева Решимости.
Когда Санс заговаривает с ней, негромко, отстранённо даже, Фриск по-прежнему гипнотизирует пол. Чистый, блестящий, в масляных пятнах солнечных зайчиков. Он говорит о суде — Фриск борется, но не может противиться судорожной дрожи вплавившихся будто друг в друга ладоней, намертво стиснувших одна другую. Он говорит о любви, и внутри что-то дёргается, вспугнутое, застигнутое врасплох — но любовь Подземья коварна, у неё, как у монеты, две стороны. Одной, жестокой, присущей людям, Фриск удалось избежать, как утверждает бесстрастный тон судьи. Если бы. Она прекрасно знает вкус этой Любви, солёный, густой, знает удушливый туман, клубящийся внутри, неистовую жажду и дикую ярость погони. Любовь горит у неё на душе несмываемым клеймом, и Фриск зажмуривается, сжимает пальцы до хруста и умоляет остатки воли не дать свободы распоясавшимся слезам.
Однако голос Санса вдруг меняет оттенок. У любви есть вторая сторона, которую человек обрёл здесь, сознательно отказавшись от первой, присущей его природе. Выстраданная, закалённая в истинном пламени милосердия, потому что она, Фриск, отказалась причинять кому-либо боль. Несмотря на трудности, преграды, недоверие и боязнь: — ты не получила Любви, но обрела любовь, — судя по тону, неизменную ухмылку Санса смягчает смешок, — значит ли это хоть что-то? наверное, нет…
Никто не знает, каких усилий ей стоит поднять голову и встретиться с ним взглядами, но огоньки в глазницах мерцают по-прежнему лукаво и таинственно. Фриск хочется усмехнуться в ответ, только получается горько. Вот уж чего-чего, а любовь Подземья лежит у неё на душе камнем неоплатного долга. Санс в ответ на движение её дёрнувшихся губ ведёт плечами, поправляя сползший капюшон, и неуловимо мрачнеет.
— выбор у тебя, прямо скажем, не сахар. если откажешься биться, Азгор поглотит твою душу и уничтожит человечество. если убьёшь Азгора и отправишься домой…монстры останутся в ловушке под землей навечно. тебе решать…
Когда он озвучивает то, что вертится у неё в голове после выхода из Ядра, решение возникает внутри — кристально ясное и холодное, как хирургическая сталь. Фриск слушает биение сердца и голос Санса с безразличной обречённостью: — …но ты бы не забралась так далеко, сдаваясь по любому поводу, ведь так? держи планку. в тебе есть что-то, что называют «Решимостью». и пока ты не сдаёшься… пока повинуешься голосу сердца… я верю, что ты примешь верное решение.
Санс замолкает, и тишина повисает между ними, насмешливо ощетинившись в сторону Фриск ворохом игл сомнений и страха. Она внезапно понимает, что скелет сейчас уйдёт, исчезнет, и, скорее всего…это всё. Совсем всё. — Санс! — поспешный оклик выходит сдавленным, отчаянным и ужасно громким в сонном спокойствии застывшего сумрака коридора. Фриск тяжело дышит, неотрывно смотря в расширившиеся на миг огоньки в черноте глазниц. Они кажутся ей вдруг дальше и ярче света почти позабытых звёзд.
— Папирус…не брал трубку, — виновато говорит она первое, что приходит в голову. То, что мучит давным-давно. И безумное желание, подстёгнутое его словами, вырастает внутри в полный рост, ведь больше всего на свете ей хочется сейчас сбежать отсюда, дать дёру, нестись до лифта чуть ли не кубарем и — в Сноудин! Жить! Читать кулинарные книги вперемешку с анекдотами, расшифровывать гороскопы Папирусу, вечерами греться у Гриллби, слушая, как Санс лениво потешает стражей… Но, глядя ему в широко раскрытые глазницы, Фриск осознаёт, что теперь отступать некуда. Поздно. Не когда…в неё верит он.
