И полвека после

Как Лютик и говорил, ничего особенно не изменилось просто к привычному течению их жизни добавилось немного незнакомого раньше тепла. Геральт обнаружил, что поцелуем затыкать барда получается куда более эффективно и не лишено приятности. Лютик по утрам, уже не спрашивая, брал гребешок и приводил растрепанную гриву ведьмака в порядок. Они могли часами сидеть на крыльце, наслаждаясь теплом или прохладой — в зависимости от погоды. Геральт занимался своими корзинками или точил мечи, что проделывал регулярно, а Лютик мурлыкал себе под нос, перебирая струны и высчитывая слоги. И хотя размеры крыльца позволяли, они непременно устраивались так, чтобы соприкасаться бедрами, щиколотками или плечами, словно черпали в близости друг друга необходимое друг другу умиротворение. Иногда они провожали солнце: Лютик описывал буйство красок и клялся, что никогда не повторяется, а Геральт, хоть и не видел дневное светило, безошибочно поворачивал голову вслед за ускользающим теплом. Иногда они рано уходили в дом и там на разворошенной еще с утра, нагретой за день солнцем кровати предавались любви — про себя Лютик всегда называл это так, когда один за другим вылизывал и выцеловывал шрамы ведьмака, желая загладить даже память о когда-то перенесенной боли. А иногда на Геральта находило, и Лютик на самом деле ощущал себя цветком, отданным на волю стремительного течения реки. Геральт мог удерживать его на весу или сложить пополам и вбиваться часами, выжимая один оргазм за другим, пока Лютик не начинал молить о пощаде. В одну из таких ночей, когда сил кричать от наслаждения у Лютика уже не было, кончая, он впился зубами Геральту в плечо, и ведьмак, содрогнувшись, с хриплым задыхающимся стоном излился в него, хотя мог продолжать в том же духе еще долго. Теперь Геральт щеголял следами укусов так же часто, как Лютик засосами и синяками в форме пальцев на лодыжках и бедрах. Марта, если о чем-то и догадывалась, то не подавала виду, а для всего села они по-прежнему оставались двумя прижившимися у вдовы бобылями, хотя благодаря визитам Лютика в таверну к нему потихоньку стали относиться с большей теплотой. Геральта, который в деревне почти не показывался, отношение к нему селян вообще не волновало, пока никто не лез к дому с вилами и факелами. Осень в Глуховине выдалась теплой и бурной. Непременные после снятия урожая ярмарки и свадьбы слились в один бесконечный праздник. Как-то раз поутру в середине месяца Геральт, выйдя на крыльцо встретить Марту, почти сразу вернулся в избу, и легкое замешательство в его походке заставило твердо намеревавшегося проспать до обеда Лютика высунуть голову из-под покрывал. Лицо у ведьмака было озадаченное. — К тебе пришли, — загадочно сказал он. — Не заставляй людей ждать. Лютик, недоумевая, выкатился из кровати, натянул штаны, рубаху и, приглаживая растрепанные волосы, вышел на крыльцо. Перед домом рядом с Мартой стоял тучный мужчина лет пятидесяти в добротном кафтане и начищенных сапогах. Слегка опешив, при виде растрепанного барда, он тем не менее пригладил усы и пробасил: — Милсдарь Лютик? — Он самый, уважаемый. — Лютик спорхнул на нижнюю ступеньку крыльца: не хотелось мочить в траве босые ноги. — Прошу вас, не обращайте внимания на мой вид — в ночи меня увлекла неодолимая поэтическая муза. Поэтическая муза в глубине дома сдавленно хрюкнула. — Так скажите же, чем я могу служить вам, любезный господин… — не поведя бровью, продолжил бард, выжидательно глядя на посетителя. — Господин Любен, — представился тот. — Солтыс. — О! Какая честь удостоиться вашего визита! Так чем же я могу быть вам полезен? Дело оказалось простым: солтысова старшая дочка выходила замуж, и барда просили уважить и удостоить и прочая, и прочая, разумеется, за соответствующую плату. Лютик, хмыкнув, согласился. И до середины октября он, кажется, не пропустил ни одной сыгранной в селе свадьбы. Геральт только головой качал. Постепенно укорачивался день, холодало. Траву по ночам прибивало заморозками, вода в дождевой бочке у ската крыши покрывалась тоненькой корочкой льда. Северный ветер яростно сдирал с рощ и садов золотые и багряные покровы. — Чем вообще тут занимаются зимой, Геральт? — Спросил Лютик как-то днем в конце ноября, когда ведьмак как раз был занят тем, что сливал остатки воды из бочки, чтобы убрать ее на зиму. — Вот ты чем занимался? Геральт неопределенно дернул плечом. — Разным. Он прислушался к затихающему журчанию выливаемой воды, предварительно отступив, задрал дно бочки, и когда последние капли с шорохом впитались в землю, перевернул ее вверх дном, распрямился и повернулся к барду. — Здесь скучно