И полвека после

Юлиан Альфред Панкрац виконт де Леттенхоф, более известный под именем Лютик, взял высокую ноту и эффектно крутанулся на каблуках, заканчивая песню. Как и следовало ожидать, финальные аккорды утонули в бурных аплодисментах. Давно уже миновали времена, когда за свои труды ему доставались в лучшем случае объедки, в худшем — вдобавок щедро приправленные тумаками. Лютик изящно раскланялся, как того требовали его душа и профессиональная этика, хотя, по правде говоря, ему доводилось выступать перед публикой и получше. В этот ранний еще послеполуденный час в единственной корчме селения с незатейливым названием Луговина обретались лишь бездельники, пьянчужки да пара-тройка таких же случайных путешественников, как Лютик. Какой-то хлыщ распинался перед рдеющей румянцем селянкой — с ладной фигуркой, толстой косой, но довольно глуповатым личиком. И, тем не менее несколько монет Лютику перепало даже с этого невразумительного собрания: хлыщ явно стремился произвести впечатление на селянку, а путники судя по одежде — добротной, хоть и запыленной с дороги, — являлись людьми несколько более просвещенными и восприимчивыми к искусству. Лютик подкинул монеты в ладони, спросил эля у корчмаря — невысокого, сухопарого мужчины в косоворотке с закатанными рукавами и выцветшем переднике в цветочек, — уселся за стол в углу, пристроив лютню рядом на скамье, и вытянул уставшие ноги. Он уже договорился о ночлеге, но хотел дождаться вечернего наплыва посетителей и заработать еще несколько монет, прежде чем продолжить путь наутро. Подавальщица, задорно подмигнув, поставила перед Лютиком кружку эля, без особой необходимости наклонившись так, чтобы соблазнительные округлости грудей натянули ткань расшитой по вороту рубашки. Лютик ответил одной из своих самых лукаво-очаровательных улыбок. Девушка отошла, то и дело оглядываясь через плечо, и едва не споткнулась о некстати отодвинутую кем-то табуретку. Барду пришлось приложить некоторое усилие, чтобы сдержать рвущийся наружу смех — хоть в его планы и не входило воспользоваться оказываемыми девицей авансами, но обижать без нужды прекрасный пол намерений он тоже не имел. Хлопнула дверь. В корчму ввалилась небольшая компания работяг в пропотевших рубахах и, шумно поприветствовав хозяина, заняла длинный стол у окна. Лютик, рассудив, что лучше перекусить сейчас, тоже махнул рукой. Принцип «поэт должен быть голодным» никогда не находил должного отклика в его душе. Подавальщица снова проделала трюк с грудью и зарделась, когда Лютик весело ей подмигнул. Мяса в каше оказалось меньше, чем хотелось бы, и оно было жилистым и жестковатым. Но миска была большая, каша щедро полита подливой и хлеба подали не скупясь — краюха была еще теплой. Это была не лучшая, но и не худшая из его трапез за все время, что он провел, странствуя, а это — Лютик призадумался, облизывая ложку — уже без малого два года…

-///-

Когда история Цири разрешилась весьма необычным, но, к счастью, благополучным образом, пути их тесной компании как-то сами собой разошлись. Лютик в ту пору чувствовал, что сыт по горло ночевками под кустами, черствыми сухарями, потерями, чародейками и постоянной угрозой лишиться жизни. О возвращении в Туссент не могло быть и речи, от знакомых мест в горле першило, словно от пепла, и Лютик неторопливо двигался все дальше и дальше на восток, пока к югу от Ангрена его не настигло любезное приглашение короля Божидара из небольшого королевства Олич-на-стремнине. Дело шло к зиме, внимание монарших особ пришлось как нельзя кстати, и Лютик охотно согласился занять должность придворного барда. Олич не бедствовал, но и не располагал никаким особенным богатством, которое могло бы пробудить жадность у соседей. Местоположение его на карте стратегической значимости не имело, а потому жизнь в королевстве протекала размеренно и была не лишена приятности. В чем Лютик убедился, водворившись в отведенные ему во дворце покои и познав позабытые почти радости ежедневных горячих ванн, батистовых простыней и щипцов для завивки, с помощью которых можно было без труда уложить его густые каштановые волосы на особенно привлекательный манер. Первые несколько лет Лютик блаженствовал, вкушая изысканные блюда с королевского стола и предаваясь не менее изысканным наслаждениям в обществе придворных дам, фрейлин королевы, да и служанками тоже не пренебрегая. Но со временем изысканные яства поднадоели, нетронутые фрейлины закончились, да и спокойная жизнь королевства не оставляла иных тем для баллад, нежели воспевание удали и стати Его величества Божидара III на королевской охоте, что проводилась с завидным постоянством, да красоты ее величества, цветущей подобно розе. На самом же деле король давненько начал полнеть и лысеть и на охоте был занят в основном тем, что разглядывал крепкие задки и голые ноги работающих в полях и садах селянок, предоставляя свите носиться за добычей по долам и весям. А королева, хоть и была привлекательной и даже красивой женщиной, но красивой женщиной хорошо за сорок и, как ни крути, — не молодела. Однако пресыщенность хоть и докучала барду, но не настолько, чтобы покинуть Олич. К тому же вскорости, внезапно, безо всякого предупреждения Бранимир, владыка расположенного по соседству королевства Равич — такого же маленького, сытенького и незначительного, — потребовал у Его величества Божидара III какую-то межу на границе. А король, вместо того чтобы созвать совет и погрязнуть на три месяца в трясине переговоров, стукнул по столу кулаком так, что подскочили кубки, а королева громко икнула от неожиданности, и велел собирать армию. На следующее утро из королевского замка к границе потянулась, сверкая начищенными латами, возглавляемая лично королем вереница всадников в сопровождении запряженного волами тяжело нагруженного обоза. На протяжении всего пути селяне с открытыми от изумления ртами провожали блистающее войско. К концу следующего дня процессия встала на границе Олича и Равича. Воинство