…может, этот выжатый из смертельно напуганной души шаг в неизвестность хотя бы немного искупит тот вред, что она успела им причинить?
— Спасибо…за всё, — Фриск не узнаёт свой голос, который затихает, ломается и гаснет на последнем слове, как будто она разучилась говорить. А потом, изо всех сил стараясь удержать внутри хотя бы крупицу Решимости, делает широкий шаг, надеясь в несколько таких пересечь бесконечный будто коридор и не сломаться. Тем более, что искры в глазницах Санса вдруг вспыхивают белым пламенем, он хмурится и чуть было не заговаривает с ней снова — нет, нельзя, хватит выдумывать всякую чушь! — я…передам, — глухо отвечает скелет, к счастью, сказавший именно и только это, натягивает капюшон на череп и скрывается в тенях.
Фриск, стиснув зубы, идёт вперёд и отворяет дверь, рядом с которой висит потемневшая от времени табличка «Тронный зал».
Больше она не оглядывается.
На мгновение ей кажется, что ошиблась дверью, и Фриск даже порывается вернуться и заново прочесть табличку, потому что вместо зала перед ней раскидывается сад. Настоящий сад, поляна золотых цветов настолько поражает её воображение, что она с трудом замечает трон, высящийся посреди зелёного с золотом ковра. Ножки трона утопают в траве, чуть ли не увиты плющом, и вид у него такой…заброшенный, как будто им никто уже лет так десять не пользовался. Фриск сбита с толку, осторожно ступает на траву, решив осмотреть всё внимательнее, может, показалось, но тут за высокой спинкой что-то шевелится, и из-за спинки трона доносится невнятная…песня.
— Один момент! Я почти закончил поливать этот угол! — вдруг слышит она весёлый глубокий бас. Ещё до того, как Фриск успевает хоть что-то сообразить, виновато отдёрнуть ногу от газона, пожалеть, что вообще пришла, невидимый король, судя по фырканью, распрямляется где-то за троном, протискивается, просунув вперёд огромную лейку и замирает, ошарашенно глядя на незваную гостью.
Он большой. Реально большой, метра два с лихвой, очень пушистый и похожий на Ториэль. Только глаза другие — карие, как у самой Фриск, и ей на мгновение кажется, что в них неуловимой тенью проносится слепой ужас. — Ох, — сконфуженно гудит Азгор, не зная, куда деть лапы и поспешно ставя лейку на трон, — Хм…
Фриск всё сильнее ощущает неловкость ситуации, как будто она вломилась в чужой дом (хотя и так вломилась) и застала хозяина чуть ли не в ванной. Она бояться должна, вроде как, но король выглядит таким плюшевым, таким добродушным, что вместо страха в голове смущение и вина — Ториэль его оговорила, не может такой вот…быть чудищем! Да и воином-то не очень выглядит, тут Герсон, наверное, тоже тумана напустил, хотя… — Мне так хочется сказать: «Не хочешь ли чашечку чаю?» — прочистив горло, медленно говорит Азгор, — но…ты знаешь, как это бывает.
Он осторожно отходит к окну, бережно ступая по протоптанной среди цветов тропке, и бросает задумчивый взгляд в окно. Кажется, на мгновение король даже забывает про её присутствие, но Фриск чувствует, как он неотрывно следит за ней краем глаза, — Чудесный сегодня денёк. Птички поют, цветочки благоухают… Отличная погода для игры в догонялки.
То ли его на мгновение дрогнувший голос, то ли сами нелепые слова заставляют Фриск очухаться наконец и понять, что она представляет для короля. Хватит впустую глазеть, зло одёргивает она себя и делает поспешный шаг к стене, но Азгор, заметив всё это, слегка мотает головой и отступает, давая понять, что не собирается внезапно нападать. — Ты знаешь, что мы должны сделать, — и в его глухом голосе слышится усталая скорбь и печаль, — Когда будешь готова, пройди, пожалуйста, в следующую комнату.