зимой, Лютик, — сказал он и, словно нехотя добавил: — Совсем не так, как в позолоченном скворечнике, из которого ты сбежал. Лютик отлип от стены дома, на которую до того опирался, и легонько пихнул ведьмака плечом. — Скука зависит не от места, Геральт, а от компании. Ведьмак хмыкнул, но на губах его появилась еле заметная улыбка. В канун зимнего солнцестояния, когда ударили по-настоящему лютые морозы, Лютик оседлал Уголька, взял Плотву в качестве вьючной лошади, выбрался до трактира и привез пару бочонков терпкого красного вина. Самые холодные дни они с Геральтом провели, почти не выбираясь из постели, нагретой их телами и боком раскочегаренной печи, и попивая вино, которое Лютик, экспериментируя, подогревал с разными пряностями. Январь с его короткими днями и долгими ночами казался бесконечным большинству селян, и Лютик несколько раз в неделю выбирался в трактир, скрасить обществу вечер. Пару раз, к искренней его радости, Геральт даже составил ему компанию. И хотя оба раза ведьмак в лучших традициях их первой встречи в Посадском трактире провел, сидя в углу и пряча лицо под надвинутым на нос капюшоном плаща, Лютик видел, что смена обстановки приносит ему удовольствие. Собравшиеся, конечно, посматривали на незнакомца с интересом, но рост Геральта, ширина плеч и в лучшие-то времена отбивали охоту связываться с ним даже у самых любопытных. К тому же Лютик быстро перетягивал внимание на себя бесконечным запасом похабных песенок, так что ведьмак, который, ослепнув, еще острее чувствовал на себе чужие взгляды, мог расслабиться. Во второй раз, который случился на излете зимы, когда собравшиеся в трактире стали требовать серьезных «стоящщих» песен, Лютик вспомнил про «Волчий след».

«По остывшему волчьему следу, По грязи, бездорожью, снегам Я с надеждою призрачной еду, Что ты встретишь меня где-то там».

Когда затих последний аккорд, под сводами таверны еще несколько мгновений царила пронзительная тишина, а потом грохнула оглушительная дробь застучавших по столам ладоней и кружек. Лютик, придерживая гриф, изящно раскланялся, успевая ловить летевшие со всех сторон монеты. Из таверны в тот вечер они вышли позже обычного, но Лютик, первым делом задравший голову к темному небу, с удивлением понял, что ночь уже не так холодна, как несколько дней назад. И хотя на крышах и в тени заборов все еще льдисто посверкивал снег, в воздухе отчетливо пахло приближающейся весной. Судя по тому, как хмыкнул принюхавшийся Геральт, он пришел к тому же выводу. Лютик закинул чехол с лютней за спину и они, привычно соприкасаясь плечами, зашагали вниз по улице. — Красивая песня, — сказал Геральт, когда они повернули на улицу, тянувшуюся до усадьбы вдовы. — «След»? — Лютик, положив ладонь на локоть Геральта, обвел его мимо выбитой колесами телег ямы. — Тебе правда понравилось? Геральт издал утвердительное «хм». Лютик усмехнулся. — Тоже ее люблю, хотя, возможно, стоит добавить в конец пару куплетов. На этот раз «хм» прозвучало вопросительно. — Ну, в конце концов, след привел меня куда надо. Геральт остановился так резко, что Лютик по инерции сделал еще несколько шагов и только потом встревоженно оглянулся. Озадаченное выражение на лице ведьмака сменялось таким потрясенным, почти драматическим озарением, что Лютик, не выдержав, расхохотался. — То есть… — донеслось до Лютика сквозь собственный смех, и он снова закатился, сложившись пополам и уперевшись руками в колени. За ближайшим забором залилась раздраженным лаем собака, ей ответила другая через дорогу, и скоро надо всей улицей звенел разноголосый лай. Где-то хлопнула дверь, кто-то разразился бранью. Когда бард выпрямился, успокоившись, на лице Геральта было одновременно смущенное и раздраженное выражение. Лютик хрюкнул, но удержался от нового приступа. Смущения на лице ведьмака прибавилось. — Ты хочешь сказать, что она про меня? — неуверенно уточнил он. — Все мои песни о любви про тебя, — закатив глаза, Лютик взял его под руку и потянул дальше. — Пойдем, у меня пальцы замерзли. Этой ночью Геральт распластал его на кровати и любил долго и нежно, говоря руками и губами то, что не привык выражать голосом. Они заснули на рассвете, а поздним утром их разбудила звеневшая за окном капель. Ранняя весна никого не оставила равнодушным. С утра до ночи над Глуховиной стоял звон металла: подковывали лошадей, правили инструмент, готовясь к скорой посевной страде. Марта — впервые за те три уже года, что Геральт у нее жил, — взялась за уборку большого дома и то и дело звала на помощь их обоих. Геральт под ее чутким руководством перетаскивал тяжелые сундуки, тюки и торбы, а Лютик выбивал подушки