принялось разбивать лагерь, а к противнику был незамедлительно отправлен гонец с требованием сатисфакции. Утро застало обе армии выстроившимся на склонах неширокой долины. Ночью прошел дождь, но сейчас с ясного без облачка неба ярко светило солнце, вспыхивая искрами на мокрой траве, наконечниках пик и лезвиях обнаженных мечей. Лютик наблюдал всю картину с пригорка в некотором отдалении, в компании королевы и части придворных дам, решившихся разделить с мужьями трудности похода. С обеих сторон звонко запели трубы, и стройные ряды рыцарей одновременно начали сходиться, скрежеща и бряцая громоздкими латами. Зрелище было воистину великолепное. Кто из рыцарей первым поскользнулся на скользкой от дождя почве на дне долинки, сказать было невозможно, ибо, падая, тот задел товарища порождая дикий грохот от столкнувшихся нагрудников и настоящий эффект домино. Противник, воодушевленный кучей малой, в которую внезапно превратилось войско Божидара III, с радостными криками припустил бежать, что было несколько опрометчиво, так как на более крутом западном склоне их самих незамедлительно постигла та же участь. Некоторым особо устойчивым или более легким рыцарям с обеих сторон удалось все же сойтись в бою, и они принялись, оскальзываясь и спотыкаясь о силившихся подняться товарищей, молотить друг друга мечами по латам, хотя из-за скользкого месива в которое превратилось дно долины, нормально замахнуться, сохранив при этом равновесие, удавалось хорошо если одному из десятка. Когда с ног до головы перемазанное грязью рыцарство побросало мечи и сошлось стенка на стенку в рукопашной, словно обыкновенные селяне, трубы сконфуженно замолчали. — Что, во имя богов, там происходит… — не отрываясь от монокля, вопросила ее величество, ни к кому, впрочем, особенно не обращаясь. Лютик ответил все равно. — Война, Ваше величество, дело во всех смыслах грязное. Потасовка закончилась через полчаса, когда рыцари — тяжелые и неповоротливые в покрытых комьями мокрой грязи доспехах — вымотались окончательно и, расступившись, глядели друг на друга сквозь прорези в шлемах, абсолютно не понимая, что делать. И теперь, когда грохот и лязг железа о железо стих, стало слышно, как матерится король Вранимир, которому Божидар III, его враг и противник, помогал стащить с головы покореженный шлем. Мир заключили так же быстро, как объявили войну, и следующие две недели их величества по очереди ездили в лагеря друг к другу на бесконечные пирушки. Отмытое и выправившее латы рыцарство ничуть против такого времяпрепровождения не возражало. Лютик, когда закончил хохотать, сложил балладу «Трехдневная война», которая, хоть и приукрашала события почти до неузнаваемости, мгновенно обрела бешеную популярность по обе стороны границы, а потому без барда не обходилось ни одной пирушки. В конце концов лагеря были свернуты, короли простились добрыми друзьями, и доблестное войско Олича с изрядно полегчавшим обозом двинулось в обратный путь. Лютик исполнял «Трехдневную войну» по первому требованию и улыбался в ответ на наполовину шутливые, наполовину завистливые замечания придворных дам о том, что даже после двух недель непрерывных возлияний выглядит таким же свежим и юным, каким появился когда-то при дворе Его величества Божидара III. Конечно, в семействе де Леттенхоф ходили слухи, и конечно, они яростно отрицались. Но даже если бы Лютик не смотрел на себя в зеркало на протяжении — он не любил вспоминать, скольких лет, — то Йеннифер когда-то все высказала ему прямо. «Ты можешь быть эльфом даже наполовину, но все равно однажды ты перестанешь выглядеть на двадцать семь. А я — нет». Разумеется, сказано это было, когда Геральта поблизости не наблюдалось. И сейчас, когда впереди показались украшенные по случаю победы стены замка, Лютик вдруг поймал себя на мысли, что это сытенькое безопасное маленькое королевство на краю света неплохое место, чтобы осесть и встретить… Зрелость, мысленно одернул бард себя, прежде чем в мыслях проскочило другое слово. И испугался. Испугался, однако, не зрелости и не ее наступления (что было практически свершившимся фактом), размышлял Лютик позже той же ночью, лежа в своих покоях на разоренной постели в объятиях двух прелестных нимф, сладко сопящих теперь и пачкающих румянами и помадой его батистовые простыни. Испугался того, что был согласен осесть, остаться, слагать баллады о стареющей королеве и загнанных королевской свитой оленях, окончательно оставить позади дни, когда спал у костра, пел для кого придется и дышал полной грудью, а не смешанными с потом приторными ароматами духов и притираний. С кровати Лютик вскочил, нисколько не тревожась о том, что разбудит красоток. Разрешение уехать королевская чета дала крайне неохотно: за эти годы Лютик превратился в своеобразную достопримечательность Олича-на-стремнине, обеспечивающую неизменный интерес и внимание соседей. Но все-таки он получил бессрочный отпуск в обмен на обещание однажды вернуться. Говорила в основном королева, и Лютик не стал уточнять, что обещания, которые он давал женщинам, стоили не больше пера цапли с его дорожной шапочки. Он отправился в путь тем же днем, прихватив лошадь, лютню, кошель, пока еще туго набитый, да несколько особо полюбившихся нарядов, и поехал сначала до границы, а оттуда — впервые за много лет вздохнув свободно — куда глаза глядят. Пока путь его лежал по близлежащим к Оличу-на-стремнине краям, Лютика узнавали и охотно зазывали на балы и званые обеды, хотя от предложений задержаться он предпочитал сразу отказываться. Потом пошли земли, где его или забыли, или не знали вовсе, и званые обеды в покоях градоправителей сменились корчмами. Деньги кончились. Лютик продал коня и все нарядные курточки, но пел он по-прежнему преотлично и, как выяснилось, старые его баллады помнили или были готовы охотно вспоминать. Лютик снова приоделся и купил лошадь — хоть и не такую статную, как та, на которой покинул двор Его величества Божидара III. Чувство