Фриск вздрагивает, оставшись в полном одиночестве, когда затихает гул по мрамору от его широких шагов. Её ещё не приглашали умирать так вежливо. С возможностью отказаться. Сбежать. Она не может противиться искушению посмотреть на дверь за своей спиной — приоткрыта, буднично, приглашающе. Беги, седьмая душа, спасайся — внутри крепнет уверенность, что король бы не стал догонять. Даже ценой свободы. Мысли в голове кипят и бродят, бьются о виски и вдруг застывают — Фриск замечает у дальней стены тёплую искру звезды и спешно идёт к ней, согрев в мягком сиянии вспотевшие ладони. Рядом стоит второй трон, укрытый белой тканью — чистой, накрахмаленной, будто только сегодня выстирали. Королевы, догадывается Фриск. Его ножка, выглянувшая из-под свисшей полы покрывала, сверкает отполированным золотом, и вокруг ни следа паутины, трава аккуратно подстрижена. Фриск смотрит поочередно то на один трон, то на другой, по спинке которого начинает расползаться плющ, и на секунду ей становится отчаянно жаль короля. Наверное, в том числе и поэтому она шагает в неизвестность, изо всех сил стараясь себя уверить, что всё ещё может закончиться мирно. Что ей ещё остаётся, кроме успокаивающей лжи…
Комнаты за Тронным залом нет. Фриск недоверчиво смотрит на вереницу сбегающих вниз ступенек. Длинный потайной коридор, вынырнув снаружи, приводит её к кованой калитке, каждая из створок которой настолько тяжёлая, что ими можно убивать. За ней раскинулся большой пустырь, и в середине пустыря высится фигура ссутулившего плечи Азгора. Рядом что-то выстроено в ряд, а сам король, слегка подняв голову, смотрит куда-то вперёд, и Фриск вдруг видит…в том-то и дело, что ничего не видит. Воздух вдруг сгущается, искажается, превращаясь в туго натянутую плёнку, и только отблески угасающих сумерек, пробившиеся будто сквозь толщу воды, напоминают, что за этой преградой что-то есть. Она понимает, что перед ней, в тот же момент, когда король заговаривает: — Это Барьер. Это то, что удерживает нас всех в ловушке под землёй.
Наверное, только присутствие рядом короля и серьёзное, мрачное выражение его морды не дают Фриск удовлетворить неуместное человеческое любопытство и пощупать Барьер. Как он устроен? Как они пытались пройти его? Он убивает всех, кто приблизится? Бьёт током? Просто не пускает? — Если…если у тебя ещё остались незаконченные дела, — вдруг обращается Азгор к ней, ощутимо запнувшись, — то сейчас самое время их закончить. Я…пойму.
Ей снова дают шанс сбежать. Ещё один. Такой заметный, неуклюжий, чуть ли не впрямую сунутый под нос — Фриск внезапно приходит в голову странная мысль, что король откладывает последний шаг едва ли не сильнее, чем она. Он…боится? Боится так же, как и сам человек? Но как же остальные шесть смертей и желание выйти на поверхность? Фриск, совершенно запутавшись, отворачивается от Барьера, и её взгляд вдруг падает на преграду позади короля. Это…стена, небольшая стена из невысоких выстроенных в ряд контейнеров, и внутри каждого из них сияют радужные искры. Оранжевый…жёлтый…зелёный… Азгор видит по ужасу и отвращению на её лице, что Фриск всё понимает, и скорбно склоняет увенчанную рогами голову. Секундная вспышка гнева оказывается сильнее разума, сильнее самосохранения, и Фриск понимает, что делает, когда пальцы уже касаются золотой рамки «Продолжить».
Король медленно зажмуривается и замирает, словно придавленный грузом её решения. А потом открывает глаза и смотрит прямо на Фриск— светло, ласково и печально, так, что сердце заходится в панике и тоске: — Человек… Было приятно познакомиться с тобой.