и перины да помогал специально нанятым для стирки девушкам развешивать вырывающиеся из рук на ветру тяжелые мокрые простыни. Хотя на самом деле бард больше развлекал их болтовней и теми песенками из своего репертуара, что были поприличнее. Дороги просохли окончательно уже к началу апреля, и мало-помалу начали появляться торговцы всякой всячиной, от табака и соли до оружия и платья всевозможного размера и кроя. Теплым апрельским днем, аккурат за седмицу до Беллетэйна, рыночная площадь Глуховины заполнилась народом. Со стороны Устецка подтянулся небольшой купеческий обоз, и хозяйки, торговавшие яйцами, свежей зеленью и соленьями-вареньями, оставшимися с прошлогодних запасов, подвинулись, уступая прилавки под расписные тарелки, шали, юбки, табакерки и вороха иных товаров, охотно раскупаемых селянами. Марта собралась присмотреть себе обновку, Лютик увязался следом из чистого любопытства, а Геральту нужна была пара новых ремней и книги, если найдутся, хотя было маловероятно, что в такую глушь повезут что-нибудь стоящее. Насчет книг Геральт не ошибся, а вот ремни нашел, и торговец, хоть и посматривал странно, потому как в погожий весенний день покупатель был в низко надвинутом капюшоне, но цену запросил совершенно справедливую. У соседнего прилавка Лютик, переворошив все представленные на выставке предметы мужского гардероба и отложив пару сорочек с пышными рукавами, теперь яростно торговался за вышитую бисером нарядную курточку. Купец настаивал, что то была последняя новиградская мода, а Лютик, фыркая и закатывая глаза, доказывал, что может и новиградская, но трехлетней давности, не меньше. В принципе купец уже уступил достаточно, но в том, что касалось моды, Лютик терпеть не мог, когда его пытались облапошить и спорил уже, как говорится, ради удовольствия и истины. Купчина постепенно наливался краснотой, и когда бард, чтобы набрать воздуха, сделал перерыв в длиннющем монологе по истории кроя рукавов, наклонившись к нему, прошипел: — Забирайте за двадцать, милсдарь! И вот это сверху, — он бросил на прилавок берет в цвет курточки. — Только ради всех богов, угомонитесь уже. Лютик бросил ему монеты, сгреб покупки и, лихо нахлобучив на голову доставшийся даром берет, повернулся к Геральту. Однако ведьмака рядом не было. Сердце барда успело сделать панический кульбит, но тут он заметил его чуть поодаль, перед небольшой группкой селян — двумя мужчинами и тремя женщинами. Геральт что-то коротко спрашивал, а мужчина, взволнованный и бледный, торопливо отвечал. Крайне удивленный, Лютик подошел поближе. — Как долго ее не было? — Ведьмак стоял, чуть наклонив голову и опустив глаза, чтобы избежать лишних вопросов. — Граськи-то? — Мужчина поскреб затылок. — Ну-у… Женщина в темно-синем переднике, не выдержав, вмешалась. — Полдня, милсдарь, как на духу, полдня не было! Вечером пришла вся белая, всю трусит. Я ее бранить, а она плачет — не помню, грит, хде была. Позвал меня, грит, ктой-то, а потом вроде как сон дурной ей приснится. И все, и ревет только. — Цела она? Раны, синяки, царапины. — Геральт помедлил. — Может, следы от зубов? Все пятеро испуганно отшатнулись, одна из женщин ахнула, прикрывая рот рукой. Но та, что была в синем переднике, быстро оправилась. — Нет, милсдарь, цела-целехонька. Ну коленка малеха ссажена, так то ж она намедни в коровнике ворон считала, дуреха, — выпалила женщина, потом неуверенно помялась. Геральт вопросительно склонил голову. Женщина вздохнула. — Слабенькая только была еще день два. Прям из рук все валилось, и спала так, что я еле добудиться могла. Но теперича уж отошла вроде. — И вот что я вам, милсдарь, скажу. — Другая женщина с тяжелой корзиной удерживаемой у бедра подошла чуть ближе. — Три седмицы тому, ровнехонько то ж самое приключилось с мальчонкой с нашего конца. Убег, и нету, и нету. Под вечер пошли искать — так и нашли туточки вот рядом, на околице. — Она придвинулась ближе, зачем-то оглянулась и понизила голос. — Грит — не помню, как до дому идти, заплутал. А как заплутал, коли дом-то вона — рукой подать. — Его тоже кто-то звал? — уточнил Геральт, и Лютику отчего-то очень не понравился его голос. — Врать не стану, милсдарь, но мне Мильва потом грила, мол, ему вроде как надь было туда, он-де и пошел. — Мы уж к солтысу ходили. Любен мужик добрый, у самво трое еще в рубашонках бегают. Отправил мужиков с вилами, значит, в штольне пошуровать. Ну те нашли старый лапоть, разбитый кувшин из-под браги да дохлых крыс. Но ведь Граська-то опосля них тудой полезла. Все пятеро уставились на ведьмака так, словно перед ними вдруг материализовался пророк Лебеда со скрижалями. Лютик, которому