свободы опьяняло. Лютик двигался по континенту абсолютно бесцельно — лишь бы вперед. Из репертуара его постепенно уходили высокопарные баллады, годившиеся только для дворцов, и появлялись песенки вроде задорной и любимой жителями побережий — неважно морских, речных или озерных, — «Дочери рыбака». Однажды, валяясь на сеновале и глядя в усыпанное крупными звездами бархатное небо, Лютик переписал текст «Трехдневной войны», теперь уже придерживаясь реальной версии событий, и она в считаные недели разошлась по всему северу. Лютик слышал, что, когда она добралась до королевского двора Олича-на-стремнине, их величества были в совершенном негодовании, а вот в Равиче ее пели от мала до велика. — Вроде король Божидар-то, — рассказывал Лютику купец, случайный попутчик, — на свово соседа ажно войной пошел. И все из-за песни ентой. Лютик фыркнул, беззаботно покусывая травинку и щурясь в ясное синее небо. Надо думать, при дворе его больше не ждали. Дни складывались в недели, лето закончилось, уступив место золотой осени. Ночевать под открытым небом становилось все холоднее. Лютик подумал о том, чтобы остановиться на зиму в каком-нибудь городе покрупнее, может быть, даже поехать в Новиград, но в итоге просто повернул к югу. Он снова чувствовал себя беззаботным и юным и не хотел оказаться запертым за городскими стенами. Зима близ Яруги была мягче, но все же выдавались дни и даже недели, когда непогода вынуждала Лютика задерживаться в очередной корчме. Он платил за ужин и комнату на первую ночь, вечером играл, как в последний раз, и если корчмарь попадался не совсем уж прижимистый, за следующие дни платы с него не требовали — лишь бы развлекал народ. В один из таких вечеров, когда за окнами жарко натопленной корчмы завывала метель, Лютик, измаявшийся за три дня в этой деревне, предоставил выбор аудитории, чтобы хоть как-то разнообразить вечер. Естественно, поначалу наперебой просили самые веселые и похабные песенки. Пиво и брага лились рекой, собравшиеся то и дело принимались подпевать нестройным пьяным хором и благодарили за каждое выступление стуком кружек и барабанной дробью ладоней по столам. Довольный, хотя и запыхавшийся корчмарь не успевал разносить кувшины. Компания хмелела, самые нестойкие уже храпели по лавкам или навалившись на столешницы, а тех, что еще держались в строю, как это часто бывает, постепенно охватило меланхолия. Принялись заказывать печальные баллады о несчастной любви или гибели на поле брани. Лютик пел, ловя на себе просительные взгляды корчмаря. Зрители шмыгали носами, утирали слезы и полоскали усы в пиве. — А спой-ка о Белом Волке, милсдарь, — попросил кто-то, когда тягостное впечатление от последней баллады было разбавлено обильным возлиянием. Лютик спел, правда, выбрав из множества баллад ту, что была побойчее и хорошо заканчивалась. Слушатели, снова приободрившись, хлопали по столам в такт и даже подпевали, перемежая строфы отрыжкой. Атмосфера в корчме посветлела, завязалась беседа, посетители принялись заказывать пироги и эль, и корчмарь радостно выпорхнул из-за стойки. Лютику тоже поднесли половинку пышного, теплого, совсем недавно из печи пирога с мясом и кувшин эля, и хотя он уже успел поужинать, присел на край стола, пощипывая пирог и рассеянно болтая ногой. Когда до Лютика донеслось имя Геральта, он вскинул голову так резко, что хрустнула шея. Не то чтобы такого совсем не случалось за те месяцы, что он провел в дороге. Будучи бардом, он всегда вполуха прислушивался к разговорам, ища истории, которые могли бы лечь в основу баллад. Но о ведьмаке вспоминали редко, а когда вспоминали, то вот так же — прося знакомых хороших баллад, и если и делились байками, то до невероятности искаженными и приукрашенными. И известными Лютику наизусть. Если подумать, новых баек о Геральте Лютик не слышал с тех самых пор, как его занесло в Олич-на-стремнине, и потому сейчас он сел на скамью, взял кружку, маскируя интерес, и навострил уши. Беседа как раз шла о новых подвигах ведьмака, но, как обычно, никто из присутствующих не был очевидцем, а слышал от «друга-брата-кума-свата». Лютик, фыркнув в эль, закатил глаза. — А я говорю, — один из беседующих хлопнул вдруг кулаком по залитой пеной и заляпанной жиром столешнице так, что обглоданные кости подскочили в тарелках, — помер ведьмак. Лютик вздрогнул так, что облился элем, и перестал делать вид, будто совсем не интересуется разговором. — К-как? — выдавил он слабым голосом, совершенно потонувшим в гуле возмущенных и недоверчивых голосов. — А вот так, — продолжал между тем мужчина, отвечая, впрочем, не Лютику, а одному из участников застолья. — Я частенько до Вражны ездию с товаром, слухаю всякое. Помер, говорю вам, и ведьма евойная не спасла. В позапозатом году об энтом шибко трепались. — Ну-у-у… — с сомнением потянули сразу несколько голосов. — Трепаться-то кто угодно могет, — проворчал кто-то и чертыхнулся, обнаружив, что кружка опустела. Лютик тихо долго выдохнул. Очередная байка. Слухи. Не о чем волноваться. Он тряхнул головой. Челка упала на лоб. Внутри все тоненько, противно дрожало. — Милсдарь Лютик, а, милсдарь? — гаркнул кто-то и Лютик подскочил на лавке. На него, выжидательно обернувшись, смотрело полкорчмы. Лютик захлопал ресницами и слабо улыбнулся, гадая, просьбу о какой балладе он пропустил сейчас мимо ушей. — Да? — Рассудите нас, милсдарь, — проговорил тот же мужик, который заявил о смерти ведьмака. — Вы с ним, с ведьмаком-то много бродя… путешествовали то есть. Правду ли бают, что голову он сложил-то? Противная тоненькая дрожь внутри усилилась. Лютик прикусил нижнюю губу, посмотрел на свои побелевшие, вцепившиеся в кружку пальцы и аккуратно поставил ту на стол. — Наши с Геральтом дороги, — начал он под жадными взглядами толпы, чуть откашлявшись, чтобы слушался голос, — некоторое время назад разошлись. Долгое время назад, — помолчав, добавил он, глядя в стол. За столами раздались разочарованные вздохи. Лютик слышал, как мужик набирает