А дальше происходит слишком много в одну многострадальную секунду — Фриск не успевает толком сморгнуть навернувшиеся слёзы, золотые буквы только-только складываются в слова, как Азгор выбрасывает левую лапу в сторону, выхватив из воздуха тяжёлый красно-чёрный трезубец, и в мгновение ока наносит мощный удар. Фриск остаётся лишь в ужасе хлопать глазами, глядя на замеревшее у груди лезвие, застывшее в выверенном до мелочей движении, и проводить диким взглядом осыпающуюся в пустоту с тихим звоном золотую пыль: — П-почему?! — только и может она выдавить, испуганно, жалко, и король отвечает с плохо скрываемой горечью: — Потому что милосердию здесь не место, дитя — ни для тебя…ни для меня. Прощай.
Он молниеносно выравнивает трезубец, перехватив его древко обеими лапами. Фриск не может оторвать застывшего взгляда от лезвий — под ними расплавленным золотом горит такой же цветок, что растут у трона…
…[Азгор атакует!]
Осознание того, что это конец, конец всему, наполняет сердце Фриск кипучей Решимостью. Будто склонившись под тяжестью сдавившей чело короны, не поднимая головы, Азгор заносит трезубец, и жар Решимости сшибает холодным потом: еле отпрыгнув от широкой дуги свистяще-певучего лезвия, она валится в мелкую пушистую пыль, закашлявшись и ободрав руки о камни…
… — Я не хочу сражаться, — зажав глубокую царапину на предплечье и отдуваясь от быстрого бега, стонет Фриск, все ещё не растерявшая надежду остановить короля. Азгор печально усмехается, словно бы понимающе, но вновь встаёт в боевую стойку, перечертив поднятым трезубцем нагрудник…
…в последний момент увернувшись от рассыпавшейся клоками стены огня, Фриск кричит, гневно срывая голос: — Я не буду сражаться с тобой! — Азгор вздрагивает, так и не подняв головы, и следующий удар трезубца выходит рваным и кривым, проносится мимо, оцарапав землю чуть ли не в паре метров от неё…
…воздух вокруг трещит и плавится, Фриск кашляет, глаза нестерпимо ест дымом, как Барьер не прожарило в таком аду? Она мечется в центре огненного кольца, которое непреклонно сужается, не видит ослепшими от слёз глазами никакого выхода и отчаянно хрипит королю, зная, что он рядом, зная, что он слышит: — Хватит!.. Хватит… Хватит…
…она устала, страшно устала, смертельно устала. Устала настолько, что боли, рвущей наживую из груди сердце, почти рада. Не успела, трезубец в умелой хватке воина поддел жалкого человека. Только вот Азгор в мгновение оказывается рядом, и у него удивительно мягкие лапы, и в тёмных глазах, полных безумной тоски, блестят влажные отблески. Тот, кто грозится уничтожить людей, не станет так трястись над одним из них, и она спокойна за свой народ. Фриск не может вдохнуть, но очень хочет почему-то его, своего убийцу, напуганного, растерянного, утешить: вы свободны, монстры свободны, свободны спустя века… И она наконец свободна — прежде чем горлом хлынет кровь и свет сумерек померкнет, Фриск упрямо держится остатками сознания за одну-единственную, гордую, яркую мысль: смогла… Смогла, Санс… Ей не стыдно, не страшно закрыть глаза в последний раз, потому что это правда.
…но вот к тому, что придётся открыть их снова у золотой звезды возле трона, Фриск совершенно не готова.
Даже раздражена.
Реальность не принимает жертву — задыхаясь в огне, молча, трясясь от страха, подставляясь под трезубец, пытаясь всеми правдами и неправдами переубедить короля, Фриск снова и снова оказывается в тронном зале, впившись пальцами в виски. Она смирилась с неизбежностью смерти — но её смерть этому миру не нужна. Внутри начинает подниматься гнев — что за чушь, неужели её душа какая-то не такая? Неправильная? Почему её добровольного решения недостаточно, чтобы сломать Барьер и прекратить страдания монстров? Что ей ещё осталось сделать, чтобы хоть что-нибудь исправить?! Не убивать же Азгора, в конце концов!
