Щенячий восторг

Когда тебе плохо, ты думаешь ни о ком, ты думаешь «поскорее бы это прошло». Ты не думаешь, что где-то там голодают дети, ты не думаешь, что у кого-то там рак, наоборот, сжирает до последней крошки опустошённых хрупких костей, ты думаешь «давай, вот давай, хорошо, сейчас я немножко поблюю, и потом мне сразу станет легче». Ты идёшь на сделку с собственным телом. По крайней мере, ты пытаешься. Над отсутствием рвотного рефлекса можно очень смешно пошутить и очень громко посмеяться, но не тогда, когда тебе плохо. Ты не думаешь о том, кто шутит и о тех, кто смеётся. Ты думаешь «Боже, Блядь, Хватит», а ещё – что вода очень вкусная. Из под крана. Заебись. Серьёзно – забери у тебя эту керамическую сантехнику, эту раковину и водопровод, плюхни около тебя лужу – ты бы упал и пил. Может, не разбирая вкуса в этой ебучей агонии. Может, в надежде, (слепой, как слепыми становятся твои глаза от фантомных чередующихся белых вспышек и чёрных дымок), что от застоявшейся гнилой воды даже твои отрубленные инстинкты отвращения вдруг клацнут, и зальют всё вокруг кислятиной. Но ты не думаешь так далеко наперёд. Ну естественно. Мозг как-то странно вибрирует. В висках звенит. Язык – как крабовая чипсина. Сухой, жёлто-розовый. Мерзкий. Когда тебе плохо, ты не думаешь «вот бы сдохнуть». Ладно. Изредка. Возможно. Но за такие мысли, дорогой, сам же себя – прямой наводкой по ебалу сковородкой – пиздишь до красных слюней и слетевшей зубной эмали. Ты не можешь умереть. У тебя нет такого права. Тебе плохо. Да. Тебе плохо так, что вот-вот, кажется, засунешь себе руку по локоть в глотку. Постучишь по охуевшему пищеводу. Просунешь дальше. Покопаешься в желудке, потычешь пальцем в селезёнку – в ней же скрывается счастье? Сожмёшь в кулаке, больно сдавишь сердце – оно заслужило, глупое. Ты, естественно, поскребёшь состриженным под мясо – мера предосторожности – ногтем склизкие извилины – они тоже почти как крабовые чипсы, только размоченные и свалянные в тупой и неправильно функционирующий нейроотличный шар – мерзкий и розоватый. Но. Всё это тебе только кажется. Это мимолётное видение. Когда тебе плохо – думаешь ты, чаще всего, односложно. «Пить». «Херово». «Херово». «Херово». По круговой, намотанной, заученной, обсессивно-компульсивной колее едет ебучий паровозик твоего ебучего помутнённого рассудка – и разбивается о собственный хвостовой вагон. И тебе так плохо. Тебе так плохо, что ты превращаешься в животное. Ты не можешь думать о войнах и паралитиках. О митингах и ущемлении прав агендеров. О своей сексуальной ориентации. О том, какую же ты подлянку устроил Ильве, когда отключился на том вписоне, как обдолбанный. Просто тебе большее человеческое, огромное звериное плохо – и всё. И вот тогда, будто бы тебе было мало – ты тычешься лбом об кафель, кончиком носа упираешься прямо в серый стык плитки – на тебя снова со всех сторон надвигаются эти белые вспышки – и в этих белых вспышках ты видишь. О, да. Ты видишь, Торфинн. Будто лик святого, будто одеяния святого – и ты вспоминаешь, почему не можешь сильно-сильно ударить тупой головой по раковине, и отколовшимся куском керамики вспороть себе вены. Ты вспоминаешь о нём. Тебе всё ещё очень хуёво, но ты знаешь, что должен жить. А если должен – то будешь. А если будешь – давай-ка, стисни зубы и верни себе хоть какие-то обрывки да ошмётки связных мыслей, облачи себя обратно в человечность, через пытки, которые устраивают себе самим твоё долбаное глупое тело и твой ёбаный вшивый разум. Когда тебе плохо так, что ты забываешь о том, кто ты есть на самом деле, и о том, что такое «цвет», «звук» и «вкус», ты думаешь о /нём/. И он приходит – будто что-то понял и почувствовал ещё полчаса назад, когда тебя только слегка накрыло и не начало ещё вжимать со всей дури в раскалённое ядро земли. Он открывает дверь в ванную и берёт твоё лицо в свои руки. И если – предательски, как же предательски – твоё глупое тело решит, что сейчас самое время наконец проблеваться – прямо на чужую чёрную водолазку – ты знаешь, что он не рассердится. Ты на себя рассердишься за двоих, он – просто-напросто сделает вид, что ничего не случилось. Он накрывает тебя так же, как боль и паника – только тёплым зимним одеялом. Поит чем-то горьким и выносит, будто ты уже покойник. Но ты не имеешь права умереть – пока он с тобой нянчится. О. Неужели ты об этом думаешь? Тебе плохо, когда ты лежишь на кровати, а у твоих губ держат под наклоном стакан с растолчённой, разведённой, размешанной таблеткой. Тебе плохо, но ты можешь думать – и, через горячую пульсацию, да оглушающий звон заиндивевшего, отупевшего мозга, ты думаешь о нём. И разве это не значит Хоть что-нибудь?