в грудь воздуха — наверняка гаркнуть, что был прав. Бард вскинул голову и заставил себя улыбнуться. — Но я уверен, что Геральт, где бы он ни был, пребывает в добром здравии. Впрочем, спор уже возобновился, и на его слова не обратили внимания. Утром следующего дня Лютик проснулся с тяжелой головой и легким похмельем — сказывался вечер, проведенный в тягостных раздумьях и компании нескольких кувшинов эля. Повернувшись на спину и закрыв глаза предплечьем, он прислушался к звукам корчмы. На кухне уже громыхали посудой, прутья метлы скребли по доскам пола, в комнате дальше по коридору кто-то звучно пустил ветры. Хм… Лютик приподнял голову. Во дворе громко лаяла собака. Скрипел под чьими-то шагами снег и… И все — ни воя ветра, разбивающегося о крепкие бревенчатые стены, ни шороха снега по ставням. Лютик приподнялся, поморщившись, когда от движения в затылке проснулась боль, и уставился на квадрат ясного голубого неба, видневшийся в маленьком окошке, небрежно протертом грязной тряпкой. Метель, запершая его в деревне, наконец закончилась. В дорогу Лютик пустился, даже не позавтракав. Желудок на мысли о еде реагировал бурным протестом. Даже от плавной поступи его спокойного нравом мерина к горлу подкатывала тошнота, так что Лютик отправился пешком, ведя конягу в поводу. Снег приятно поскрипывал под ногами, морозный воздух прочистил голову, и к тому времени, как они вышли на околицу, Лютику здорово полегчало. Дорога убегала вперед, виляла меж березовых рощиц, стрелой бежала меж укрытых белым полей. На свежем снегу уже виднелись следы копыт и тележных колес. — Ну что? — Лютик потрепал коня по холке. — Едем дальше? Мерин — Ладо — тряхнул головой, фыркнул негромко, пожевал губами перчатку на пальцах Лютика. Бард хмыкнул, забрался в седло и тронул бока Ладо пятками. Впервые за долгое-долгое время у него появилась цель. В сущности, целенаправленные поиски Геральта мало чем отличались от странствий, в которых Лютик провел прошлый год, но он старательно гнал от себя мысли об иголках и стогах сена. Все, что он мог — слоняться в глуши, словно невзначай исполнять баллады о ведьмаке по корчмам и трактирам, а потом прислушиваться к разговорам. Только вот беда была в том, что болтали много, но все впустую. Расспросы, как правило, заканчивались одинаково: нет, здесь ведьмака видом не видывали, слыхом не слыхивали, но вот зять/брат/тесть/сват/кум ездил в позатом годе на ярмарку/охоту/в город в банк и там слышал от не пойми кого, что да, появлялся-де такой, седой и с двумя мечами. Вся разница была лишь в названии бесконечных городков, поселений, деревенек и прочих выселков. Впрочем, выбора у Лютика не было все равно, и он ехал, куда указывали, чтобы обнаружить, что там Геральта и близко не было, но вот шурин недавно ездил по делам… Иногда, пока Ладо уныло месил весеннюю грязь, Лютик, покачиваясь на его широкой спине, с унынием размышлял, что, связывай его с Геральтом предназначение, он нашел бы ведьмака гораздо быстрее. Вот только Лютик помнил слова Борха Три Галки и прекрасно знал, кто был предназначен ведьмаку. С промокшего капюшона плаща капнуло на нос, и Лютик, встряхнувшись, поторопил коня. На первый серьезный след Лютик напал летом, через пару ночей после Ивана Травника. Лютик пересекал Бругге с севера на восток, и Веленица была очередным селением на его пути. Еще при въезде ему показалось, что селяне чем-то здорово взбудоражены. Сначала он списал это на недавний праздник, но собравшиеся в корчме разом возбужденно загалдели, стоило только заикнуться о ведьмаках. На болотах, куда малые ребятишки бегали по морошку и бруснику, а взрослые на охоту за птицей, завелась кикимора — поведали Лютику одновременно несколько перебивающих друг друга голосов. Начали пропадать дети, потом взрослые, причем некоторые исчезновения случались уже не на самих болотах, а на самой границе с лесом. Несколько лет окрестные села жили в страхе перед тварью, а в этом году, когда житья совсем не стало, три солтыса близлежащих деревень ударили по рукам, потрясли мошной да и наняли ведьмака. Который, сделав дело, поехал себе дальше не далее как этим утром. Лютик с трудом сдержал порыв выбежать в ночь и, вскочив на коня, кинуться в погоню. — Каков из себя? — спросил он, заставляя себя разжать стиснутые на грифе лютни пальцы. Корчмарь пожал плечами: — Высокий, волос светлый, глаз кошачий, два меча. Вы, милсдарь, того — может, хочете на кикимору убиенную глянуть? Мы ближей всего к болоту, ведьмин нам ее и приволок. В сарае у солтысовой хаты лежит. Ух и жуткое же страховидло… Вокруг снова загалдели, в ярких красках описывая когти, ноги, зубы и прочие околичности. Лютик слабо помотал головой. — Ну, тады уважьте, милсдарь Лютик. Спойте про ведьмака. Помнится, было у вас, про кикимору-то значит… Со всех сторон битком забитой корчмы — желающие поглазеть на страховидло, видимо, весь день тянулись из соседних сел — понеслись выкрики, названия песен и даже нестройные аплодисменты. Корчмарь грохнул на стойку перед Лютиком кружку, до краев полную пива так, что хлопья пены сползали по гладким глиняным бокам. Лютик отпил, чтобы промочить пересохшее горло, и машинально потянулся к колкам. Бард пустился в путь на заре. Вопреки явному неудовольствию Ладо, гнал во весь опор, но догнать ведьмака сумел только к полудню третьего дня. Волка ноги кормят, помнится, говаривал ему Геральт с усмешкой то мрачной, то почти веселой — в зависимости от настроения и тяжести кошеля. Лютик заметил его впереди, когда забрался на холм, и сник: всадник определенно не был Геральтом. И тем не менее бард пришпорил Ладо и под свист ветра в ушах спустился по склону. Ведьмак меж тем, заслышав позади приближающийся перестук тяжелых копыт, придержал коня, обернулся и остановился на обочине среди зарослей болиголова и иван-чая. По мере приближения Лютика его поза и наклон головы становились все менее и менее настороженными. Он и вправду был светловолос, но от природы, а не вследствие