И тут Фриск кое-что осознаёт, и от этого осознания её становится жарко и страшно. Похоже, единственный выход прервать кольцо сражений и крови — драться. Она даже не помнит, как на негнущихся ногах отправилась обратно во дворец, как блуждала по комнатам, пока наконец не наткнулась на кухню и не стащила первый попавшийся тесак. Фриск твёрдо решает бить только по лапам — может, без трезубца Азгор окажется посговорчивее…
…когда Фриск, зажмурившись, впервые наугад царапает лезвием лапу, едва не выронив нож из вспотевшей трясущейся руки, её чуть ли не мутит; если бы у монстров была кровь — точно бы вырвало… Теперь её задача — выжить, выжить и поговорить с королём, чего бы это ни стоило, вот только задать такую цель проще, чем прийти к ней, потому что на стороне Азгора магия, от которой воздух едва ли не трещит, и сила бывалого воина, страшного воина, трезубец которого кажется продолжением его руки. Ей не верится, до смешного не верится, хоть зуб на зуб не попадает от нервов, что он не может на неё посмотреть — по сути, это единственный шанс Фриск остаться в живых. Уворачиваться, пластаться по земле, сцепив зубы, и пытаться обезоружить — сколько вообще жизней это может отнять?!
…сколько времени они кружатся здесь, в угасающих отсветах дня поверхности, несясь по широкой дуге, как дикие звери? Сколько времени нужно, чтобы свалить исполина, незыблемого, как скала, за спиной которого — мечты и надежды его народа? Сколько её крови и слёз нужно, чтоб наконец нащупать тот путь, который угоден причудливой реальности, который позволит решить всё миром?! Фриск не знает. Фриск ничего уже не знает, потерявшись, растворившись в клочьях чёрного дыма, сплавившись с мокрой рукояткой вросшего в руку ножа, и с каждой царапиной, случайным попаданием по тёплой, живой шерсти чувствует — у монстров нет крови, но она полосует по своей же душе — и платит за это очередной бесполезной смертью.
…когда Азгор вдруг шатается, тяжело осев на одно колено, накрыв чёрно-красным плащом изжаренную магией пыль пустыря, у Фриск едва не подкашиваются ноги вслед за ним. Он кашляет и грустно усмехается: — Так вот каково это… — и впервые за неизвестно-сколько-жизней смотрит Фриск прямо в глаза, изучающе, внимательно, пронзительно: — Я помню день после смерти моего сына. Весь подземный мир был лишён надежды. Будущее снова было украдено у нас людьми, и тогда в порыве ярости я объявил войну. Я сказал, что уничтожу любого человека, который придёт сюда, — тёмные глаза короля заволакивает туманом печальных воспоминаний, — Что использую их души, чтобы стать подобным богу…и освобожу нас из этой ужасной тюрьмы. Исполнись моя клятва, я бы уничтожил человечество и позволил монстрам править поверхностью в мире. Вскоре надежда народа вернулась, однако моя жена пришла в ужас от моих действий. Она покинула это место, и мы больше никогда не виделись…
Азгор кашляет снова, долго, глухо, пытаясь отдышаться, и снова обращается — то ли к ней, то ли к самому Барьеру, последней непреодолимой преграде, будто беря её в свидетели своих слов: — На самом деле…я не хочу силы. Я не хочу причинять кому-либо боль. Я лишь хотел, чтобы каждый имел надежду. Но… — его голос дрожит, — я больше этого не выдержу. Я лишь хочу увидеть мою жену. Я лишь хочу увидеть моего сына. Пожалуйста…дитя…эта война идёт уже слишком долго. У тебя есть сила. Возьми мою душу и покинь это проклятое место.
