Rescue me

      …её не должно здесь быть. Не должно, и всё тут. Фриск понимает, что рискует моментально исчерпать лимит везения, вторых шансов и прочего, но не может ничего с собой поделать, на цыпочках крадясь вдоль украшенных весёлой мозаикой стен. Уйти просто так она тоже не может. Сбежать, не удостоверившись, что Азгор жив. Душу словно магнитом тащит вперёд, и она всеми силами гонит от себя издевательский смех Флауи и неподдельный шок глухого выкрика короля, перекатывающиеся в ушах. Он должен быть жив. Если шанс действительно отвоёван, он должен быть жив!       Фриск останавливается, потому что на подходе к Последнему коридору сердце начинает скакать в груди, как бешеное, но хмурую тишину выжидательно застывшего холла ничего не рушит — ни её шаги, ни шорканье подошв Санса, решившего в этот раз не появляться. Она даже не успевает испугаться, подойдя к Тронному залу, двери которого закрыты совсем не плотно, когда слышит из-за них густое размеренное мычание какой-то нехитрой песенки, прерываемой журчанием воды. Кровь в ушах гремит куда громче, когда Фриск, зажмурившись от прибившего оплеухой облегчения, тихо выдыхает сквозь зубы и спешит к выходу.       По крайней мере, теперь она чувствует, что имеет право уйти отсюда — хотя бы на время.       ***       …и кто бы знал, каких усилий ей стоит делать вид, что ничего будто бы не произошло, стараться не пялиться на каждого монстра жадным взглядом-лупой, сличая отобранные, пережёванные чудовищным цветком воспоминания с теми, кого видят глаза, и гадать, верить ли им. Она будто становится ещё инороднее, не просто ввалившимся сюда ошмётком верхнего мира, нет, ошмётком, видевшим конец обоих миров — теперь, когда Фриск помнит сыто пульсирующую черноту, жгущее нутро одиночество и панику, ей попросту страшно идти в Водопадье. Страх, глупый и настойчивый, впивается в мысли сорняком, любовно обвивает их липким недоверием, и, смешно сказать, Фриск успокаивается только тогда, когда Маффет, оторвав многоглазый взгляд от запылившейся порядком витрины, едва заметно кивает ей, уважительно качнув чёрными бантами, а два стража, напротив, даже не замечают её, потому что сидят за столиком в МТТ-баре и кормят друг друга мороженым.       Ухватившись за мокрый, скользкий борт тихо стукнувшейся о песок лодки, Фриск еле заметно улыбается — её помнят. Её поступки всё ещё имеют вес.       А значит, она ещё может кому-то помочь.       ***       …кажется, даже в глазах-бусинах подрастерявшего безумие манекена поблёскивает сдержанное сочувствие, когда Фриск вымученно улыбается Папирусу в ответ на предложение вломиться в гости к Андайн. Но что ещё можно сказать скелету, который глядит с таким пылом веры? У него даже шарф по-особому завязан, намотавшись вокруг шейных позвонков в пышный бутон замысловатого цветка… Папирус от избытка чувств стискивает длинными изящными кистями её предплечья, чуть не вдавив их в рёбра, и изрекает с жаром: «ЧЕЛОВЕК, Я ВСЕГДА ЗНАЛ, ЧТО ТОЛЬКО ДОСТОЙНЫЕ СПОСОБНЫ ПОСМОТРЕТЬ В ЛИЦО СВОИМ СТРАХАМ! Я, ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС, ОБЕЩАЮ ТЕБЕ, ЧТО ТЫ НЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ РЕШЕНИИ, И АНДАЙН УВИДИТ СОКРЫТЫЕ В ТЕБЕ КАЧЕСТВА, О КОТОРЫХ ТЫ САМ, ВОЗМОЖНО, НЕ ПОДОЗРЕВАЕШЬ!»       Судя по нестройному грохоту клавиш, который доносится из-за двери неприветливо ощерившегося колючими ставнями дома, Андайн не играет на инструменте, а избивает его, думает Фриск нервно и сглатывает слюну. О да, воительница наверняка жаждет увидеть…сокрытое, всё её нутро, в прямом смысле слова — остаётся только надеяться, что присутствие рядом Папируса действительно может уберечь от превращения в подушечку для голубых иголок…       Она толком и не слышит громкий шёпот скелета, который настойчиво суёт ей в руки какой-то свёрток, соображая только, насколько сильно вспотели ладони. Манекен пялится на перетянутую шикарным бантом собачью кость с нескрываемым скепсисом, и Фриск запоздало понимает, что дарить такое — наверное, не самая лучшая идея, вот только её проснувшееся как нельзя вовремя осознание с наслаждением добивает долгая уверенная трель звонка.       Андайн в лёгком топе и джинсах выглядит…чуть ли не уютной, но Фриск, съёжившейся за Папирусом и обречённо косящейся на рыбу из-за складок шарфа, больше похожего на плащ, прекрасно видно, какие у неё мускулы. И поскольку в памяти свежи и цветущи воспоминания, как умело Андайн их применяет, Фриск запоздало решает пятиться назад, только Папирус в этот момент отодвигается и торжественно указывает на неё с возгласом: «ВОТ МОЙ ДРУГ, О КОТОРОМ Я ГОВОРИЛ ТЕБЕ!».       Жёлтый расширившийся глаз рыбы дёргает нижним веком, пока Фриск мрачно прикидывает, что последнее сохранение мерцало где-то посреди болота, однако Андайн каким-то чудом сдерживается и медовым голосом приглашает их войти. Фриск даже переводит дух, решив, что у Папируса действительно всё под контролем, но толком не успевает опомниться, как скелет радостно заявляет: «Я ТОЛЬКО ЧТО ВСПОМНИЛ ОБ ОДНОМ КРАЙНЕ СРОЧНОМ ДЕЛЕ!!!» и натурально вываливается из окна, эффектно оставив их наедине. И когда могучая спина любимого ученика Андайн перестаёт заслонять её от напряжённо молчащей воительницы, Фриск вдруг делается очень и очень нехорошо. Может, таков на самом деле коварный воспитательный план игры по изъятию заигравшихся человеческих душ, уныло думает она, чувствуя, как в воздухе начинает тянуть озоном.       — И зачем ты здесь? — отрывисто бросает Андайн, впившись когтями в намертво сплетённые на груди руки, — Захотелось ещё раз ткнуть меня в мой провал? Унизить понадёжнее, да? Какого чёрта ты тут забыла?!       Вот и что на это ответить, судорожно соображает Фриск, стреляя глазами по сторонам и еле справляясь с желанием забиться под стол. Свалить всё на Папируса, приходит паническая мысль, это даже не ложью будет по сути-то, скелет ведь настоял! А кто кивал в ответ на его настояния, вворачивает мстительно внутренний голос, и язык зачем-то несётся впереди мозгов, выдав честно и дрожаще: — Мне…ну…мне не хотелось расставаться с тобой врагами…       — Чего? — Андайн даже зажмуривается на секунду, пугающе мотнув головой, — А кто ты, если не мой — не наш враг? Кто ты — если не преграда на пути всего, что нам дорого, наших мечтаний и наших надежд? Да не будь ты моим гостем, я уже бы отлупила тебя как следует! «Друзья», пф, ну да, в подобную чушь только Папирус и мог бы поверить!!! — пока она вдохновенно костерит Фриск на чём свет стоит, та бочком отползает к выходу, убедившись, что это была очень плохая идея, но вдруг из-за разбитого окна в унисон её мыслям доносится печальное и кричаще нарочитое хмыканье.       — КАКОЙ ПОЗОР, — убито вздыхает рама, — КАКОЙ ПОЗОР ДЛЯ МЕНЯ, ВЕЛИКОГО ПАПИРУСА. Я ПРИВЁЛ СЮДА ЧЕЛОВЕКА, УВЕРИВ ЕГО, ЧТО АНДАЙН СПОСОБНА РАЗГЛЯДЕТЬ В НЕМ ЛУЧШЕЕ. Я ПРИВЁЛ СЮДА ЧЕЛОВЕКА, УБЕДИВ ЕГО, ЧТО НЕТ ТАКОЙ ЗАДАЧИ, ЧТО НЕ БЫЛА БЫ ЕЙ ПО МОГУЧЕМУ ПЛЕЧУ! НЕУЖЕЛИ Я ОШИБСЯ? НЕУЖЕЛИ Я ПЕРЕОЦЕНИЛ АНДАЙН И БРОСИЛ ЕЙ ВЫЗОВ, К КОТОРОМУ ОНА НЕ ГОТОВА?       — НЕ ГОТОВА? — Андайн, возмущённо рыча, ныряет в дыру в раме, выбив оставшиеся осколки мощным ударом локтя, — Папирус! А ну иди сюда! — но, когда Фриск опасливо заглядывает ей под руку, рыба втягивается обратно, сердито сопя и стискивая в кулаке уныло обвисший обрывок шарфа. — Вывернулся, гад… Не готова, значит? Он считает, что мне не по зубам терпеть тебя? Он считает, что я спасую перед такой чепухой? Так вот, соплячка, спешу разочаровать и тебя, и этот мешок с костями — МЫ БУДЕМ ДРУЗЬЯМИ!       Глядя, с какой силой Андайн для пущей убедительности лупит в подоконник шарфом, Фриск, покрывшись холодным потом, гадает, есть ли угроза страшнее…       ***       …не в ту душу залили Решимости, понимает Фриск, совершенно не в ту — потому что в каждом действии, каждом движении Андайн полыхает такая страсть, что тянет сощуриться. За Андайн хочется наблюдать, завороженно смотреть, как за пляшущим пламенем костра, то пугающе ревущим, то тихо потрескивающим — когда она заговаривает об Азгоре, пыл в жёлтом глазу угасает, сменившись тепло и печально поблескивающими искорками: — Ты знаешь, человек, чем-то ты напоминаешь мне этого пушистого увальня. И не тем, что сидишь и хлещешь здесь его любимый чай, нет, но вот «не хотелось расставаться врагами», бла-бла — звучит как ерунда, которую только ты и он могли бы отмочить, — и рассказывает о том, как стала главой королевской стражи, попытавшись подраться с Азгором, — Кто ещё мог так по-идиотски лыбиться, валяясь в пыли и радуясь, что ему надрали зад? Его просто нельзя было оставлять одного, ведь такой командующий вместо драки будет водить с врагами хороводы, плетя веночки и распевая песенки! Вот почему во главе королевской стражи теперь я, и именно я отбираю тех, кто должен защищать монстров, хотя… — Андайн запинается и чуть ли не…смущённо чешет ушной плавник, — не всегда получается. И не смотри на меня так умильно, стошнит сейчас, да, я о Папирусе… Не вздумай проболтаться, что я так о нём говорю, — лязгает она вдруг зубами, сурово нахмурившись, но Фриск почему-то уже совсем не страшно, и она дипломатично хлюпает чаем, чтобы Андайн продолжала: — Он не слабак, нет — парень силён, как целая стая псов, но…он слишком…чист, чёрт возьми, для всей этой мути. Слишком невинен для настоящих сражений, где грязь, боль, слюни и кровь — я никогда не отпустила бы его драться, его же раздерут на сотню маленьких улыбающихся косточек…       Когда Андайн осекается, Фриск не знает, мирно цедя чай, что впереди у неё самая зажигательная готовка в жизни…       ***       …вряд ли кто-нибудь в верхнем мире мог бы так спокойно наблюдать, как догорает его жилище. Андайн, тем не менее, наблюдает — неловко хмыкая, рассеянно наматывая на когтистый палец обуглившийся кончик рыжего хвоста. Фриск прекрасно видно, что он обуглился, потому что она как раз стоит внаклонку, согнувшись крючком, еле-еле откашлявшись, и, честное слово, пока не находит в себе сил выпрямиться.       Ну и женщина. Одна стоит целой армии. В Андайн всё — слишком, от полбанки паприки в соусе до выкрученной на максимум горелки, от истыканных копьями помидоров до начинающих проявляться синяков на её предплечьях — медленно мешала пасту, называется, так, что хозяйка, не вытерпев, взялась помогать…вода с макаронами бурлила в вихре водоворота, Фриск болтало, как флюгер в бурю, и она совершенно не успела сообразить, в какой момент радостные вопли Андайн сменились яростным рёвом, а комнату заволокло густым дымом… Зато потом, кашляя и протирая слезящиеся глаза, не успев толком перепугаться, Фриск очень даже быстро соображает, как и благодаря кому оказалась на свежем воздухе, глядя на нашпигованную синими кольями дверь, сиротливо лежащую в паре метров. Андайн спасла её. Спасла человека, не задумываясь, вышибив дверь копьями, а её — своим телом. Вот так просто, после всех угроз и погонь, и Фриск не знает, что с этим пониманием теперь делать. — Чёрт, неудивительно, что Папирус отстойно готовит, — усмехается Андайн, запустив руку в волосы, — Неделю собиралась приготовить с ним пасту, чтоб наконец отучить его переводить макароны в резину…       — …спасибо, — внезапно решившись на самое простое действие, глухо сипит Фриск, силясь проглотить ежа наглотавшимся дыма горлом, — Ты ведь…меня спасла.       — Пф, — фыркает рыба, вскользь покосившись на неё сверху вниз, и вдруг её желудок издаёт совершенно не подходящий Андайн жалобный вой, — вот дерьмо, это ведь был мой ужин. Готовить, видимо, не дано ни тебе, ни Папирусу… Не раскатывай губу, человек, я всего лишь вернула тебе долг за мост на Хотленде. Терпеть не могу быть кому-то должной, а теперь мы квиты, — Фриск не решается прервать повисшую под бодрую трескотню огня красноречивую паузу, одновременно роясь в карманах припорошённого золой свитера, а Андайн неотрывно смотрит на пожар, и в её чёрном вертикальном зрачке бесятся фанатичные отблески былой жажды погони: — Теперь я ничего тебе не должна. Мой дом лежит в руинах, моя честь — там же, и, раз ты больше не мой гость, можешь вновь стать моим врагом!!!       Снова здорово. Опять враги. Она серьёзно, что ли? Фриск, сглотнув горчащую от обиды слюну, буравит ответным взглядом не предвещающий ничего хорошего прищур Андайн, вздыхает сконфуженно и устало, а потом протягивает рыбе чудом сохранившегося во всех прыжках по таймлайнам коричного зайку: — Как пожелаешь. Врагом так врагом, хоть сейчас нападай. Только сначала возьми. Я, может, и полный ноль в готовке, но вот Бонни печёт лучших в Сноудине коричных заек — мне не веришь, спроси Папируса. Раз уж мы оба облажались и оставили тебя без ужина и без дома…       Чего она точно не ждёт в ответ на своё предельно честное и идиотское предложение, так это того, что Андайн, поражённо хлопнув кожистым веком, от души рассмеётся — не так, как обычно, когда кровь стынет в жилах, а весело и заливисто. Отсмеявшись, она, утирая когтем заслезившийся глаз, долго смотрит на Фриск, как будто впервые видит: — Чёрт возьми, человек, если бы не законы природы и родословная короля, я бы, честное слово, вообразила, что ты его внебрачный ребёнок! Ты не напоминаешь его, ты копия Азгора, только в ещё более несуразном теле! Как тебе только в голову такое могло прийти? — но зайку