Прочесть

      У него красивые руки. Такие руки редко у кого бывают — длинные пальцы, белая нежная полупрозрачная кожа, синева вен, проступающие сухожилия, тонкие запястья, округлые розовые ногти. Он касался её лица, проводил костяшками пальцев по обескровленным щекам, опускал подушечку большого пальца на нижнюю губу и улыбался ей нежно и счастливо.       — Моя девочка сегодня устала? — спрашивал он вкрадчиво, притягивая её к груди.       Казалось, две фарфоровые чудные куклы танцуют, обнявшись под лунным светом. Она неживая и он неживой.       Ему отвечал немой пустой мертвенный взгляд. Он находил в её движениях особую остроту. В оттенке её тёплых карих глаз — солнечный свет, которого давно не видел.       — Нет, любимый, — искривлённый в вымученной улыбке рот, — я не устала.       Он наматывал её тяжёлые локоны на пальцы, целовал её аккуратное маленькое ушко и вдыхал запах полной грудью.       — Красавица, — тянул он сладко, забираясь холодными пальцами под кружева и ленты, — тогда давай поиграем.       — Во что мы поиграем, любимый? — её голос дрожал отнюдь не от сладкого предвкушения.       — В нашу любимую игру, — голубая лента была развязана, а упругая грудь обнажена одним лёгким движением, — «Правда или действие?». Ты начинаешь.       — Действие. Поцелуй меня, любимый.       У него были прекрасные губы — мягкие, нежные и требовательные. Когда он целовал её, тело изгибалось ему навстречу, предвкушая всё новые и новые ласки. Он её дразнил. Дразнил так, что ноги подкашивались, а в голове билось только одно «Господи, как же сильно я его люблю. Сильнее любить невозможно».

***

      Он протягивал ей свою прекрасную руку, она вкладывала в его ладонь свою крошечную и сжимала так крепко, как только могла.       — Ты хороший, — говорила она, мягко улыбаясь. — Ты самый лучший, — добавляла, мило смущаясь и пряча от него глаза.       — И ты самая лучшая хорошая девочка.       Он дарил ей срезанные им цветы в зимнем саду, целовал её у дверей своего кабинета в обсыпанный милыми веснушками кончик носа, поправлял ленты в её волосах. Жену он выбирал тщательно, ещё лучше воспитывал с четырнадцати лет. Она уже ничего не помнила о своём прошлом и любила его так, как смертные только мечтают.       — Любимый, — она обвила руками его шею, прильнула к нему всем телом, встала на цыпочки, а он наклонился, преодолевая их разницу в росте.       Нежный поцелуй был похож на весенний тёплый ветерок, срывающий яблоневый цвет.       — Не скучай без меня, — он погладил её по голове.       — Я испеку лимонный пирог, — она сжала его пальцы, поднесла его руку к губам и поцеловала внутреннюю сторону ладони, — и соберу васильки. Они красивые и, когда я их вижу, всегда думаю о тебе.       — Почему?       — Они такие же прекрасные, как и ты, любимый.

***

      — Что это? — он раздражается, заходя в спальню, всю покрытую цветами.       — Тебе не нравится? — её голос дрожит, а движения скованы страхом.       Он сжимает в руке Бузинную палочку и сдерживается недолго, прежде чем поджечь все цветы и стереть их до тла.       — Почему тебе нравятся васильки? — спрашивает он, медленно подходя к ней.       Огонь охватывает постель, она закрывает лицо руками.       — Они такого же цвета, как и твои глаза, — ей в спину упирается подоконник.       — Посмотри на меня, — он требует, сжимая кисть её руки в своей. — Открой глаза и посмотри на меня, Гермиона.       Его глаза не голубые.       — Как же так? — она жмурится, а кровать трещит, отравляя воздух сизым дымом. — Я была уверена, что…       Он открывает окно и выбрасывает её во двор. Какая жалость, что он не истребил из её головы всё ещё тот образ.

***

      Он склоняется над её постелью. Чёрные кудри, в которые она запускает пальцы, ощущая шёлк локонов, нежно ласкающих кожу. Длинные тёмные ресницы отбрасывают на щёки тени от пламени свечей.       — Ты пришла в себя, — он целует её руки и устало выпрямляется на кресле. — Любимая, ты меня так напугала. Зачем ты подожгла кровать и выпрыгнула в окно?       — Я… — она качает головой, — не помню. Ничего не помню.       Он протягивает ей флакон со снадобьем, помогает ей сесть на кровати, целует в висок, когда она выпивает его до дна.       — Когда-нибудь ты вспомнишь, — он целует её в щёку, — а пока поспи.       — Любимый, — она тянет к нему руку, но тут же обмякает, проваливаясь в небытие.