побочного эффекта трансмутации, как Геральт. И медальон у него на шее был другой, не голова волка. — Милсдарь, — нейтрально сказал ведьмак, быстрым цепким взглядом охватив и нарядную, хотя и изрядно потрепанную курточку Лютика, и лютню, бережно притороченную к седлу. Глаза у него отдавали больше в зелень, нежели в желтизну. Лютик, сдержавший коня лишь на последних футах, кивнул, пытаясь отдышаться. Бока Ладо тоже тяжело ходили, и он раздраженно хлестал по ним хвостом, отгоняя бренчавших в воздухе слепней. — Я Лютик, бард, — представился Лютик, задыхаясь. Ведьмак кивнул — не небрежно, но и не вежливо, просто признавая факт. — Я ищу… одного ведьмака… — держась за грудь, выдавил Лютик, и взгляд кошачьих глаз сделался острым. — Геральта… из Ривии… Парень — как и в случае с Геральтом, по нему нельзя было определить возраст, — склонил голову чуть сильней, действительно напоминая чем-то большого, застывшего перед прыжком кота. — Наслышан о нем. Полагаю, из ваших песен. Лютик махнул рукой. — Но лично не встречал, — продолжил ведьмак, успокаивая свою потянувшуюся к мерину кобылу. — Последнее, что я слышал не из баллад — они с чародейкой странствовали где-то на юге. Но вы знаете — болтают всякое. — Всякое, — согласился наконец отдышавшийся бард. Наверное, вид у него был настолько разочарованный и поникший, что ведьмак после некоторого колебания добавил негромко: — Но и о том, чтобы он погиб, я не слышал тоже. Они простились без особого тепла и поехали каждый в свою сторону. Больше ведьмаков Лютик не встречал. Следуя круговороту природы, лето уступило место осени, и не успел Лютик оглянуться — снова настала зима. «Я иду по остывшему следу, — думал он, кутаясь в плащ и отворачиваясь от ветра, — которого, может, и вовсе нет». В этот вечер, добравшись до ближайшей деревни и корчмы, первым делом после того, как отогрелись руки, Лютик вытащил свои пергаменты и принялся торопливо царапать слова, которые складывал всю дорогу. «Волчий след» дебютировал пару часов спустя перед едва ли дюжиной посетителей в полутемном помещении корчмы с прокопченными стенами и столами, заляпанными жиром и нагаром свечей. И все равно принес ему громкие аплодисменты и двойную порцию ужина. Ладо пришлось продать: в глуши, по которой странствовал Лютик, за песни чаще благодарили ночлегом, ужином и лепешками в дорогу, чем монетой. Ему было жаль расставаться с мерином такого покладистого нрава, но трехдневная погоня за ведьмаком не прошла для того даром, и он ощутимо сдал. Возможно, не останься Лютик пешим, он никогда не повернул бы в Венгерберг. С осени понимая, что нарезает то расширяющиеся, то сужающиеся круги вокруг резиденции Йеннифер, Лютик тем не менее никак не мог заставить себя повернуть к городу. Теперь же, на исходе зимы, он настолько устал мерзнуть, скитаясь по бездорожью, ночевать на провонявших прелой соломой тюфяках, а больше всего — натыкаться на все новые и новые тупики, что даже перспектива встречи с чародейкой, видевшей его насквозь, стала казаться ему не такой уж пугающей. Лютик повернул к западу, вышел на большак и вскоре прибился к небольшому каравану, громыхавшему по тракту телегами, груженными бочками с соленой сельдью. Караванщики были людьми простыми и грубоватыми, но даже их тронул пронзительно-грустный «Волчий след», и Лютик добрался до города насквозь пропахший рыбой, но зато почти с комфортом. Венгерберг в это время года показался Лютику неприветливым и грязным. Снег оседал у стен лепившихся друг к другу домов темными неопрятными кучами, а на улицах был затоптан до состояния жидкой каши. Затянутое блеклым маревом небо накрывало город серым покрывалом, вымарав и спрятав все остальные цвета. Прохожие, казалось, были постоянно чем-то раздражены. Даже трактирщик разговаривал с Лютиком без особой приветливости, хотя тот, почти не торгуясь, выложил за комнату и стол последние из оставшихся от продажи Ладо монеты. Как и следовало ожидать, после представления, которое тем же вечером устроил умытый и приведенный в порядок Лютик, трактирщик сменил гнев на милость. Впрочем, Лютик на следующий же день отправившийся побродить по городу, навестил нескольких старых знакомых и еще до полудня получил приглашение на три званых ужина не в последних домах Венгерберга. Финансовые дела вскоре пошли в гору. В отличие от поисков. Дом чародейки теперь снимал какой-то банкир, и он понятия не имел, куда делась предыдущая жиличка. В городе теперь жил другой чародей, и, похоже, никто не знал, куда делась Йеннифер. В перерывах между расспросами и зваными обедами Лютик приоделся, купил коня, как обычно, выбирая посмирнее нравом, и только и ждал, что хорошей погоды, чтобы вернуться на большак. Он и в банк-то заглянул по совершенно пустячному делу, и вот тут-то ему повезло — словоохотливый клерк рассказал, что всю почту чародейки велено переправлять прямиком в Аэдд Гинваэль. — Аэдд Гинваэль? — уточнил Лютик, небрежно опираясь на конторку. Клерк закивал, передавая ему мешочек с разменной монетой. Лютик кивком поблагодарил, сунул мешочек за пояс, попрощался и вышел пружинистым шагом. На крыльце он постоял немного, глядя в вечно стылое серое небо, натянул перчатки и, легко сбежав со ступеней, решительно зашагал в сторону трактира. Через два часа серая громада Венгерберга уже оседала у него за спиной. Лютик не проехал и трех часов, как из прорехи в тучах выглянуло уже почти по-весеннему пригревающее солнце. Искать ответов у чародейки больше не имело смысла. Впереди по-прежнему лежал целый континент, но на сердце у Лютика отчего-то стало легко, и он снова ощутил беззаботную уверенность юности в том, что все непременно сложится как нельзя лучше. В конце концов, даже если они с Геральтом были связаны лишь узами дружбы, а не могущественного предназначения, судьба все равно всегда сводила их, а Лютик привык доверять судьбе. Он прищурился на солнце, улыбнулся и ослабил поводья, позволяя коню по незамысловатой кличке Уголек самому выбирать дорогу.