берёт, осторожно царапнув Фриск заострёнными когтями по коже ладони, и улыбается, в этот раз мечтательно и чуть ли не по-доброму, что пробуждает в испуганно замершей Фриск оттаявшую вдруг надежду, — Похоже, Папирус был прав. Ты не просто бесхребетный лузер, ты бесхребетный лузер с большим сердцем…       А дальше Фриск готова не то что там себя ущипнуть — вырвать себе полголовы волос, чтоб удостовериться, что не спит и не бредит, потому что они сидят с Андайн на кочке чуть выше по склону, обозревая зарево, буквально плечом к плечу, так, что синяя жёсткая кожа холодит голое запястье, и молча едят зайку, в случае Фриск — щедро и безжалостно оторванную голову… — Слушай, человек, — прожевав, заговаривает Андайн непривычно серьёзно, — тебе никак не обойти Азгора на пути наверх. Вы непременно встретитесь. Поговори с ним. Просто поговори. А то он ещё вздумает драться с тобой, несмотря на то, что меньше всего этого хочет, и может натворить дел, о которых и сам, и все будут жалеть… В Подземье ещё наверняка свалится какой-нибудь подонок, и я буду первая, кто вырвет душу из его груди, но сейчас…чтоб меня, это неправильно.       Фриск не верит своим ушам. Ушной плавник Андайн, несмотря на её нарочито отсутствующий вид, медленно буреет. Пока суровая рыбина не пожалела о своих словах, Фриск отвечает ей негромко, но со всей теплотой, на которую способна: — Спасибо ещё раз. Правда…спасибо.       — Спасибо в карман не положишь, — хмыкает Андайн, невозмутимо встретив обалдевший взгляд Фриск, — Что? Не всё же время толкать речи и рыдать друг у друга на груди! Раз уж мне для великой цели теперь придётся искать другого пришельца, приноси пользу иначе, — и она, пошарив в кармане джинс, достаёт изрядно помятый конверт, — Побудь-ка почтальоном. Тебе всё равно по пути, — но, глядя, как Фриск изучает нацарапанные на конверте буквы, с трудом складывая из них «Док. Альфис», Андайн вдруг тушуется и предупредительно скалит зубы: — Только учти, если сунешь свой нос, куда не просят, я передумаю насчёт второго человека!       Видимо, у Фриск достаточно пришибленный вид, раз она успокаивается, удовлетворённо выдохнув, и, крякнув, поднимается с кочки. — Тьфу, ну и несёт же тут гарью, жабры в трубочку сворачиваются! Пожалуй, пойду-ка навещу Папируса, растрясу кости ему и его братцу. Пусть ищут мне койку и накрывают стол, в конце концов, из-за его выкрутасов я теперь бездомная!       Фриск, потирая занывшее от мощного хлопка плечо и весело глядя вслед удаляющейся спине Андайн, про себя от души благодарит Папируса за его «выкрутасы»…       ***       …в Хотленде существует две настройки погоды — «жарко» и «безумно жарко», думает Фриск раздражённо, вытряхивая из кроссовок песок возле намертво слипшихся металлических ворот. Похоже, у Альфис выходной — несмотря на то, что Фриск стучит по дверям уже минут десять, в последние пять добавив ещё и с ноги пару раз, никаких признаков жизни по ту сторону нет. Только когда она понимает, что у неё от жара вот-вот задымятся волосы, и собирается рвануть до тента мороженщика, письмо, так и не влезшее полностью в узкую щель под воротами, вдруг осторожной улиткой вползает внутрь. Ящерка там, понимает Фриск, мотнув головой и насторожённо вслушиваясь в невнятную возню по ту сторону. От этого даже перестаёт хотеться мороженого. Вот только когда двери с тихим свистом разъезжаются и Альфис выходит ей навстречу, глаза у неё за стёклами очков блестят как-то очень уж нездорово. И взгляд бегает, и мордочка пунцовеет, и речь…наполовину бессвязная: — Т-такие слова…п-после того, что я натворила…у м-меня п-просто не укладывается в голове…       То, что происходит дальше, с трудом укладывается уже в голове у Фриск: Альфис, отчаянно стискивая письмо, пропадает обратно в лаборатории, чем-то там бренчит, бухает, раздаётся звон разбитого стекла, а потом ящерка выкатывается из дверей…в платье, симпатичном платье в горошек, без конца посматривая на часы, болтающиеся на лапке: — П-пойдём! Это меньшее…что я могу для т-тебя сделать…       Фриск кажется что-то очень странное. Уверенность в том, что это самое странное сейчас в разгаре, только крепнет, пока они плывут в Водопадье, а Альфис всё это время преувеличенно настойчиво пытается завязать разговор, отчаянно моргая и потея. Когда они оказываются на свалке, нервозность ящерки уже настолько очевидна, что, стоит Фриск промолчать лишних полминуты, собрав в кучу все свои подозрения, как бедняга горестно вздыхает, стянув очки и самозабвенно теребя их: — П-прости… Я опять всё п-порчу… Я п-перегибаю палку, да? Ещё двадцать минут, а я уже т-тебя заболтала…       Подозрения в голове Фриск уже просто цветут и колосятся, когда она осторожно переспрашивает, до чего ещё двадцать минут. Альфис дёргается, как будто наступила на колючку, а потом потерянно и чуть ли не обречённо уточняет: — Д-до назначенного т-тобой времени с-свидания… — медленно заливаясь нежно-землистым цветом и очень стараясь незаметно отодвинуться.       Только остатки эмпатии не дают Фриск в этот момент то ли фыркнуть от облегчения, то ли расхохотаться. Вот только бедная, доведённая почти до пика нестабильности Альфис видит в её лице что-то настолько сложное, что чуть ли не в исступлении снова терзает лапки: — Н-ну вот, я опять облажалась… Эх, мне не стоило так п-поступать с тобой! — она нервно наступает туфлей на подол платья и чуть не падает. — Я опять с-соврала. Я не должна б-была себя так вести. Я д-должна была сразу п-признаться тебе — на самом деле я мечтаю о с-свидании с Андайн!..       Когда Альфис, неимоверно заикаясь, выпаливает наружу мучившее её признание и отчаянно зажмуривается, Фриск понимает, что сейчас как раз пора действовать, только ювелирно, пока бедняга не свалилась в обморок: — Альфис, постой секунду, — говорит она осторожно, но получается как-то вкрадчиво, — Я просто принесла письмо. Я не писала его. Мне как раз Андайн его и дала!       Для того, чтобы переварить её слова, уходит вся мощность мозга Королевского учёного, у которой вся кровь отливает от мордочки, где секунда неверящей радости сменяется почти животной паникой. А потом начинаются писки, визги, «О Боже!», «Она же сейчас б-будет здесь!», «Мне п-пора бежать!», и Фриск еле-еле выстаивает под таким напором эмоций, кое-как вытянув из Альфис причину её страхов. Наохавшись и совсем повесив нос, ящерка убитым голосом роняет, что долго лгала Андайн и просто не сможет смотреть ей теперь в глаза.       