все это не нравилось больше и больше, мягко кашлянул. Ведьмак лишь чуть повел головой, а вот селяне подпрыгнули. Молчаливая женщина схватилась за сердце. — Геральт… — начал было бард, но ведьмак его опередил. — Вот что, люди добрые, я вас услышал. Идите по домам, смотрите за детьми и другим то же передайте. Всю обратную дорогу они промолчали, только Лютик, время от времени направляя ведьмака в обход луж и колдобин, бормотал: — Вот сюда. В простоявшем закрытым несколько часов доме царила приятная прохлада. Переступив порог, Геральт несколько секунд постоял неподвижно, потом решительно выдохнул и пошел к большому сундуку, где хранил мечи и кожаный доспех с серебряными набойками. Лицо ведьмака было собранным и серьезным. Звякнул засов, заскрипела, открываясь, тяжелая крышка. Лютик чувствовал, что его начинает трясти. — Ты не хочешь мне сказать, что происходит? — спросил он, стараясь не срываться на крик. Геральт вздохнул и выпрямился, невидящими глазами глядя на содержимое сундука. — Эта тварь называется шептун. Они охотятся в мирное время. Этот, видно, спал еще с Соддена, поэтому настолько слаб. Обычно они без труда приманивают к себе взрослого человека и уже не выпускают. А этот с детьми справиться не может толком. — Понятно, и? Геральт вздохнул, плечи напряглись, словно он приготовился защищаться. — Это же дети, Лютик. — Ведьмак обернулся. — Здешние маленькие дети. Шептун не остановится и с каждым следующим будет становиться только сильней. Надо покончить с ним сейчас, пока можно. Лютик сглотнул. — Хорошо, пойдем к солтысу, пусть вешает объявления по большаку и соседним деревням, что ведьмак нужен. В лице Геральта что-то дернулось, но он взял себя в руки. — И сколько прикажешь ждать пока сюда кто-то из наших заглянет? И заглянет ли? Много ли нас еще осталось? — В голосе его прозвучала горечь, и если бы Лютику не было так страшно, он бы непременно подошел его обнять. На обращенном к нему лице ведьмака появилось мягкое понимающее выражение. — Лютик… — Геральт шагнул к нему, но бард отступил. Ведьмак тоже остановился. — Ты не знаешь этих штолен, — предпринял Лютик еще одну попытку. — Там знать нечего, сто ярдов прямо, потом семьдесят к западу. Марта мне рассказывала — там камень резали на фундамент для большого амбара и мельницы, а потом стало дешевле из Вражины возить. И от спокойной рассудительности в его голосе Лютика наконец сорвало. — Ты все еще не заметил, что ослеп, Геральт?! — заорал он. Геральт дернулся было к нему, Лютик отступил снова, наткнулся спиной на стену и прижался к ней, зажимая ладонью рот. На лице ведьмака смешались решимость, печаль и сострадание. — Для того чтобы убить шептуна, мне глаза и не нужны, только уши. Лютик неверяще покачал головой. Геральт прислушался, меж бровей у него залегла встревоженная складка. — Ты как-то странно дышишь… — медленно сказал он. Лютик сдавленно фыркнул в ладонь, зажмурился и заставил себя ее опустить. — Возьми кого-то из местных покрепче в помощь. Солтыс наверняка согласится, — глухо попросил он. — Чтобы они путались у меня под ногами в кромешной тьме? — с грустной иронией парировал Геральт. — Дай им «Кошку», расскажи что делать, и пусть идут вместо тебя, — Лютик уже понимал, что не удержит его от самоубийственной затеи, но не мог перестать пытаться. — Им выжжет глаза даже от пары капель, — спокойно откликнулся Геральт и, помолчав, договорил мягко: — Выбора нет, надо идти мне. Лютик с самого начала понимал, к чему шло, но все же непоправимая окончательность этого решения оказалась для него шоком. Он кивнул сам себе, медленно, словно во сне, подошел к окну и, обхватив себя руками, уставился наружу. Перед глазами все расплывалось. — Ты снова странно дышишь, — тихо сказал Геральт у него за спиной. Как еще я могу дышать, если ты вот-вот вслепую полезешь в логово неведомой твари, и я даже не знаю, увижу ли тебя снова живым, — отстраненно подумал Лютик. И все же в глубине души он понимал, что Геральт не был бы Геральтом, не принимай он таких решений. Ведьмак остался бы, топни сейчас Лютик ногой или залейся слезами, но с последствиями этого решения они бы жить не смогли. — Чем помочь? — почти спокойно спросил он. Прозвучали тихие шаги, на плечи его легли большие ладони Геральта, макушки коснулась сначала его щека, потом губы. — Вот поэтому это ты. Поэтому это всегда должен был быть только ты. Помолчали. Солнце перевалило зенит и заглянуло в окна с западной стороны дома. Геральт еле слышно вздохнул ему в макушку. — Сходить за солтысом вообще-то мысль хорошая. Лютик медленно кивнул. Геральт так же медленно разжал руки. Оба думали об одном и том же.