-///-

— Милсдарь Лютик? — Пропищал у него над ухом голос подавальщицы и Лютик, вздрогнув, вынырнул из воспоминаний. Подавальщица, один край расшитой по вороту рубашки которой уже сполз на белое плечико, затрепетала ресницами и захихикала непонятно над чем. — Спеть просят, милсдарь, — она мотнула головой, указывая на остальной зал, и Лютик, подняв глаза, увидел, что тот теперь почти полон и часть лиц выжидательно обращена к нему. За окнами догорал теплый вечер раннего лета. Корчмарь в косоворотке с закатанными рукавами и выцветшем переднике в цветочек ловко сновал между столами и стойкой, разнося по полудюжине кружек зараз. Лютик выдал самую лучезарную из своих улыбок, без нужды оправил курточку и легко поднялся на ноги, перекидывая через голову ремень лютни. Этим вечером ни до песен о ведьмаках, ни до разговоров о них дело не дошло. Но зато корчмарь, довольный наплывом гостей и выручкой, смотрел куда благосклоннее, чем поначалу. Было далеко за полночь. Корчма постепенно пустела, двое шатающихся гуляк, нестройными голосами распевая «Дочь рыбака», пыталась пройти в двери, что было несколько проблематично, поскольку меж ними кулем висел третий приятель. Но в конце концов они справились, дверь хлопнула, закрываясь и приглушая прооранное в две луженых глотки «Дочь рыбака, пощади мужика!». В зале остались один-два спящих на столах, да пара компаний, занятых едой и беседой. Корчмарь унес использованную посуду на кухню, поставил подавальщицу оттирать столы и, вернувшись за стойку, поглядел на Лютика почти приветливо. Перед бардом появилась кружка эля. — Ладно поете, милсдарь, — заметил корчмарь, и Лютик шутливо раскланялся, вызвав у того некое подобие улыбки. — Благодарствую. Отличный эль варите! — Лютик приподнял кружку, показывая, что пьет за здоровье хозяина, и осушил ее до половины. Корчмарь хмыкнул, поглядев на зал, вздохнув, достал из-под прилавка вторую кружку и налил себе. Чокнулись. Лютик поинтересовался погодой, урожаем, не лютует ли солтыс, не дерет ли король оброку сверх меры и, выслушав обычные в таких случаях жалобы и брюзжание, покачал головой. — Надо же, а мне показалось такие славные, безопасные места… Лютик сделал многозначительную паузу. Обычно, если поблизости водилась хоть какая-то нечисть — или селяне считали, что водилась, — на это тут же громогласно принимались жаловаться, но корчмарь только пожал плечами. — Ну, весен пять тому летом на тракте разбойники лютовали, но король прислал дружину, и уж те-то энтих лиходеев по лесам гоняли в хвост и гриву, пока всех вдоль дорог не перевешали. В назидание, значит. А король налоги-то отрабатывает, подумал про себя Лютик. Корчмарь допил до дна и снова наполнил обе кружки. — Туда и дорога, — кивнул Лютик с горячим одобрением, и они снова чокнулись. — И в ведьмаках нужды, стало быть, нет? — спросил Лютик напрямую, видя, что усталость и возлияния постепенно берут над его собеседником верх. Корчмарь воззрился на него с недоумением. — Нет, милсдарь, да и зачем? — Да, видите ли, ищу я одного такого. Мы давние знакомцы. Услышал, что он может оказаться в этих краях. — Лютик постарался не выглядеть слишком заинтересованным в ответе, чтобы не возбудить пьяную подозрительность, которая была свойственна обитателям глубинки. — Не, — пошатнувшись и хватаясь за стойку, чтоб удержать равновесие, корчмарь помотал головой. — Не было тута ведьмаков. — Потом нахмурился, и покрутив что-то в голове, спросил: — А каков знакомец-то ваш будет? — Высокий, седые волосы, желтые глаза, два меча, медальон с волком, и лошадь зовут Плотва, — ответил Лютик без запинки. Корчмарь оторопело поморгал, подумал, пошатываясь, и снова решительно помотал головой. — Нет, нету таких. Хотя… Лютик приподнял бровь. Корчмарь поставил кружку на стойку, едва не промахнувшись и спохватившись в последний момент, и поскреб обросший подбородок. — Да в соседнем селе, тут езды день, если спозаранок выехать, у вдовы живет какой-то бел… белгловый… — со второго раза выговорил он. — Понятно, — кивнул Лютик, обернувшись на хлопок двери: корчму покинула последняя компания, оставалось только двое храпевших за столами. Один сполз на лавку, свернувшись калачиком и, учитывая его размеры, не сверзился до сих пор только чудом. Корчмарь тоже встрепенулся, поморгав по-совиному, оглядел зал, поморщившись при виде пьяных, и, пошатываясь, побрел будить их и выпроваживать. Лютик допил эль, пожелал доброй ночи и отправился наверх, не обращая внимания на надутое личико подавальщицы, что торопливо вышла из кухни, вытирая мокрые по локоть руки передником. Лютик думал, что проспит до полудня, но, к собственному удивлению, был на ногах, когда небо на востоке еще только начинало бледнеть. Он оделся, подхватил седельные сумки, чехол с лютней и спустился, стараясь ступать неслышно не столько во имя человеколюбия, сколько из внезапно проснувшегося нежелания ни с кем разговаривать. Впрочем, он не удивился, когда, едва ему стоило положить руку на дверь, со стороны кухни появилась фигурка в длинной белой рубашке. Подавальщица сначала улыбнулась призывно, но заметив поклажу, надула губки, всем своим видом выражая немой укор. Лютик, усмехнувшись, повернулся к ней и, подчиняясь внезапно охватившему его веселью, поманил пальцем. Девушка, воспрянув, подошла, покачивая бедрами, и, застенчиво зардевшись, остановилась в шаге от него. — Прелестная селянка, приди на сеновал, — вполголоса процитировал Лютик сам себя и, увидев, что та открывает рот, вероятно, собираясь сказать «Милсдарь?», ухватил ее за подбородок и запечатал губы крепким поцелуем, вкладывая в тот весь свой опыт и искусство любовника. Когда спустя пару минут он вышел во двор, девушка еще стояла, не дыша, и ошеломленно хлопала глазами. Уголек, словно переняв исходящую от наездника беспокойную энергию, почти без понуканий шел ходко. К тому времени, как раскаленное докрасна солнце неторопливо поднялось из-за горизонта, оставленное ими село уже скрылось из вида. Впереди, за квадратами золотых и зеленых полей, показалась полоска леса. Лютик с некоторым беспокойством подумал о разбойниках, но лес оказался не больно широк, и едва они как следует в него углубились, как меж деревьев впереди замаячили просветы. Вскоре Уголек снова вылетел на залитый солнцем простор. Впереди, насколько хватало глаз, раскинулись заливные