Что-то порывом леденящего холода ведёт по спине Фриск, и это не влажный ветер Водопадья. Кому, как не ей, знать про груз толком не похороненных в памяти и душе тайн. Именно поэтому она, максимально ободряюще улыбаясь, убеждает Альфис принять единственно верное решение — сказать правду. И даже предлагает себя в качестве замены Андайн в ответ на полузадушенный стон отчаяния.       — Х-хорошо, т-только…т-только я отвернусь! — пищит Альфис и крутится на кочке, повернувшись к ней хвостом. Где-то минуту она молчит, собираясь с духом, а потом, трясясь и заикаясь, начинает говорить, и её скелеты в шкафу в сравнении с кладбищем самой Фриск кажутся просто детским садом… Только вот, увлёкшись, Альфис не слышит ничего вокруг, громогласно признаваясь в лени, любви к йогуртам и прочих милых пустяках, поэтому шаги пришедшей на свалку Андайн она не слышит тоже.       А потом от обморока ящерку страхует уже её воплотившаяся мечта…       ***       …иногда воплотившиеся мечты становятся хуже кошмаров.       Когда Фриск поднимает с пола записку, наспех нацарапанную на криво вырванном листке из блокнота, она толком и не может разобрать половину слов. Буквы шатаются из стороны в сторону, как будто лапка автора неимоверно тряслась. Она поначалу думает немного раздражённо, что Альфис в который раз всё преувеличивает — и потом сотню раз пожалеет об этом, о том, что даже мысленно умалила ошибки чужого прошлого в сравнении со своими. Потому что когда за ней захлопываются двери лифта, Фриск прошибает холодным потом от понимания, что, скорее всего, она приехала прямиком в морг Подземья или ещё куда похуже… Затхлый стылый воздух кажется густым, как желе, и словно недовольно подрагивает вокруг — может, потому, что это и не воздух вовсе. На ощупь пробираясь вдоль мертвенно-зелёных стен в полумраке, озаряемом только тускло мерцающими информационными табло, Фриск напряжённо вслушивается в малейший шум под дикую скачку пульса, несущегося, как загнанный заяц. Ей страшно, смысл врать себе — страшно настолько, что стоит только остановиться, позволить хотя бы тень сомнения, и ноги сами рванут к спасительному лифту, даже не спросив дурную голову. Останавливает единственная мысль — Альфис где-то здесь, одна на этом кладбище воспоминаний, и поэтому Фриск идёт дальше, поминутно оборачиваясь и ёжась.       От записей, поначалу полных ликования, разит болью, страхом и безысходностью. Бойтесь своих желаний, ведь они могут исполниться, кричат заметки: Альфис победила смерть, обманула неизлечимые болезни, старость, саму судьбу, но подаренная несчастным жизнь вместо триумфа стала её пыткой; монстрам благодаря её открытию покорилась тайна человеческой души, но Решимость разъела, извратила, перемолола их тела. Неужели то, что таится в её душе, настолько разрушительно? Неужели сила, которая дана людям, по сути своей извращена и уродлива…неужели всё, что связано с ними, обречено причинять монстрам одни лишь страдания? — колотится в виски назойливым комаром мысль, сверлит череп, жжётся разъедающими душу воспоминаниями. Воспоминания вдруг лезут наружу, как обезумевшие — серые хлопья у ног, липкая рукоятка ножа, гнев, ненависть, тянущая воронка жажды — а вокруг вьются жуткие, скалящиеся, постоянно деформирующиеся сгустки, и Фриск остекленевшим взглядом видит в рваных дырах их плоти чужие лица. Неверие в глазах оседающей на землю Ториэль. Искреннюю печаль в распахнувшихся последний раз глазницах Папируса. Ярость, исказившую оскал Андайн, ужас, застывший в блестящих глазках Маффет…их водоворот всё ближе, удавка памяти всё туже: сумрак пригвождает её к стене лазерами двух похожих и таких разных взглядов, пылающих голубым огнём холодного презрения и полного сдержанной угрозы любопытства… Кажется, она кричит, но никто не слышит, никто не придёт, никто… Рука судорожно ищет хоть что-то, хоть что-нибудь для защиты, но чем, чем бороться с памятью?!..       …когда морок, внезапно вспугнутый, рассеивается, Фриск без сил сползает по стене, тяжело дыша, и с трудом разжимает пальцы, едва не раздавившие бедный телефон. Он отогнал их. Он спас её. Альфис — вдруг пронзает от макушки до пяток дрожью мысль; она здесь, она бродит в этой стране кошмаров, и Фриск поднимается, хотя ноги трясутся так, что едва ли не разъезжаются…       …как будто этого всего было мало. Когда вместо тёплого света звезды сохранения возле ладони клацает жуткий клыкастый зев, Фриск, грохнувшись на пол среди склизких щупалец, от испуга ругается так, что небу жарко. Первая мысль — про Флауи, не в этом ли подземном убежище отращивал свои лозы многоглазый маньяк — даже не успевает толком окрепнуть, потому что то, что устрашающе свивает мускулистый чешуйчатый хвост и ворочает огромной пастью, заговаривает с ней гневным, надменным, но женским голосом. До безумия похожим на голос Шайрены. И тело, опомнившись от страха, соображает в панике Фриск — тоже почти Шайрены, только с ощущением, что его отдали съехавшему с катушек скульптору. Потому что таких конских бугров бицепса у изящной певицы точно не было, не говоря уже о жвалах…       …и у собаки не может быть шесть — или шестнадцать, поди пойми, настолько быстро оно ими сучит — ног от одной головы. Не может живое, мыслящее, страдающее существо напоминать тающее мороженое! Хотя, глядя в проявляющийся в собственном отражении чужой мутный глаз, Фриск обречённо понимает — ЭТИ существа могут многое. Лучше всего, правда, у них получается пугать почти до разрыва сердца…       …но только ли это?       …сами вкусившие Решимости, чувствующие Решимость в ней, запутавшиеся, раздражённые её вторжением, странные сущности больше всего, как оказалось, жаждут не её крови, не её смерти — а отзвука, хотя бы слабого отзвука прежней жизни, и малейшие находки Фриск о их прошлом отзываются в спутавшихся, истомившихся душах самым невероятным образом. Она не может уйти из восточного крыла жуткой лаборатории добрых минут пятнадцать, потому что Эндогини безмятежно дремлет возле ног, облепив их белой студенистой массой, и Фриск ничего не остаётся, кроме как болтать с ним, гадая, какому из псов амальгамет приходится роднёй — на каждое из имён стражников он нещадно молотит по полу всеми пятью хвостами. Слабая, грустно скошенная, но искренняя улыбка матери Сноудрейка, устало прислонившейся к морозильной камере, долго стоит у Фриск перед глазами, пока она ищет скважину для синего ключа. Огромная птица, успокоившись, мирно оправляет зубастым клювом беспёрые крылья, позволяя Фриск рыться в старых лабораторных журналах. А Лимонный хлеб радостно и полузадушенно всхлипывает в углу, время от времени что-то сдавленно шепча — имя Шайрены, признаться, как-то сильно её прибило, но мешать ей Фриск, если честно, не особо хочется. Амальгаметы счастливы, и от этого даже сумрачные коридоры становятся светлее. Несмотря ни на что, они смогли вспомнить позабытое.       