Фриск почти не слышит окончание его слов, потому что еле сдерживается — слёзы текут по её грязным щекам с такой силой, что в голове шумит, а на подбородке собирается большая холодная капля. Нож давно валяется на земле. Она даже не видит сквозь пелену в глазах, но чувствует, всей душой тянется к слову «Пощада», размытому, разбитому, как её Решимость, но по-прежнему сияющему золотом спасению. Она вжимает в него обе руки, уже откровенно всхлипывая, и, когда мерцающие буквы истаивают, протягивает их королю. Азгор не верит своим глазам, глядя на её трясущиеся ладони в немом непонимании, а потом кривится, мотнув тяжёлыми рогами в неподдельной скорби: — После всего, что я сделал, чтобы навредить тебе…ты предпочтешь остаться здесь и страдать, чем счастливо жить на поверхности?
Фриск кивает, кивает как заведённая, хлюпая носом, и король замирает в неверии, которое сменяется горячей благодарностью. В порыве чувств он осторожно сжимает её дрожащие пальцы в мощных лапах, и говорит, говорит, впервые за множество лет как будто обрадовавшись, обещая, представляя будущее, расцвеченное робкой надеждой…
Фриск помнит каждое его слово, бережно храня в самых ценных воспоминаниях, потому что Азгор стал ей дорог. То, что было после, она желала бы не вспоминать никогда. Шок, застывший в глазах короля, издевательское хихиканье Флауи и глухой удар, когда тело пронзённого лианой Азгора осело в пыль, рассыпавшись и слившись с ней.
То, что с ней и миром делало это злобное существо, Фриск даже в кошмарах видеть не желает.
Темнота — кромешная, густая, где не видно даже собственных рук, не пойми как успевших схватиться за нож. Ядовитая радость мерзкого цветка, у неё на глазах предательски убившего Азгора, и холодящее ужасом осознание, что реальность подменили, что укравший души цветок смял и выкинул целый мир, ведь даже думать страшно, что он мог его… Фриск чувствует, что от еле сдерживаемой ярости у неё даже волосы на голове шевелятся, и делает шаг навстречу издевательски скривившейся мордашке, намереваясь вырвать ему все лепестки медленно и по одному, но…
…тьма густеет, клубится и выблёвывает наружу нечто, заслонившее бы небо, если бы оно было — клубок из свившихся шипастых лиан, кожистых лап и хитиновых труб, в которых пульсирует какая-то дрянь. Нечто пялится на Фриск десятком стеклянно-мутных глаз, распахивает челюсти размером с дверной проём, из которых разит гнилью и смрадом, чуть не сбивая с ног вонью, а увенчивает это всё рожа с ещё одной парой налитых кровью глаз, которые впиваются в неё ненавидящим взглядом.
…даже ради Азгора она не станет вспоминать эту пакость — шипы, протыкающие горло, стаи мух, лапками раздирающие тело, лозы, хлещущие по ногам в попытках схватить и утащить к жвалам… Дурной сон, бесконечный дурной сон, в котором ты обречён быть марионеткой собственного кошмара, перебирающего способы убить тебя, как позиции меню в ресторане… Мало того, он натравливает на неё одурманенные души, души таких же людей, в попытке захватить ещё одну душу! Фриск полна не просто Решимости, она полна злобы, гнева, ярости — пусть даже теперь он играет с реальностью, пусть заставляет её тело застывать и оживать по своей воле, рвёт пространство, играет с ней, как кот с мышью. Пока она помнит, каким был мир до него, пока настоящий мир жив хотя бы в её памяти, она не имеет права сдаться. Решимость игнорирует смерть, заставляет вставать и идти дальше, когда уже не на что больше опереться, и однажды души отзываются на её отчаянный зов, одна за одной сбрасывая хватку обезумевшего чудища. Фриск чувствует, как в её груди пульсирует сила семи людей, как нож начинает вскрывать хитиновую броню твари, заставляя её шипеть и ворочать лозами. Ему больно, ему реально больно, а значит, он уязвим! Тучи мух, залпы бритвенно-острых семян, ядовитые выбросы спор — пусть подавится, она больше не одна! И даже в миг, когда угасает последний отголосок надежды, когда кажется, что миру конец, Флауи непобедим, на её зов откликаются…
…раздавить бы хилый стебелёк, как гадину, как таракана, но…именно потому, что он беззащитен, Фриск, скрипнув зубами, отходит, зная, что потом будет жалеть. Сам Флауи не понимает, что она делает. Сам Флауи возмущается, требует, грозит тоненьким страшным писком, что от её глупой наивности ей же и несдобровать, ей и всем, кто ей дорог. Фриск, брезгливо скривившись, раз за разом выбирает милосердие — ей уже невыносима мысль о том, что придётся снова причинять кому-либо боль, пусть даже это цветок, чудом не поработивший мир. Убедившись, что смерть ему не выпросить, Флауи исчезает, втянув под землю лозы с тихим шорохом, и на его пропавшей мордашке в последний миг на поверхности застывает яростное непонимание.