-///-

— Здесь, — сказал солтыс Любен, останавливаясь на краю неглубокого овражка и утирая проступивший на лбу пот. Лютик подошел ближе и заглянул вниз. В том месте, где они стояли, глубина оврага составляла, может быть, футов пятнадцать-двадцать. Пологие склоны, в которых еще угадывались бывшие отвалы для пустой породы, поросли бурным разнотравьем. Внизу, среди зарослей гледичии и крушины, хорошо просматривался вход в штольню. В воздухе было разлито гудение пчел и задорное птичье чириканье. — Ну не знаю, — с сомнением протянул Лютик, — по-моему, единственное, что здесь может грозить, это исколоться в чертовой гледичии. — Хм, — Геральт склонил голову, словно прислушивался к чему-то слышному ему одному. Впрочем, почему «словно», мрачно подумал Лютик. Под «Летучей мышью» ведьмак наверняка был в курсе, как в доме на другом конце села скребется в подгнившей доске жук-короед. — Может, подождать ночи, раз оно охотится днем? — неуверенно спросил Лютик, и Геральт покачал головой с тщательно стянутыми шнурком волосами. — Шептуны охотятся как раз поздним вечером и ночью. Сейчас он слаб и не может дотянуться даже до спящих, поэтому приманивает всех, кто оказывается близко, и неважно, какое время дня. — Геральт замолчал, наклонил голову в другую сторону, и лицо его сделалось хищным и жестким. — Учуял нас. Зовет. Не слышишь? — спросил он. Солтыс испуганно вскинул голову, шаря по груди рукой, верно, в поисках какого-то амулета. Кузнец и пара крепких парней, которых тот прихватил с собой, недоуменно заозирались. Лютик прислушался. Поначалу даже его музыкальный слух не улавливал ничего, кроме шелеста травы, гудения насекомых и неумолчной переклички птиц в ветвях. А потом он различил это — тихий, на самой грани слышимости шепоток, который то будто жаловался на что-то, призывая прийти, утешить, помочь, то сам манил, суля утешение и радость. Когда на его предплечье сомкнулась сильная рука, Лютик дернулся так, что еле устоял на ногах. — Слышишь, — констатировал удерживающий его Геральт, и только тогда бард осознал, что стоит уже не на краю овражка, а шагах в трех ниже по склону. Его прошибла дрожь, на спине, несмотря на жару, выступил холодный пот. Лютик торопливо выбрался наверх. Подмастерья кузнеца и солтыс смотрели на него широко раскрытыми глазами. Кузнец — мужчина средних лет размерами поменьше Геральта — с мрачным задором поигрывал неподъемным с виду молотом. — Ну, давайте пойдем поздороваемся, — мрачно, без усмешки, сказал ведьмак. Вниз спустились гуськом. Зовущий шепоток не утихал — Лютик продолжал слышать его, и когда настырный зов начинал заглушать другие звуки, то и дело встряхивал головой. — Не подходите ближе, — предупредил Геральт, чуть склонив голову и выходя немного вперед — дно овражка было довольно ровным. — Как ты будешь… — запоздало спохватился Лютик, но ведьмак уже не глядел на них, целиком сосредоточившись на предстоящей работе. Геральт вынул из ножен за спиной меч, повел головой из стороны в сторону и, вытянув вперед свободную руку, сложил пальцы в знак Аард. По овражку шарахнуло сбивающим с ног потоком силы. Трава до самого проема штольни полегла, с кустов полетела листва и, испуганно галдя, поднялись в воздух птицы. Геральт прислушивался, пока все не стихло, и Лютик понял, что он делает — ориентируется. И действительно, через мгновение ведьмак уже зашагал к штольне — уверенно и ни разу не споткнувшись. Оказавшись возле входа, он коснулся рукой деревянных опор, прислушался. Солнце последний раз вспыхнуло на серебряных шипах кожаного доспеха, и он исчез в темном зеве тоннеля. Изнутри вылетело облачко пыли, когда он снова ударил Аардом, и все стихло. Лютик, то и дело поглядывая на солнце, мерил пятачок ярдах в десяти перед штольней беспокойными шагами. Ему казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как Геральт скрылся внутри, но головой он понимал, что, скорее всего, не больше получаса. Изнутри не доносилось ни звука, и в овраге давно уже снова чирикали птицы и крупные пчелы хаотичным хороводом кружили над венчиками цветов. Стих даже призывный шепоток, так напугавший Лютика ранее. Может быть, Геральт уже одолел тварь, а может, та сосредоточила все усилия