луга, средь которых здесь и там виднелись зеленые островки небольших рощиц. Вдалеке справа время от времени посверкивала гладь реки, то убегая вдаль, то снова приближаясь, и дорога тоже плавно изгибалась, следуя прихотливому руслу. Кое-где в низинках еще держались клочья ночного тумана, и на сапогах Лютика, когда он задевал ими придорожные кусты, оставались мокрые следы. Но по мере того как солнце карабкалось ввысь по небосклону, таял туман, роса высыхала. Лютик, немного продрогший от бившего навстречу ветра — Уголек и не думал сбавлять темп, — быстро отогрелся. Около полудня они сделали короткий привал, заметив посверкивающий в луговой низинке синий глазок озерка. Пока Уголек жадно пил, склонив к воде красивую морду, Лютик с наслаждением стянул плотную курточку и распустил шнуровку на вороте рубашки. Он тоже поплескался в воде, смывая дорожную пыль, наполнил фляжку и с сухарем в зубах снова забрался в седло. Чувствовал он себя просто прекрасно. Уголек под ним затанцевал и быстро вернулся к прежнему ходкому темпу. Впереди снова показался лес, но на этот раз березовый. Зелень крон ярко выделялась на фоне белизны стволов. Уголек припустил галопом, и вскоре они укрылись в благодатной тени, наполненной шорохом листвы и таким запахом, что Лютик первым делом подумал о грибах. Дорога сузилась, но все же оставалась достаточно широкой, чтобы без труда могли разминуться две телеги. Меж берез кое-где виднелись осины, буки и бузина. В какой-то момент из кустов в футе от копыт Уголька, плеща крыльями и истерично крича, взлетела яркая птица. Уголек фыркнул, дернулся, заставляя Лютика стиснуть поводья, но выровнял бег. Когда выехали на опушку, солнце уже покинуло зенит. Появились первые признаки близости человеческого жилья. Вдоль опушки леса в обе стороны от дороги и насколько хватало глаз тянулась широкая заросшая травой полоса. Деревьев на ней не росло, и было видно, что кустарник тоже периодически выкорчевывают. Дальше тянулись аккуратные квадраты полей: золотых, засеянных пшеницей и ячменем, ярко-желтых — с дроком, мареной и вайдой*. Зеленой стеной стояли еще не созревшие подсолнухи. Здесь и там среди этого буйства красок виднелись согнутые спины селян. Некоторые, заслышав коня, выпрямлялись и, прикрыв глаза от солнца, провожали всадника взглядами, но большинство не отрывалось от работы. Вдоль дороги теперь тянулись канавы для стока воды, заботливо снабженные деревянными мостками там, где накатанные телегами и утоптанные босыми пятками колеи уводили дальше в поля. Стали попадаться огороженные для выпаса луга. По одному такому бродили тучные косматые овцы. В бьющем навстречу ветре Лютик уловил запах яблок: где-то рядом были сады. Дорога между тем сделала еще один плавный поворот, следуя за небольшим понижением местности, и впереди показались коньки крыш, а потом и сами крыши. Лютик ненадолго придержал Уголька, чтобы оглядеться. Правду сказать, это поселение мало чем отличалось от того, в котором он только что побывал. Ну, разве что было вдвое больше и самую малость чище. Безошибочно угадав среди множества крыш ту, что принадлежала трактиру, Лютик тронул коня: — Ну-ка, дружочек, поедем проверим, что да как. Шла вторая половина дня, но солнце стояло еще высоко, а потому все взрослые были в полях, и на улицах не было никого, кроме играющих в пыли чумазых ребятишек да присматривающих за ними стариков. И те, и другие провожали Лютика с Угольком любопытными взглядами, пока они не скрывались за поворотом улицы. Собаки добросовестно лаяли вслед почти из-за каждого забора. Трактир оказался двухэтажным бревенчатым зданием с просторным двором, аккуратно выстланным широкими досками. Лютик спешился, завел Уголька во двор и, привязав у коновязи перед корытом с водой, вошел в трактир. Место Лютику скорее понравилось: зал был просторным, столы недавно отскоблили, окна и лампы давали достаточно света. Да и трактирщик — невысокий, крепко сбитый мужчина средних лет — поприветствовал его достаточно любезно, несмотря на запыленный костюм и общее впечатление перекати-поля. Лютик ощутил досаду, что не прихватил с собой чехол с лютней. Впрочем, подумал бард, какая в сущности разница — прихватит позже. Он практически не сомневался, что ночевать ему сегодня придется здесь. — Комнаты имеются, — ответил на его вопрос трактирщик. — Желаете взглянуть? — Попозже, — Лютик облокотился о стойку. — Я, видите ли, любезный, приехал навестить старого приятеля. Мы потеряли друг друга из виду во время войны — ну знаете, как это бывает? Судя по промелькнувшей на физиономии трактирщика тени, он знал. — Не виделись много лет, а теперь вот случайно услышал, что он или кто-то очень на него похожий живет здесь, в этом прекрасном поселении. Как мне сказали, у некоей вдовы, на околице. — Лютик вопросительно вскинул брови. — Не подскажете, кто бы это мог быть? Трактирщик нахмурил лоб, почесал затылок, а потом лицо его просветлело. — Должно быть, речь о корзинщице Марте. У нее один приблуда уже года два, почитай, живет. Выразительно глядя на Лютика, трактирщик замолк, и бард, не переставая улыбаться, подкинул и снова зажал в кулаке монетку. — Я бы промочил горло с дороги, пока вы, любезный, рассказываете. Перед Лютиком появилась кружка эля, и монетка, зазвенев, покатилась по стойке, неслышно исчезнув в кулаке трактирщика. — Волос светлый, высокий, — принялся перечислять тот. — Нелюдимый, слова никому не сказал. Ну, окоромя, верно, Марты. В деревню носа не кажет. Лютик отхлебнул из кружки, задумчиво почмокал, кивнул. — Похоже на моего приятеля, любезный. Так как мне его найти? Несколько минут спустя Лютик сбежал с крыльца, морщась из-за неприятного привкуса во рту, оставшегося после слишком кислого эля. Уголек неохотно оторвался от кормушки с овсом, и Лютик ободряюще погладил его по шее, крепче подхватил под уздцы и повел за собой со словами: — Не печалься, дружок, и часа не пройдет, как вернемся. Солнце клонилось к закату, с полей потянулись селяне. Неся на плече грабли и косы, некоторые весело переговаривались и пели, другие, слишком уставшие, брели, мрачно глядя себе под ноги. При виде всадника кметы торопливо расступались. Мужчины, приосанившись, расправляли плечи, но, заметив притороченную к седлу лютню, а не меч, почти сразу теряли интерес. Селянки, хихикая, поспешно одергивали высоко заткнутые