Фриск переводит дух, качнувшись, потому что вдруг осознаёт — ноги её уже почти не держат. Души исчезли, как только их похититель был сокрушён. Фриск понимает, что совершенно не представляет, что делать дальше, и от этого усталое тело прошибает холодный пот. Она изо всех сил старается отогнать от себя жуткую мысль, заполнившую всё существо — неужели это и есть конец, неужели она обречена застрять в межмирье, в лабиринте бесконечной тьмы, прихоти чудовища, отнявшего привычную жизнь?
Делать нечего. Ориентиров нет, нет ничего, и Фриск просто идёт, куда может, куда глаза глядят, если бы эти глаза хоть что-нибудь видели, потому что движение лучше парализующего страха сидения на одном месте. Только темнота вдруг трескается, клочьями разносится по сторонам, как тучи после грозы, и глаза не выдерживают ворвавшегося в небытие света — она зажмуривается, закрывает лицо сгибом локтя, и, кажется, теряет сознание…
…веки получается разлепить не сразу. Перед носом лежит булыжник, неровный, большой и серый, нос чешется от песка. Фриск моргает, вначале рефлекторно, потом неверяще и на всякий случай — но дорога не исчезает, она по-прежнему сбегает вниз, открывая вид на задремавший в сумерках город. За спиной при попытке обернуться обнаруживаются ворота замка. Фриск щипает себя, выворачивает кожу в болезненном защиме — и прекрасно всё чувствует, едва не взвыв, трогает ворота — кованый металл приветливо холодит исцарапанные ладони. Это не сон. Это не смерть, её мир вернулся, не пропал в брюхе ядовитой бронированной пакости, не исчез в небытие, он не исчез!
От облегчения Фриск сползает по дверям ворот, уронив лицо в ладони, но, не давая ей собраться с мыслями, в кармане недовольно ворочается телефон. Фриск смотрит на имя дико и непонимающе, как будто вместо телефона вытащила банку колы с экраном, но, похоже, всё и вправду вернулось, потому что при нажатии на кнопку вызова из динамика действительно звучит голос Папируса: — ЧЕЛОВЕК? ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, ЧЕЛОВЕК?
