Щенячий восторг

Пока из ран бежит красное — всё хорошо. Это не гной, а свежая кровь. Спасти можно. Спасти, разумеется, самого себя. Торфинн не намерен вытаскивать с того света кого-то другого. Торфинн не надеется на кого-то другого. Он одновременно и пациент, и доктор, только это уже не детские забавушки с пластиковым стетоскопом и горой плюшевых кукол. Это поле брани — хотя бы потому, что из глотки Торфинна на беспрырывном самоповторе доносится «блядскаясукапиздец». Звук на минимум. Не привлекать внимания. Не привлекать. — Дай посмотрю. — Убери свои грязные руки. Торфинн выключает материловку и начинает рычать на чисто звериной микрочастоте. Рычание выбивается рывками. Перемежается с кашлем. Он простыл ко всему вдовесок. Ко всему вдовесок к нему лезет Аскеладд. Фу, блядь. Фу, нахуй. Уходи. Проваливай. Руки у Аскеладда в крови чужой по локоть — в крови сотен и сотен, и где-то посреди этих сотен и сотен мог найтись кто-то спидозный, а Торфинн не жаждет заражения. У Аскеладда грязные руки. Антисептик тут не поможет. Ничего здесь не поможет. Только Торфинн — сам себе. Опять же. — Я просто посмотрю. Боишься? — Хуишься. — Торфинн. — Хуёрфинн. — Так. «Хуяк» он сказать уже не успевает, потому что Аскеладд таки поднимается. Даже взглядом не прикасается. Ура Победа. Раны всё ещё болят и истекают — хорошо, что красным. Хорошо. Торфинн отрезает от футболки айрон мэйден шмат и перевязывает — как умеет, если честно, а умеет он херово — его неебические познания в медицине заканчиваются на том, что салицилка лечит от всего. А это его первое серьёзное рубилово, на котором он получил первые серьёзные пиздюля. — Ты её ампутировать собрался? Зачем настолько туго? — Тебе-то какое дело, Плешивый, я думал, что ты съебался. Аскеладд жмёт плечами. Торфинн хочет ударить самого себя за то, что смотрит на него. — Мне-то никакого, но… — Два его пальца проходятся по его же артерии. Торфинн сглатывает и опять хочет въебать себе по скуле с разворота. Не смотри, тупица. Не смотри на это чудовище. — Тебе-то, с одной рукой, меня убивать сложнее будет. Подумай над этим. — Ладно! — Торфинн знает, что повёлся, как тупая малолетка на крепкий коктельчик и крепкий хуй. По сути, он и есть тупая малолетка. Легче от осознания не становится, Торфинн цыкает, машет головой, и вытягивает руку. — Сделай всё, как надо. Аскеладд чему-то улыбается. Идиот. Будто это какой-то куш — пиздюку раны латать. Торфинн жмурится. Ему всё ещё мерзко и непонятно, и от прикосновений он подрагивает, глотает комок соматической тошноты. Это необходимость. Руки у Аскеладда грязные, конечно, что пиздец — но только Торфинн эту грязь видит, видит на его коже ошмётки чужих жизней и кляксы чужих слёз. Торфинн стискивает зубы и отводит взгляд. Мерзко и непонятно. Мерзко и непонятно. Мерзко. Ампутировать руку, которой касался Аскеладд, уже не кажется херовой идеей. Можно было бы вставить протез или научиться справляться с одной рукой, на совсем уже крайняк. Отсутствие руки — проблема решаемая. Но эти ебаные прикосновения с неё уже не смыть. Торфинн теперь тоже. Грязный. Сука. — Подростковый максимализм, — говорит Аскеладд. — я не сделал ничего страшного. Он встаёт и — аллилуйя — уходит. По-настоящему на этот раз. Торфинн сидит на земле и снова меняет точку, которую можно взглядом посверлить — смотрит на руку. Подсохшая кровь выглядит почти чёрной из-за херового света, но Торфинн винит в этом Аскеладда. Тот ведь сам по себе — зараза, язва, блядь, на теле человечества, хлеще гепатита и сифилиса. Торфинна вот заразил.