на ведьмаке, игнорируя остальных. О третьем варианте бард не хотел даже думать. Кузнец с подмастерьями стояли рядом серьезные, но не особо напуганные, солтыс, обмахиваясь лопухом, безуспешно пытался скрыться от солнца в зыбкой тени зарослей гледичии. Звук — высокий, пронзительный вопль — разорвал царившую в овражке дремотную тишину так внезапно и так больно резанул по барабанным перепонкам, мгновенно набрав запредельную высоту, что Лютик вскрикнул, зажимая уши руками, а остальные торопливо пригнулись, озираясь. Вопль звенел несколько мгновений, показавшихся Лютику вечностью, истончился и, лопнув, будто мыльный пузырь, исчез. Лютик отнял ладони от ушей, на левой было несколько капель крови, но он даже не обратил внимания, бросившись к отверстию штольни. — Милсдарь Лютик! — воскликнули у него за спиной сразу несколько голосов. Кузнец, нагнав его в три шага, крепко схватил за руку. — Пустите! — Лютик безуспешно рванулся. — Ему может понадобиться помощь! — Так милсдарь ведьмак ждать велели, — прогудел кузнец, правда, с некоторым сомнением в голосе. — Пусти! — Лютик снова рванулся, отчаянно крича: — Геральт? Геральт! Бард смутно сознавал, что солтыс что-то говорит ему, увещевая, но все его внимание было сосредоточено сейчас на темном провале штольни, казавшимся сгустком мрака на фоне ярко освещенной солнцем зелени. — Гер… — Лютик осекся. Тьма шевельнулась, тусклыми звездами блеснули шипы на кожаном доспехе, и в следующий миг Геральт вышел на свет и повел головой, словно не зная, на какой из зовущих его голосов отзываться. Меж бровей его залегла глубокая складка. Лютика наконец отпустили, и он подлетел к ведьмаку, на бегу обшаривая того взглядом в поисках ран и крови. От ведьмака пахло землей, сыростью и еле уловимым запашком чего-то гниющего. — Гер… — Геральт, хотя на лице его промелькнуло облегчение, жестом остановил барда на полуслове. — Погоди. Сначала, — он повернул голову в сторону солтыса и остальных. — Там осталось тело, балахон. Надо все сжечь и потом пепел в воду. Проточную. И быстрее. Лютик оглянулся, но солтыс был уже рядом и быстро что-то говорил кузнецу. — Геральт! — Лютик наконец поймал его предплечья и нахмурился, ощутив, как шатает ведьмака. — Геральт?! Ведьмак улыбнулся. — Ну чего «Геральт», — пробормотал он заплетающимся языком. — Здесь я… Его снова качнуло, и только теперь Лютик разглядел надорванный снизу вверх подол куртки и стремительно пропитывающую штанину кровь. — Лекаря, — выдавил Лютик мгновенно пересохшим от страха языком и крикнул во все горло: — Лекаря, ну! — Прости, — прошептал Геральт, с лица которого улыбка стекла вместе с последними красками. — Я… прости… Голова его запрокинулась, словно он уже не мог держать ее ровно, невидящие золотые глаза съехались к переносице, и ведьмак тяжело осел наземь. Дорогу до дома солтыса — «Ко мне, людишки, в мою хату несите, тут ближей всего. Да осторожнее, курва мать!» — Лютик помнил смутно, потому что занят был в основном тем, что поддерживал голову ведьмака и все повторял: — Не закрывай глаза, Геральт, слышишь? Оставайся со мной. Я здесь, оставайся со мной. Он не был уверен, что ведьмак понимает, но по крайней мере тот послушно взмахивал ресницами и таращился в небо слепыми глазами. Просторная усадьба встретила их вскриками перепуганных женщин и неуемным любопытством галдящих босоногих детей, на которых Лютик едва ли обратил внимание, потому что Геральт вдруг дернулся в руках несущих его людей, запрокинул голову, словно ища его взглядом, одними губами прошептал: «Прости» — и обмяк. Возможно, Лютик закричал. Он не помнил. Собственно, следующее, что Лютик помнил более или менее внятно: маленькую комнату с побеленными стенами, выходящим в незнакомый двор окошком и кроватью, да стоящего на ее пороге сухонького седого как лунь старичка с пронзительно ясными голубыми глазами. На старичке была хламида, пояс которой оттягивали многочисленные мешочки и связки трав. В руках он держал чугунок, доверху забитый склянками и холстиной, который уже через секунду перекочевал в руки Лютика. — Помогать будешь, — сказал старичок и, полуобернувшись в сторону двери, за которой маячили встревоженные физиономии солтыса с