Не может быть!

— А может, не надо? — засомневалась Елена Владимировна. — Надо, Федя, надо, — Анна Николаевна засмеялась и поставила бокал на стол. — Какой чудесный смех! Я никогда раньше не слышала, как вы смеётесь! Совершенно другой человек. — Да?! И какой же? — Такой… такая красивая, — директор почувствовала, как зарделись щеки. «Господи! Что я несу! Что со мной?» — мелькнуло в сознании и исчезло. Кто знает, как отреагировала бы на такие слова трезвая Анна Николаевна. Наверное, застыла бы изваянием, полыхая щеками, а может, убежала бы в ужасе или разразилась гневной тирадой… Нетрезвая же, облизнув кончиком языка губы, подалась вперёд и выдохнула кокетливо: — И что же во мне красивого?! Аня-пионерка в ужасе закрыла глаза и уши, чтобы не видеть и не слышать такого позора. Хотя, если честно, уши она прикрыла неплотно — пионеры очень любопытны. — Всё! — с готовностью отозвалась Елена Владимировна. — И даже веснушки? Аня-отличница открыла уши. Веснушки были её больным местом. — И даже веснушки! — улыбнулась директор. — Анечка! Можно к вам так обращаться? — Конечно! — Лена! Леночка, — попробовала слово на вкус Аня-Мата Хари, — какое чудесное имя! — Неужели вам никто не говорил, что вы красавица? — директор недоверчиво смотрела на покрасневшую Анечку. — Никто. — И даже муж? — Я не замужем. — Не может быть! — отчего-то обрадовалась Елена Владимировна. — У меня где-то были конфеты, — она поспешила к книжным шкафам. — Вот! — победно потрясла коробкой. — Может, присядем на диван? Аня села на самый краешек. — Конфеты, кстати, тоже с коньяком, — директор опять засмеялась. — Угощайтесь, — протянула коробку и плюхнулась на диван. — Анечка, садитесь поудобнее, — похлопала ладонью возле себя. — Так вы совсем никогда не были замужем? — вернулась к столь заинтересовавшей её теме. — Просто даже не верится. Такая красивая женщина и… одна? — полувопросительно посмотрела на Анну Николаевну. Та сделала большой глоток коньяка. Громко выдохнула, словно перед прыжком в воду. — У меня нет мужчины, потому что мне нравятся женщины, — схватив конфету, принялась жевать. Елена Владимировна застыла. — А как вы относитесь к лесбиянкам? — Анна Николаевна решила идти ва-банк. Аня-отличница шлёпнулась в обморок. Аня-Мата Хари и Змий Зелёный плясали сиртаки… — Я… не знаю. Я уже двадцать лет замужем, — директор рассматривала коробку с угощением, — моему сыну девятнадцать. Он учится за границей. Очень, знаете, недешёвое удовольствие, — рассказывала она конфетам, — кручусь как белка в колесе. От мужа проку никакого. Нет, он хороший человек, но все финансовые вопросы на мне. Тюфяк. Хотя я с другим, наверное, и вовсе не смогла бы жить. Никогда ЗА МУЖЕМ не была. Скорее, он за мной, — рассмеялась и подняла глаза. — Вот и директорство это… Я ведь здесь не от большой любви к детям, а на зарплату хорошую позарилась. Да и командовать — это моё. Никогда не боялась ответственности… Жадно выпив содержимое стакана, посмотрела на Анну Николаевну. — Мне иногда кажется, что я и не человек вовсе. Робот… просто робот, которого запрограммировали на определённые действия, — невесело улыбнулась, — и чувствовать мне просто не дано. Но вот сейчас, я не знаю, как выразить это словами… Я — словно и не я вовсе. Понимаете? — Нет, — прошептала та, зачарованно смотря в карие глаза. — Вот и я не понимаю. Я привыкла всё через голову пропускать: анализировать, обобщать… Но это… Со мной такое впервые, — директор принялась теребить пуговицу рубашки. — Мне всё время хочется на вас смотреть и прикасаться, и такое состояние… сердце колотится, как сумасшедшее, но совсем не страшно, а радостно. И я бы никуда от вас не уходила, — пуговица наконец-то оторвалась. — Ой, вот это я волнуюсь! — удивленно констатировала она. — И я, — Анечка протянула руку и, коснувшись лица Елены Владимировны, провела по щеке кончиками пальцев, ощущая теплую бархатистость кожи. Удары сердца отдавались в ушах. Та замерла, закрыв глаза. Потом вдруг повернула голову и поцеловала ладонь, накрыв её своей рукой и едва ощутимо поглаживая запястье. Анечку пробрала дрожь возбуждения. Неимоверно хотелось поцеловать и… Вдруг раздался стук. Дверь приоткрылась и послышался голос: — Можно?