Несмотря ни на что, думает Фриск, ободряюще стискивая лапку решительно нахмурившейся Альфис, это всё ещё они, и их заждались.       ***       …несмотря ни на что, глядя на растрепавшиеся после сна волосы и облупившийся от жара Хотленда нос, повторяет Фриск, это всё ещё она. А потом, собрав в кулак остатки Решимости, закрывает за собой дверь номера, едва справившись со спазмом в горле.       После настоящей лаборатории первое, что она делает — спускается на уровень курорта МТТ, снимает номер, на который денег хватает только благодаря страшной скидке партнёра хозяина по шоу, и падает спать, совершенно измотанная. В голове заевшей записью звучит незнакомый голос, полный радости узнавания, назвавший её именем давно мёртвого человека — голос не даёт покоя, по сотому кругу ворошит внутри подозрения и догадки…но мёртвые в этом мире, конечно, могут многое, вот только звонить ещё не удосуживались. Фриск запуталась, потеряна и разбита, поэтому, наверное, умудряется заснуть, едва коснувшись головой подушки.       Возможно, отрешённо думает она поутру, криво улыбнувшись очаровательной горничной, похожей на зелёную гитару в чехле фирменного передничка, просыпаться больше и не придётся. И самое смешное, эта мысль даже уже не пугает. Пугает другая — Фриск до дрожи, до горящей на кромке век мокрой боли не хочется снова драться с Азгором. Пусть даже король умертвит её тысячу раз, она не желает даже представлять, что может облегчить задачу его убийце, и поэтому, берясь за тяжёлую ручку ворот замка, мрачно клянётся себе — через неё Флауи до Азгора не доберётся.       …но кинжал на кухне всё-таки берёт, поддавшись необъяснимому порыву — и от ощущения, насколько удобно он ложится в ладонь, становится мерзко.       …она солгала бы самой себе, если бы сказала, что обрадовалась тишине Последнего коридора. Фриск оглядывает его из конца в конец, мучительно ищет хотя бы намёк на чужое присутствие, внутри сгорая от стыда — его нет, нет, в этот раз, возможно, последний, самый последний, она сама себе судья… В горле становится колко и горько, и, скривившись, она одолевает последние метры до дверей парой широких шагов. Значит, в конце её будет ждать лишь король…       …и если бы только знать, насколько она ошиблась. Азгор поражённо замирает с занесённым трезубцем в облаке золотой пыли, оставшейся от несчастной «Пощады», в ответ на её отчаянный вопль выслушать, но не успевает Фриск отойти от бросившейся в лицо бешеной радости, выпалить, что его убьют, что нужно убрать отсюда души куда подальше, как у застывшего напротив короля просто-напросто отвисает челюсть, и смотрит он куда-то поверх её плеч — совершенно диким взглядом. Флауи — бьёт наотмашь понимание, но за какой-то миг, пока она, яростно зарычав, хватается за нож, в Азгора прилетает…шар огня. Шар. Огня. И, запоздало осознавая, что король, быстрый, как молния, несгибаемый, как гора, даже не сделал намёка на уворот, и у него, вообще-то, тлеет борода, над которой горят подозрительно заблестевшие, полные безумной радости глаза, Фриск даже и не удивляется, молча наблюдая, как из сумерек выступает сердитая Ториэль, скрестив лапы поперёк династийной эмблемы.       Похоже, сегодня Флауи не у дел, думает она, нервно усмехнувшись и бросаясь уговаривать королеву не поджаривать бывшего мужа, тут Азгора от супруги спасти бы. И, судя по тому, как он покаянно свешивает голову, соглашаясь с любыми её обвинениями, ей бы не помешала помощь… Не собирался никто ни с кем драться, твердит она Ториэль как можно убедительнее, вертясь и загораживая убито поникшего короля от сурово нахмуренной спасительницы, как вдруг от заскрипевшей кованой калитки раздаётся родной рёв, и у Фриск чуть ноги не подкашиваются от облегчения. И ещё раз, потому что складка на лбу Ториэль разглаживается, когда она понимает, что подскочившая к человеку рыбина, стиснувшая кулаки, явилась разнимать драку; а когда вслед за Андайн от калитки раздаётся придушенное пыхтение и писк второго миротворца, она и вовсе успокаивается, с любопытством наблюдая, как Альфис чуть ли не кубарем летит под горку, подобрав полы халата. — Так вы друзья человека? — отвлёкшись от Азгора, радостно спрашивает Ториэль, и лучшим ответом ей служит громогласный возглас Папируса, который высится в полумраке на холме, сверху вниз глядя на несостоявшиеся разборки, и шарф рыцарским плащом плещется за его спиной: — ЧЕЛОВЕК! КОРОЛЬ АЗГОР! СТОЙТЕ! СЕГОДНЯ НИКТО НЕ БУДЕТ НИ С КЕМ ДРАТЬСЯ!       Может, Андайн и не доверяет ему сражаться, но смотрится он сейчас просто как настоящий герой, думает Фриск, и у неё от облегчения начинает щипать в носу. — и верно, Папс прав, — раздаётся вдруг рядом негромкий смешок, заставивший вздрогнуть, а сердце — подавиться ударом, — кто вообще дерётся в субботу вечером?       …Ториэль, взволнованно бросившаяся выяснять, кому принадлежит такой знакомый голос, на самом деле опять её спасает, потому что прямо сейчас Решимости Фриск грош цена. Она отступает к королю, рядом с которым, заслоняя, стоит верная Андайн, и спешно поворачивается, наблюдая, как Папирус чинно знакомится с королевой, присоединившись к Сансу. Плохая идея, и Фриск отводит взгляд. В груди разливается что-то противное, кисло-беспросветное, и она готова поклясться, что в глазах короля успевает заметить такую же искру потерянного одиночества… Поэтому вопрос Альфис она, конечно, упускает, а вот «МАЛЕНЬКИЙ ЦВЕТОК» из ответа Папируса слышит. Слышит — и холодеет, крик замирает в горле…       Взрывая землю с грохотом разорвавшегося снаряда, взметнув завесу песка и раскидав контейнеры душ, из-под пустыря наружу выхлёстываются лианы, в момент опутав всех, кроме отскочившей Фриск. А их хозяин, сверкая издевательской ухмылкой на довольном личике, снова глумится над ней. Это уже слишком, и Фриск на минуту совершенно перестаёт соображать от с головой накрывшей бешеной ярости. Взревев не хуже Андайн, она рвётся к цветку, занося нож, но полный боли стон Ториэль, чьё горло стягивает зелёная удавка, в момент остужает кровь и мозги. Остужает и заставляет судорожно соображать, что делать, вот только за миг промедления приходится платить — хлёсткие колючие плети туго обхватывают запястья, подсекают ноги, и она валится в пыль, распластавшись перед мелким гадёнышем. Колючие слёзы бессильного гнева подступают к горлу, когда, изо всех сил напрягаясь, извиваясь и рыча, Фриск понимает, что ничего не может сделать, только бесполезно умереть на глазах у самых дорогих ей существ — под зловредное хихиканье цветка плечо обжигает первый заряд семян. И ещё, и ещё, кровь мешается с пылью, Андайн