семейством, гаркнул совсем даже не старческим голосом: — Любляна! Кому сказал — неси горячей воды, женщина, да побольше! Геральт лежал здесь же, на застеленной лоскутными одеялами невысокой кровати. Он дышал. По-ведьмачьи медленно, но дышал. Дальнейшее слилось для Лютика в глухую серую пелену, которую время от времени прорезали ослепительно яркие вспышки болезненного острого осознания реальности. Он помнил перепуганное лицо солтыса Любена, когда, схватив того за грудки, очень тихо и, должно быть, очень страшно велел немедленно отправить кого-нибудь в Устецк за чародеем. «За любые деньги, — процедил Лютик. — Любые. Я же не задаром тридцать лет работал на реданскую разведку». Когда с Геральта срезали доспех и рубаху, весь правый бок ведьмака, от подмышки до бедра, был ярко-алым. Старичок поджал губы. Геральт, когда рану начали обмывать горячей водой, дернулся, открыл глаза и снова потерял сознание. Когда красное наконец скрылось под белизной повязок и Лютик с целителем поглядели друг на друга поверх бесчувственного ведьмака, за маленьким окошком уже сгустились вечерние тени. Старичок вздохнул, вытирая морщинистые руки, которые только что ловко смазывали, сшивали, промокали разодранные мышцы и кожу. Сейчас он выглядел на все свои года и даже чуть больше. — Теперь будем ждать, — сказал он Лютику. Бард кивнул. Ему было не привыкать. Ночь тянулась бесконечно. Старичок дремал на специально принесенном кресле-качалке, впрочем, просыпаясь каждый час, чтобы проверить повязки и влить в Геральта содержимое очередной из многочисленных склянок. Лютик спать не мог, так что просто сидел на краю кровати, накрыв руку Геральта своей и считая бившийся у него под пальцами пульс. Раз… два. Раз… два. Под утро еле теплая рука Геральта в его ладонях стала горячей. На белом проступили желтые пятна гноя и сукровицы. В комнате опять терпко запахло травами, и пар от тазов с горячей водой колыхался над кроватью зыбким покрывалом. Между ударами пульса — считал Лютик — проходило больше двенадцати секунд. Солтыс маячил за дверьми, но внутрь не совался. Домочадцев нигде не было видно, хотя за окном иногда мелькали светловолосые макушки. Геральт дышал. Дышал. Дышал. В дверях кто-то с грохотом уронил жестяной поднос, и Лютик бросил через плечо короткий взгляд. На пороге, зажимая себе рот рукой, застыла Марта. По щекам ее безостановочно катились слезы, вот только смотрела она почему-то на Лютика, а не бледного осунувшегося ведьмака. Лютик отвернулся к Геральту. Тот уже был не такой горячий. И перестал потеть. Лютик слышал, как выбежала Марта. Старичок, кряхтя, подобрал тарелку с лепешками и пристроил ее на подоконнике возле Лютика. Зря. Он не мог есть. За окном опять было темно. За окном было темно. Лютик был не очень уверен — все еще или опять. Но вот остановившуюся на пороге величавую рыжеволосую женщину в строгом темно-синем платье и с таким же холодным синим взглядом он видел совершенно точно. Она быстрым цепким взглядом окинула Лютика, сонно моргающего — он только прикорнул — старичка целителя, арсенал мазей, склянок и разорванные на повязки холстины в ногах кровати и потом смотрела только на ведьмака. Воздух под застывшими над раной руками чародейки гудел. Рука Геральта вновь была еле теплой. Лютик боялся считать, сколько проходило между ударами его сердца. Много, слишком много. Ощутив внезапный приказ, Лютик поднял глаза. Чародейка смотрела на него внимательными синими глазами, меж бровей ее залегла напряженная складка, отчего-то показавшаяся Лютику смутно знакомой. Из носа шла кровь, но она, похоже, не замечала. — Ты же такой болтун, — сказала она, чуть склонив голову и размазывая кровь по губам. — Что ж замолчал? Говори с ним. Лютик говорил. Звал, просил, пересказывал старые песни и обещал новые. Он не помнил из сказанного ни слова, кроме: «Останься со мной, только оставайся со мной». И еще почему-то: «Давай бросим это все ненадолго. Мы могли бы поехать к морю». Иногда Лютик чувствовал на себе холодный взгляд чародейки. В маленькой комнате было трудно дышать, столько клубилось здесь магии. За окном было светло. Геральт дышал. Пальцы его были теплыми. Чародейка держала его за другую руку. Почувствовав