за пояс юбки, пряча грязные, перемазанные в пыли и земле ноги. Лютик улыбался и в знак приветствия махал несуществующей шапочкой, забытой еще по весне в каком-то из бесчисленных трактиров. Село раскинулось на высоком берегу реки, названия которой Лютик не знал. Следуя указаниям трактирщика, он проехал по большой улице на юг, свернул в третий по счету переулок и держался его. Местность еле заметно шла под уклон. Дома редели, пока две или даже три параллельные улицы не слились в одну, и в конце концов закончились совсем. Лютик остановился и огляделся, недоуменно нахмурившись. Последней усадьбой в селе была явно совсем недавно срубленная изба с еще не потемневшими от непогоды бревнами, вовсе не похожая на описанный ему дом вдовы Марты. Двор был окружен забором, но одна створка ворот стояла распахнутой настежь. Постройки казались новыми, хотя здесь и там через забор перевешивались тяжелые ветви старых яблонь. Лютик повертел головой, хмыкнул и, спрыгнув с Уголька, пошел к избе, гадая, не пропустил ли он все-таки нужный поворот. Однако, не успел бард сделать и нескольких шагов, как на крыльце появилась девушка в просторном сарафане и простой льняной рубашке. В руках она держала маленький сверток, который непрерывно покачивала. При виде барда на ее простоватом, но добром лице появилось испуганное выражение, и Лютик, поспешно остановившись, отвесил вежливый поклон. — Доброго вам вечера, сударыня, — промурлыкал он со всем доступным ему обаянием. Босоногая сударыня зарделась, но ребенка прижала к себе чуть крепче. — Ищете чего, милсдарь? — В тихом голоске ее звучала опаска, и Лютик краем глаза заметил, как дремавший на будке в глубине двора огромных размеров пес, больше похожий на волка, чем на собаку, потянулся, спрыгнул, процокал по доскам, которыми был выложен двор, к хозяйке и шлепнулся у ее ног мордой в сторону барда. — В самом деле ищу, сударыня. Дом вдовы Марты. Мне объяснили, как ехать, но… Девушка нахмурилась еще сильней. Пес открыл глаза и облизнулся, демонстрируя внушительных размеров зубы. — У меня дело к ее жильцу. Высокий, седой, нелюдимый, — торопливо принялся объяснять Лютик, косясь на пса. — Мы не виделись с войны, и я случайно узнал, что он — или кто-то похожий — живет здесь, вот и… Личико девушки разгладилось от облегчения, укачивавшие ребенка руки расслабились. Пес снова мазнул языком по носу и перекатился набок. — Да вы совсем чутка не доехали, милсдарь. С горочки вот спуститесь, и аккурат будет дом Марты, а там за ним тропка — вот она-то вам и надобна. Лютик сердечно поблагодарил, прижав руку к сердцу, и она, еще сильнее рдея щеками, добавила, кивнув в сторону сада: — По осени-то ейную крышу сразу видать, а сейчас вона все в цвету. Действительно, большая крыша соседского дома показалась, едва Лютик прошел немного дальше по дороге. Уголек вышагивал в поводу, то и дело норовя прихватить губами росший по обочинам дикий щавель. Дом был в точности такой, как ему описали. Большой, выстроенный углом, с крутой крышей, затейливой резьбой на коньках и наличниках окон и двумя печными трубами. Правда, сейчас окна, по крайней мере те, что были видны из-за густо разросшихся в палисаднике мальвы и иван-чая, смотрели на улицу слепыми наглухо зашторенными глазами. На подоконниках не было ни одного цветка. Лютик обогнул дом и, почти сразу заметив нужную ему тропинку, свернул на нее. По ней видно совсем редко ходили — так она заросла травой. Лютику захотелось скинуть дорожные сапоги и пройтись босиком, но отчего-то он не стал останавливаться. Косые медово-золотистые лучи клонящегося к закату солнца длинными полосами лежали на траве, искрами вспыхивали на сочных боках ранних вишен, выглядывающих из густой темно-зеленой листвы. Изба стояла в добрых трехстах-четырехстах ярдах от основной усадьбы, и в отличие от нее это был простой дом, с небольшими сенцами и крыльцом, и самыми обыкновенными наличниками. На крыльце кто-то сидел, и сердце Лютика, замерев в груди на несколько бесконечных мгновений, принялось колотиться так, словно желало пробить изнутри грудную клетку. Потому что на крыльце, живой и здоровый, сидел Геральт. Ведьмак был бос, одет в обычные для него плотные штаны и льняную, некогда черную, а сейчас выцветшую рубаху с закатанными выше локтей рукавами. Седые волосы были все так же собраны шнурком на затылке. Вот только мечей нигде не было видно, а в руках у него было что-то, подозрительно напоминающее каркас плетеной корзинки. Около десятка уже готовых стояли аккуратным рядком слева от него. Справа, на нижней ступеньке крыльца громоздился плетеный короб, под рукой лежали шило, нож, еще какой-то инструмент. Геральт, казалось, был полностью поглощен своим занятием. В глазах Лютика все расплывалось, но он не хотел их закрывать, боясь, что ведьмак снова исчезнет. «Геральт!» — хотел окликнуть он, но голос впервые в жизни подвел, и получилось лишь хриплое карканье. Тем не менее ведьмак, нахмурившись, поднял голову, аккуратно отложил начатую корзинку и поднялся на ноги. — Геральт! — На этот раз вышло как надо, и с лица ведьмака мгновенно исчезла настороженность. — Лютик… — неверяще проговорил он, шагнув с крыльца. — Геральт! Ноги дрожали, как ватные. Переставлять их было так тяжело, словно каждым своим шагом Лютик заставлял вращаться под солнцем весь огромный и неповоротливый континент, но он упрямо шел, пока не уткнулся наконец носом в знакомое плечо, почувствовал, как его крепко обхватили сильные руки, и также крепко стиснул ведьмака в ответ. Геральт пах потом, вишней и свежей лыковой дранкой и был таким же большим и крепким, каким Лютик его помнил. — …мл никда ...бя н.. нйду, — пробормотал бард, по-прежнему крепко вжимаясь лицом в его плечо. Он почувствовал, как шевельнулись кончики отросших волос на затылке, когда Геральт тихо фыркнул. — Не слышу, что ты там бормочешь. — Я… — Лютик поднял голову. И замер. Лицо Геральта было обращено к нему, но золотистые глаза смотрели куда-то мимо, и в такой близи стало заметно, что темные зрачки подернуты легкой дымкой. Лютик похолодел, чувствуя, как улыбка стекает с лица, тогда как та, что была на лице Геральта, ничуть не изменилась, и ведьмак по-прежнему смотрел на него с искренней теплотой. Нет, как-то отстраненно понял Лютик, Геральт не смотрел на него. Он вообще никуда не смотрел. Геральт был слеп.