бешено шипит, ворочаясь в лозах, а Фриск, стиснув зубы, зажмуривается, чтоб не видеть ужаса в их глазах — и зелёных щупалец, забравшихся под рёбра Санса…       Поэтому она действительно сначала ничего не видит — лишь чувствует запах гари и слышит возмущённый вопль Флауи. Распахивает глаза, когда вокруг вздымается стена костей, с чавканьем распластавших сдерживающие её лозы — Папирус, даже вися посреди лиан, гордо, победно улыбается, глазница сощурившегося Санса переливается голубыми искрами. Гневно пища, Флауи выныривает из-под земли в паре метров, лозы, забыв про Фриск, кидаются к мирно лежащим контейнерам, но вокруг них ощетинивается вал копий, пригвоздив к земле загребущие лапы цветка-переростка под смачный хруст и ликующий хрип Андайн. Когда те вдобавок вспыхивают сквозь писк неподдельной боли золотого паразита и Азгор поднимает безвольно висящую до того голову, а Альфис изловчается воткнуть в пульсирующие плети антенну какого-то своего гаджета, от чего по ним волной прокатывается заряд, Флауи пришибленно дёргается и тоненько всхлипывает. Фриск, тяжело дыша, мрачно улыбается, выпрямившись, потому что слышит вдалеке нарастающий гул голосов под мелодичную песню Шайрены — бравые королевские стражи просто-напросто выносят калитку широкими плечами, и на пустырь, лая, ревя, рыча, вопя, смеясь, хлещет толпа знакомых лиц… Ну и что ты теперь будешь делать, самозванец-бог, хочется проорать Фриск ему в искажённое гневом личико, но Флауи, охватив безумно бегающим взглядом набитый монстрами пустырь…смеётся?..       ***       …он убил их. Он убил их всех, как и угрожал — когда вокруг смыкается чернота, Фриск, трясясь, не может думать ни о чём другом. Даже в момент, когда из застывшей пустоты рядом поднимается кто-то другой. Кто-то живой и без десятка хитиновых щупалец. Но когда незнакомец оборачивается и радостно глядит на неё — бархатными глазами Азгора с чужого лица, Фриск, кажется, не может думать вообще. Кровь глухо стучит в опустевшей голове, когда она пялится на мягкую улыбку, неверяще отмечая удивительное сходство в каждой черте с обоими Дриимурами, и, видимо, сегодня все отголоски прошлого встают из своих могил — за спиной поражённо трепещет знакомая тень. Это её, судя по всему, мучительно ищет восставший принц в лице Фриск — и не находит. И тогда…тогда он нападает.       … Азриэль не швыряется огнём, не осыпает копьями, нет — просто простирает лапу, и воздух вокруг вибрирует, дрожит и искажается в чудовищно мощном снопе энергии, от которого лишь чудом получается увернуться. Он действительно переполнен энергией — от рогов, шерсти, выжидательно сощуренных глаз буквально фонит фантастической силой, и даже той, другой Фриск подобное не снилось. Малейшее эхо его атаки как будто вырывает из её души здоровый такой шмат — без крови, без палёной плоти, зачем — чистейшая магия, сама её суть подобным не пачкается… Ему интересно другое — Решимость, куда он и целит, и, обречённо скривившись, Фриск думает, что ещё трепыхается только благодаря его неудовлетворённому любопытству. Любопытно, сколько она продержится. Любопытно, как попытается зацепиться за конец, к которому так долго шла — он прямо говорит об этом, иронически усмехаясь. Любопытно наблюдать, как удар за ударом, хлёсткое слово за словом бичуют её душу, покрывая сетью тоненьких трещин. Сдайся, шепчет противный голосок внутри, сдайся, что ты можешь против воплощённого бога? Что есть одна душа на чаше весов против целого мира, целого сонма душ? Ему виднее, чего они хотят, он един с ними, не то что ты — пришелец, чужачка, соринка, мешающая истинному взгляду на вещи… Сдайся! — вопит нутро, и Фриск, стиснув зубы, не видя от безостановочно текущих слёз, ощущает, как душа в прямом смысле слова трещит по швам. Только вдруг её позорно трясущуюся руку накрывает тёплая полупрозрачная ладонь.       Даже на секунду забыв об Азриэле, Фриск поднимает мутный взгляд от еле заметно мигающих золотых слов. На неё смотрит, упрямо нахмурившись, Чара, и алые глаза горят подлинной Решимостью — яркой, пылающей, как факел в ночи. И потускневшая, иссечённая душа Фриск загорается от её безмолвной поддержки заново, словно разорвав оковы — Азриэля это злит, злит так, что следующий удар, кричит он, положит конец и её глупому упрямству, и старому испорченному миру. Единственное, что успевает увидеть Фриск перед слепящей вспышкой — кинувшуюся наперерез лучу тень…       …наверное, только поэтому она каким-то чудом жива. Или нет. Может, это уже и ад. Когда над тобой высится существо размером с горный хребет, о происхождении которого напоминает только пульсирующий радугой медальон на шее, величина этого медальона уже даже не смущает. И она ничего не может сделать. Она словно бы…в нём, кругом всё — Азриэль, и теперь ему даже нет нужды говорить — его голос повсюду. Он гремит, рокочет, сотрясает черноту под ногами смехом, от которого позвоночник скручивает истерической паникой, въедается в мозги, подчиняет…но вдруг грохот голоса бога тушуется, ломается и рассыпается на мириады других голосов. Они звенят вокруг, шепчут, зовут, вздыхают — и Чара рядом решительно кивает, когда Фриск оборачивается к ней за помощью. Души друзей она точно услышит — их сила велика и, видимо, всё ещё не полностью обуздана богом… Фриск зовёт, кричит — и на этот раз на её зов откликаются.       …откликаются полные боли и сомнений тени.       «…я отпустила её на верную смерть, она погибнет, погибнет, как и остальные — и это будет лишь началом череды смертей…»…       «…п-почему вообще живу я, я в-ведь только всё п-порчу, б-был б-бы жив Гастер, он нашёл бы в-выход, он бы в-вывел нас отсюда…»…       «…я должен сделать это, должен, должен — каждый миг моей трусости убивает надежду моего народа…»…       «…никчёмная, никчёмная, никчёмная — если бы ты не свалилась на этом мосту, если бы не опозорилась, мы были бы все свободны!..»…       «…НЕУЖЕЛИ Я ПОСТУПИЛ НЕПРАВИЛЬНО? НЕУЖЕЛИ ИЗ-ЗА МЕНЯ НАШЕ ЗАТОЧЕНИЕ ПРОДЛИТСЯ И ДАЛЬШЕ?..»…       «Видишь?» — шепчет в ушах голос их вместилища, — «Видишь, чем наполнены их души? Видишь эти мучения? Зачем держаться за них? Зачем упорствовать, если можно дать всем второй шанс?». «Неправда», — второй, впервые услышанный, звенит в ушах яростью и горячей, как тлеющее в груди солнце, надеждой. — «Это далеко не всё. Не всё, что было в их жизни. Помоги им — помоги им вспомнить!».       