взгляд Лютика, она подняла глаза и мельком улыбнулась тонкими губами. — Теперь все будет хорошо. Лютик зажмурился, глаза пекло, на губах стало солоно. — Бард, — сказала чародейка странно другим голосом, и когда он открыл глаза, резко и властно добавила: — Спи. Стало темно и мягко, и Геральт рядом дышал. Сквозь глухую серую пелену до Лютика смутно доносились голоса. — Висенна, — очень странным голосом сказал Геральт. Сердце Лютика трепыхнулось от радости, он хотел поднять голову, взглянуть на него, но он устал. Так устал. — Я могу сделать это для тебя, — тихо сказала чародейка. — Разреши мне это сделать. — Нет. Она тоже хотела, но это бы убило ее. Оно того не стоит. Йеннифер, понял Лютик, он говорит о Йеннифер, и это имя старой глухой болью отозвалось в груди. — Я старше и сильнее ее, — сказала чародейка. — Я знаю. Все еще нет, — ответил ведьмак. — Я… — голос ее вдруг дрогнул. — Я должна… — Никто никому ничего не должен, Висенна. Больше нет. Я сделал все, что мог, для предназначения, и теперь я хочу вот это… Они замолчали. Лютику стало интересно, чего именно хочет Геральт, он попробовал пошевелиться, но вновь ставший бесстрастным голос чародейки приказал: — Спи! Было светло. За окном во дворе галдели дети. Лютик поднял тяжелую со сна голову, посмотрел на руку Геральта, которую по-прежнему держал в ладонях. Она была теплой, Геральт спал. Лютик повел затекшей шеей, сдул со лба что-то белое — наверное, перо из подушки — поморщился, поднял взгляд и замер, наткнувшись на пристальный взгляд синих глаз. Откуда-то знакомая Лютику складка меж бровей чародейки разгладилась. На спокойном лице не было ни следа крови. Она вздохнула. — Конечно, вот так вот вы больше подходите друг другу, но, — она поднялась, шурша платьем, — он расстроится, когда узнает. Чародейка обошла кровать, остановилась перед Лютиком и, запустив пальцы в его волосы, легким движением провела от висков и лба к затылку. Лютик ощутил смутное покалывание, как бывает иногда перед грозой, когда воздух насыщен энергией, и она отступила, опуская руки. — Ну вот, так лучше. Патентованное средство, гарантированный результат. Она бросила долгий взгляд на спящего ведьмака и вышла за дверь. Лютик отчего-то был уверен, что она не вернется. Затекшее от сна в неудобной позе тело ныло и протестовало, но Лютик все равно встал и перебрался на кровать под бок к Геральту. Ведьмак во сне нахмурился, шевельнул рукой, и Лютик снова сжал ее в ладонях. Геральт выдохнул, повернул голову к Лютику и затих. Через минуту оба крепко спали.

-///-

Первое что Лютик увидел, открыв глаза, был мягкий незрячий взгляд золотых глаз Геральта. Ведьмак расслабленно улыбался, его пальцы скользили вверх-вниз по плечу Лютика. — Геральт, — вздохнул бард, утыкаясь лбом в крепкое плечо ведьмака, чтобы тот мог почувствовать его улыбку. — Мне такой жуткий сон приснился. — Прости, — почему-то сказал Геральт, крепче прижимая его к себе и целуя в потные вихры на лбу, переносицу и потом в губы. — Прости. — Геральт? — недоуменно нахмурился Лютик, поднял голову, гадая, что происходит, и только теперь увидел повязку — сухую и белую — на боку ведьмака, и низкий потолок маленькой комнаты с белеными стенами, и все случившееся разом обрушилось на него. — Я здесь, — сказал ведьмак, крепко удерживая его за плечи. — Здесь. Они лежали обнявшись и позволяли минутам одна за другой скользить мимо них, не задевая. Солнце заглядывало в маленькое окошко, и в его лучах крошечные пылинки вспыхивали золотыми искрами. Внутри у Лютика засело и больно кололось смутное воспоминание об услышанном в полусне разговоре. Он не хотел его помнить, но помнил, не хотел делать того, что собирался, но все-таки сделал. — Если ты хочешь быть с ней, я… — слова ощущались на языке как дым и пепел, и не закончил он только потому, что Геральт повернул его лицо к себе за подбородок. Он был еще бледноват, под глазами залегли тени, но выражение лица было мягким и любящим. — Что-то кончилось, Лютик. С ней. И что-то начинается. С тобой. — Он улыбнулся и прижался лбом ко лбу барда. Несколько минут они лежали тихо, а потом ведьмак неуверенно спросил: — Мне приснилось, или ты хотел, чтобы мы отправились к морю?