Это его голос. Это его голос, громкий, обеспокоенный, переживающий, и как Фриск удерживает вконец расшатанные нервы от громкого рыдания в трубку — загадка для неё самой… — Слышу, Папирус, — невнятно, полушёпотом отвечает она, зажав ладонью не только рот, но ещё и частично нос, чтобы не всхлипнуть совсем очевидно и не смутить друга ещё больше: — …С ТОБОЙ ВСЁ В ПОРЯДКЕ? ТЫ ЦЕЛ? ТЕБЯ НЕ РАНИЛИ?! — в ответ на поток вопросов она и сама выпаливает то, что мучило давным-давно: — Папирус, простите меня…простите, что исчезла, ни слова не сказав, ты говорил подождать, уладить всё с Андайн, но я не могла, прости… — и скелет, видимо, слышит, что её голос позорно дрожит, потому что на секунду умолкает и что-то обдумывает. Это очень великодушно с его стороны. Когда же он снова заговаривает, динамик едва не раскалывает энтузиазмом: — НЕ ВОЛНУЙСЯ, ЧЕЛОВЕК! Я ПОНИМАЮ, ЧТО У ТВОЕГО ПОБЕГА БЫЛИ ПРИЧИНЫ, И НЕ СТАНУ ТРЕВОЖИТЬ ТВОЮ ТАЙНУ! ОДНАКО ТАКОЙ ДРУГ, КАК Я, ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС, НАШЁЛ СПОСОБ СНЯТЬ ГРУЗ С ТВОЕЙ ИЗМУЧЕННОЙ ДУШИ. ЕСЛИ ТЕБЯ ПЕЧАЛИТ НАРУШЕННОЕ ОБЕЩАНИЕ, ДАННОЕ МНЕ, ТО ОНО В СИЛЕ! Я ВСЁ ЕЩЁ ГОТОВ УЛАДИТЬ ДЕЛА С АНДАЙН! ПУСТЬ ТЫ И НЕ ТАКОЙ МОГУЧИЙ ВОИН, КАК ОНА, И НЕ ДОТЯНЕШЬ ДАЖЕ ДО НОВОБРАНЦА В КОРОЛЕВСКУЮ СТРАЖУ, Я УБЕЖДЁН, ЧТО ЕЁ СПРАВЕДЛИВАЯ И ЧЕСТНАЯ ДУША СМОЖЕТ РАЗГЛЯДЕТЬ В ТЕБЕ ХОРОШЕЕ, КАК ЭТО СДЕЛАЛ Я! ЧЕЛОВЕК! Я, ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС, ДОЛГО ДУМАЛ НАД ЭТОЙ ГОЛОВОЛОМКОЙ И ПОНЯЛ — ВЫ С АНДАЙН ДОЛЖНЫ ПРОСТО ВСТРЕТИТЬСЯ И ВЕСЕЛО ПРОВЕСТИ ВРЕМЯ!
Фриск молча отводит телефон от уха и тупо смотрит в динамик, будто бы Папирус на тот конце связи сможет увидеть её ошарашенное лицо. В последний раз, когда они с Андайн проводили время вместе, ей пришлось потом лечить сохранением бок, а через дыру в свитере можно было просунуть руку. Может, рыбе и было весело, ей вот что-то не особо: — Эм… Папирус…я не совсем уверена, что… — тянет она нерешительно, забыв, видимо, что в случае с младшим скелетом такой номер не пройдёт: — НЕТ НУЖДЫ ПЕРЕЖИВАТЬ, ЧЕЛОВЕК! Я УВЕРЕН, ЧТО У ВАС С АНДАЙН ПОЛУЧИТСЯ СТАТЬ ДРУЗЬЯМИ! КОГДА БУДЕШЬ В ВОДОПАДЬЕ, ТЕБЕ СТОИТ ТОЛЬКО ПОЗВОНИТЬ!
Эхо его весёлого голоса всё ещё звучит внутри, когда вызов завершается.
Похоже, ещё не все способы самоубийства в Подземье она перепробовала, мрачно думает Фриск и поднимается, отряхнув колени. Путь до Водопадья будет долгим…
Примечания:
Азгооооооооооооооооооооооооор! *______________*
Глава опять рисковала вылезти на 20 страниц, поэтому было принято решение остановиться здесь, на пересечении нейтрального пути и пути истинного пацифиста ._. Однако следующий кусок железно будет последним, впереди Андайн, Реальная Лаборатория и Азриэль :3
Внимание: наблюдаются суровые отклонения от канона, но мне представляется возможным, что игре не понадобилась концовка для перестраивания на рельсы пацифиста, just because we can.
https://www.youtube.com/watch?v=VPPtxBNQccg - ещё один эпичный кавер, чтоб восславить батю *____*