***

      В её комнате много-много алых роз. Букетами заставлено всё, а когда она встаёт с постели, обнаруживает, что и платье для неё приготовили кроваво-красное. Она такие не носила никогда. Хрупкое девичье тело выглядит в нём нелепо из-за своей подростковой остроты.       Она выходит из комнаты, прикрывая глубокий вырез ладонями, направляется в его кабинет.       Он сидит за столом, будто ожидая, когда же она к нему войдёт. В его глазах алый хищный блеск. Он не прячет своего оскала за нежностью.       — Красивое платье, — говорит он, вставая из-за стола и держа в руках большую бархатную коробочку. — Убери руки.       Он застёгивает цепочку, а почти там, где заканчивается вырез, мерцает рубиновая подвеска на платиновой цепочке.       — Теперь ты не красивая девочка, — он проводит по её обнажённым плечам, — а красивая женщина, — и впивается в её шею грубым поцелуем, оставляя алый след. — Я долго этого ждал, любимая. И вот, наконец-то, ты достигла совершеннолетия, — его пальцы всё такие же прекрасные, сейчас необычайно грубы. — Произнеси моё имя, и я прекращу.       Платье падает лоскутом к их ногам.       — Имя? — она вздрагивает, когда он одним движением разрывает на ней трусики.       — Имя.       Она качает головой, когда он проводит по внутренней стороне бедра костяшками пальцев, и сводит ноги таки крепко вместе, как только может.       — Любимый, — она хватается руками за голову, — любимый, не надо, — срывает голос.       — Любимый — это не имя, поэтому я не перестану. Тебе же нравится, не надо упираться, моя девочка.       — Лю… Га… Н-нет.       — А как зовут тебя?       — Ге…       — Правильно.       — Гермион-на.       — Молодец, а как же тогда зовут меня? Какое имя у твоего любимого? — он кусает её за ягодицу, гладит руками колени.       — Т-т… — она задыхается. — Т-то-ом.       — Правильно, меня зовут Том, а тебя, моя красавица, Гермиона. У меня никогда не было голубых глаз, и я ненавижу, когда ты не слушаешься меня, а ещё, любимая, — он снимает с себя рубашку и отдаёт её ей, — тебе ещё нет восемнадцати. Больше никогда не надевай такие платья, если только я сам не принесу тебе их. Ты меня поняла?       — Да.       — Умница, — он целует её в лоб и щёлкает по носу. — Я нестрашный. Я всё ещё хороший. Я только помог тебе вспомнить очень важные вещи — наши с тобой имена. Человек не может быть без имени, Гермиона, — Том стирает с её лица слёзы. — Ну-ка позови меня по имени.       — Том.       — Гермиона, — он целует её руки. — А теперь иди, готовься к занятиям по чарам. Я скоро приду проверять твою домашнюю работу.       — Да, любимый.

***

      Она переворачивается на постели, утыкается носом в его спину, обнимает его в полусне, прижимаясь к нему очень плотно. Том гладит её по рукам, пока Гермиона не открывает глаза, тихо-тихо зевая.       — Мне снился страшный сон, — она поднимается к нему чуть повыше, целует в затылок, — любимый.       — Правда? — он поворачивается к ней лицом и обнимает крепко-крепко. — И что же тебе снилось, любимая?       — Ты был чудовищем, — со смешком говорит она, рисуя на его груди кружки.       — Как в сказке? Или ещё хуже? — он покрывает её лицо поцелуями.       — Ты стёр мою память, создал много новых воспоминаний, привязал меня к себе крепко-накрепко, а потом узнал, что я забыла твоё имя и сильно разозлился. А когда мне едва исполнилось пятнадцать, ты меня чуть не изнасиловал. И, да, я выжила. А ещё ты…       — Что?       — Ну… — она облизывает губы, — стал моим мужем, а я тебя полюбила.       — Потому что я красавчик или правитель мира?       — А обязательно выбирать?       — Ну я даже не знаю, — он придавливает её к постели и упирается вставшим членом ей в живот, — мне кажется, это равноценно.       Гермиона смеётся, а Том смотрит на неё с прищуром.       — Любимый, — она обвивает его шею руками и жадно целует в губы.