И Фриск, когда больше ничего не остаётся, держится за свою надежду. Обнимает сурово нахмурившуюся тень, шепча, что никогда её не покинет, рассказывает, что пирог в тот раз ей особенно удался — из безликого призрака прорезается живое тепло, Ториэль крепко стискивает её в ответ, утирая слёзы. Ловит лапки потерянной души, крепко держа их и уверяя, что каждое своё прегрешение она уже искупила, вернув семьям давно и, казалось бы, безвозвратно потерянных любимых — в занавешенном как будто взгляде пропадает бездумная мгла, и Альфис радостно и застенчиво улыбается ей, отвечая на пожатие. Подходит к обречённо застывшей тени как можно ближе, твёрдо говорит, что не причинит вреда ни ему, ни его народу, напротив, сделает всё для их спасения, для которого никому не придётся страдать — и Азгор сквозь проблеск узнавания глядит на неё повлажневшими вдруг глазами. Скрестив копья с мороком, кричит ей, что она — самый доблестный, храбрый воин и настоящий герой Подземья, и благодаря ей семь душ наконец собраны — Андайн поражённо роняет оружие и, очнувшись, хлопает её по плечу с широкой улыбкой. Лавируя между костями, добирается скачками до печально склонившего голову призрака, потому что уж он-то как раз всё сделал правильно, он был прав с самого начала, во всём, может, кроме количества соли в соусе к пасте, и в чутьё его доброго, верного сердца сомневаться попросту запрещено! — в ответ на этот словесный водопад Папирус, сбросив пелену беспамятства, приосанивается и задорно вскидывает голову…        «Ты и вправду считаешь, что словами можно всё исправить?» — голос в голове разливается задумчивым ядом. «Ты и вправду не видишь, что по-настоящему кроется в твоей Решимости?»       …как когда-то давно, тысячу жизней назад, впереди стоит одинокая тень. Огонёк внутри накрывает когтистой лапой страха, когда Санс поднимает на неё глазницы — пустые и дико усталые.       «…мне действительно следовало убить тебя сразу, ещё в том лесу, ха…»…       Фриск не успевает ничего сделать — кости стеной кольев вырастают рядом, опоясывают, отрезают отход. Санс продолжает молча смотреть — разгорающийся голубой огонь сияет мертвенным, потусторонним светом.       «…вот только здесь ты устанавливаешь правила игры, не так ли?..»…       По молниеносному движению его пальцев тонкая острая кость упирается в горло, колет прямо в испуганно трепещущую впадину, не давая говорить.       «…и поэтому всё, что мы бы ни сделали, как бы ни пытались — всё бессмысленно, пока ты здесь».       Надежда, слабо трепыхнувшись, гаснет, остаётся одна вина. «Так и есть», — говорит Азриэль без всякого злорадства, — «Так и есть. Твоя Решимость соединяет настоящее и несбывшееся, пронизывает реальности, как гниющая заноза, не давая временному ходу мира монстров и людей вернуться к привычному виду. И пока ты здесь, пока она существует, отголоски того, что случилось, проникают в эту линию времени — он уже вспоминал одну из прошлых жизней, не правда ли? Из-за неё каждый монстр Подземья, все вы накрепко заперты в клетках своих ошибок, потеряны в сетях страхов и воспоминаний. Неужели ты сама, — его голос вдруг полнится гневом, — неужели ты сама не хочешь освободиться? Неужели ты не хочешь начать с чистого листа, когда будет не стыдно оборачиваться на прошлое?!»       Фриск медленно вдыхает. Кожа под остриём кости саднит, слёзы жгут исцарапанные щёки. От Решимости, наверное, осталось одно название, но она сдавленно отвечает — не Азриэлю: — Смысл есть, Санс. Теперь — есть. Теперь душ семь, и игра уже без правил… И вокруг такой беспорядок и бардак, что без твоего экспертного мнения не обойтись, — всхлипывает она нервно, стараясь улыбнуться, хоть и выходит криво: — Помоги мне, Санс. Пожалуйста. Я боюсь, я так боюсь не справиться…       …за миг до момента, когда магическое пламя в его взгляде угаснет, растаяв в светлых искрах, она, кажется, успевает на пару прядей поседеть. И забыть, что людям, вообще-то, нужно хоть иногда дышать. Но радость от того, что он всё-таки вспомнил, вернувшийся знакомый взгляд и мягкая привычная усмешка, блеснувшая перед тем, как душа истаивает во тьме, для Фриск, едва не грохнувшейся в черноту от облегчения, перевешивают и усталость, и страх. Решимость возвращается к ней, когда она чувствует, что колебания внутри Азриэля всё сильнее…вот только и он это чувствует. Пустота вдруг недовольно дёргается, сжимается вокруг неё, как гигантский кулак, с разочарованным выдохом, явно устав церемониться: «Люди всё-таки удивительно эгоистичны. Разве способны вы думать о ком-либо, кроме себя?..».       …и в этот момент, когда зажатое намертво тело, мысленно воя от боли, даже хрипа толком издать не может, Чара делает свой ход. Разум, дрогнув, раздваивается, рассыпается ворохом ярких картин чужого прошлого, как будто чьи-то неуклюжие руки роняют альбом воспоминаний с полки. И это прошлое переполнено Азриэлем — лучистые глаза напротив сияют искренним участием, когда мягкие лапы осторожно трогают подвёрнутую ногу… от заразительного смеха внутри становится щекотно, когда принц, задыхаясь от хохота, валится в снег Сноудина, ни капли не обидевшись на поражение… тёплый бок рядом успокаивает, греет, чуть ли не клонит в сон, пока они валяются на ковре перед огромным камином, доедая волшебный пирог Ториэль… Память Чары пульсирует их общим прошлым, бьётся, как второе живое сердце внутри Фриск, горит, как свеча в ночи, неувядающей благодарностью и горькой нежностью. Это её, а не Фриск, голос окликает Азриэля, зовёт настойчиво, упрямо, и вдруг боль отступает, отшатывается чуть ли не панически, а вокруг шепчет, перекатывается, как эхо, потерянный, испуганный вопрос: «Что это…что это за чувство…что ты со мной сделала?!».       …п е р е с т а н ь! — рычит пустота, словно бы обезумев, полосуя, куда достанет, хлыстами раскалённого добела огня, но сделать с тем, что внутри, с той, что внутри Фриск, ничего не может. Их руки стискивают одна другую, вплавившись в золото «Сохранить», слова, светящегося путеводным маяком; их память взывает к самым дорогим мгновениям, к самым любимым, заблудившимся, осевшим потерянно в круговерти хаоса; их Решимость сверкает во тьме, как падающая звезда, силой единого заветного желания — спасти!.. И что-то во всемогущем существе ломается, дрожит, сдаётся…       …и Фриск сносит волной глухой, безграничной, безвременной тоски.       «я не хочу терять тебя снова»       «я так устал от этого бесконечного одиночества»       «не покидай меня опять»       «не покидай меня»       «не покидай…»       …глаза застилает холодная пелена, горло стягивает колючей удавкой рыданий, и Фриск не знает, чьи слёзы стекают по её щекам. Чару внутри колотит боль Азриэля, его жажда вернуть всё к началу, отчаянное желание снова жить рвут её Решимость на части, и Фриск, пытаясь хоть чем-нибудь ей помочь, неосознанно прижимает руки к груди, там, где беснуется душа. Позволь этому миру остаться таким, как есть, безмолвно просит она, почти молясь, не зная даже, к кому обращается — воздух вокруг дрожит, искажается в мучительных судорогах, и, когда Азриэль, не выдержав, закричав, высвобождает силу в последней безумной вспышке, она не пытается уклониться — просто закрывает глаза, чувствуя, как выброс мощи, способной создавать и сокрушать вселенные, стирает саму реальность.       …но мир не сдаётся.       …вдох. Ещё один. Получается так натужно, как будто бы каждое лёгкое приходится из-под палки заставлять работать. Фриск кажется, что она ослепла или умерла, в этот раз окончательно — потому что еле разлепившиеся веки дают глазам увидеть только кромешную тьму. Она просто лежит, скорчившись в дугу где-то в мягком небытии. Просто дышит — почему-то это у неё не отняли, когда слышит чей-то еле уловимый всхлип. Приподняться на локте получается, хоть и с трудом, и она встаёт, хотя каждая мышца вопит о том, что этого делать не стоит. Голова мутная и странно пустая — думать и чувствовать попросту боязно. Если она снова пережила конец миров, если снова жива и одинока, единственный вопрос — зачем?       …когда принц Подземья поднимает на неё полные тоски заплаканные глаза, Фриск понимает, что это и есть ответ. Вот ангел, о котором говорило пророчество — под напором тысяч сияющих искр, радуги ликующей силы Барьер не может устоять, кривясь и истаивая. Вот истинный спаситель монстров, объединитель всех душ, и она ни секунды ни раздумывает над тем, прощать или нет, вскидывая всё ещё ватные руки и крепко обнимая его, чувствуя, как из-под закрытых устало век снова ручьём катятся слёзы.       …на земле, снаружи, садится солнце, огромным золотым желтком сползая по склону, и они с Азриэлем, усевшись в траву, молча смотрят на это великолепие. Пока есть время. Пока межмирье не раскрыло свой капкан. Пока память не покинула его, и есть возможность хотя бы на пару выкранных у судьбы мгновений полюбоваться этой красотой. Фриск рассказывает, что именно Чара помогла им обоим, что именно её вмешательство пробудило память Азриэля, и чувствует, как в груди разливается тепло при виде его печальной и нежной улыбки. Он знает, что Чара здесь. Что она тоже глядит на мир, заново возвращённый монстрам, как и мечтала. Тоже смотрит на розовое зарево заходящего солнца, которое завтра встретит давно потерянных детей, наконец вернувшихся на поверхность.       Перед тем, как солнце погаснет, Фриск успевает её увидеть. Она улыбается, и алые глаза горят искренней признательностью и одобрением. «Спасибо, — слышится в голове тот самый голос надежды, — спасибо, что помогла монстрам обрести свободу. Ты добилась того, чего не смогли мы с Азриэлем. Возможно, — омрачается голос, — потому что я искала не только этого».       …Фриск знает. Помнит промелькнувшие, искажённые картины спрятанных воспоминаний, вымазанных болью, ненавистью и горечью. Понимает, что пережил первый упавший в Подземье человек, и не осуждает её жажду возмездия. Не ей осуждать. Она не Азриэль, желавший свободу своему народу ради самой свободы, она знает, что её саму вела совершенно такая же жажда. Чара на мгновение хмурится, алые глаза заволакивает дымкой. Она тоже понимает, за чем гналась Фриск с момента последней смерти в золотых стенах судного коридора — что последнего человека по его пути вело ненасытное, неутолимое, неосуществимое желание искупления…       …и когда наследница королевского трона благодарственно кивает ей, напоследок тряхнув растрёпанной чёлкой, и уходит вниз по склону, за Азриэлем, Фриск теряет сознание — но теперь ей не страшно.       — …а потом действительно появился ты, — после долгой паузы заговаривает Фриск, сморгнув остатки воспоминаний. — И не только ты. Кажется, туда сбежалось всё Подземье, — слабо улыбается она, как можно тщательнее подбирая слова, — Больше я ничего не помню. Видимо, Барьер просто прорвало от такого количества душ и единых стремлений, потому что когда я очнулась, его уже не было.        Азгор задумчиво согласно кивает, переведя на неё посерьёзневший внезапно взгляд: — Я тогда так за тебя испугался, дитя. Ты была такой холодной, так долго не приходила в сознание… На какой-то миг я был уверен, что погубил тебя, даже не приложив к этому своих прямых усилий — просто потому что ты оказалась рядом с оставшимися душами и Барьером, и он поглотил вас… — Ну, как оказалось, нет, — неловко жмёт плечами Фриск, невольно нахмурившись, — Уничтожение Барьера — уж точно не моя заслуга, как считает теперь каждый монстр. На ангела из пророчества я никак не тяну, даже близко, — криво усмехается она, не удержавшись и кинув на названого отца косой, полный обречённого смирения взгляд, — Скорее наоборот, и теперь ты знаешь, почему…        Азгор не отвечает, просто молча придвигается, и его мощные мускулы отогревают плечо, с которого сполз плед, ровным теплом. — Ты знаешь, дитя, как Андайн стала моей ученицей? — помедлив, спрашивает он. Фриск кивает, и король продолжает, сдержанно улыбаясь в бороду: — Она так переживала по поводу своей неудачи, что занятие за занятием старалась доказать мне, что достойна. Из раза в раз она стремилась одолеть меня, потому что очень боялась опозориться, как она считала, снова. Но то, что саму её угнетало, для меня не было позором — важнее было её упорство, её несгибаемый боевой дух, её готовность раз за разом превозмогать себя, — мимоходом поправив плед на её спине, Азгор неторопливо говорит: — Неважно, дитя, с чего всё начиналось, важно, куда оно привело в итоге. Важно лишь, что именно благодаря тебе я вижу новый мир, мир, заново открытый для нашего народа, где над нами вновь сияет солнце. Вот то, что поистине имеет значение.       Фриск молчит, закрыв глаза и слушая трескотню сверчков в повисшей тишине. За стиснутыми веками, кажется, пляшут звёзды.  — Я и представить себе не могла, что когда-то расскажу об этом, — роняет она тихо и неловко. — Ещё меньше могла представить, что после этого действительно может стать легче. Ты невероятный, пап. Спасибо.       — В этом нет нужды, дитя, — гудит над ухом тёплый, густой бас, — Всегда пожалуйста.       И впервые за небо знает сколько времени повисшее между ними молчание не давит на грудь, не таит в себе никаких её мерзких тайн. Фриск настолько откровенно наслаждается мирной, уютной тишиной, привалившись к лапе названого отца, что даже начинает клонить в сон… Вот только заворочавшийся в кармане джинс телефон бесцеремонно рушит магию мгновения.       Включившийся экран бьёт по подслеповато сощурившимся глазам, а вот то, что на нём — уже под дых и с размаху.       <‘sup, малая>       <надо поговорить>.