Не может быть!

Елена смотрела на закрывшуюся дверь. — Тянули меня черти за язык с этим воскресником! — укорила себя. Задумчиво оглядела учительскую. Взгляд зацепился за Анин плащ, висящий на стуле. Вдруг захотелось к нему прикоснуться. Подошла. Провела ладонью. Тёплый. Воровато оглядываясь по сторонам, наклонилась, глубоко вдохнула. Туалетная вода с лёгким цветочным и мускусным ароматом. Распрямилась, закрыла глаза. Другой запах как волной окатил: белый мускус, гель жасминовый и крем на коже. Непроизвольно задрожала. Выдохнула, пытаясь вытолкнуть из себя как можно больше воздуха, чтобы избавиться от предательской дрожи. — Да что же со мной творится?! Она непонимающе покачала головой и, взяв ключи от своего кабинета, вышла из учительской. Миновала двери одиннадцатого «А», подавив желание остановиться и послушать. Поспешила к себе. В два часа заседание в районо. Нужно подготовиться. Аня вернулась в учительскую очень недовольная собой. Тема урока была сложная — грамматика. Класс — не из сильных. Ей никак не удавалось сконцентрироваться. Мысли о Елене Владимировне отвлекали и выбивали из колеи. Это злило. — Даже ученики заметили, что ты не в своей тарелке, — сердито сказала Аня-пионерка. — Ученики! Делают замечание учителю! — всё больше распаляясь и переходя на крик. — Да если бы твоя мама, светоч педагогики, увидела бы это! — Аня-отличница понурила голову. — Она бы опять умерла! — Мне кажется, ты преувеличиваешь, — успокаивающим тоном произнесла Аня-Мата Хари. — Это же Рохин! Балагур и разгильдяй. Ему лишь бы урок сорвать. Остальные дети очень даже слушали. — А-а, — безнадёжно махнула рукой Аня-отличница, — неча на зеркало пенять, коли рожа крива, — и добавила гневно: — Кто обещал даже не вспоминать об этой истеричке?! И что? Что?! — спросила она, негодуя, и сразу же ответила на свой вопрос: — Ничего! Где наша гордость и самоуважение?! Ну почему нужно наступать на одни и те же грабли?! — она умолкла, словно ожидая ответа, который так и не прозвучал. — Нам ведь прекрасно дали понять, что о нас думают… — Аня-отличница вдруг застыла с разинутым ртом, осенённая догадкой: — А может… мы мазохисты? — выжидающе уставилась на Аню-Мата Хари. — Ну что ты, — не согласилась та, — помнишь, как Аня резала хлеб и по пальцу попала? Как она, бедняжка, плакала. Нет, — она убеждённо мотнула головой. — Ох, помню… Тошнота накатила, когда кровь увидела. — Аня-отличница зябко повела плечами. — А если мы душевные мазохисты? — она умолкла, словно пробуя слово на вкус, и с жаром принялась объяснять: — Это если тебе душу порезали, а ты ещё хочешь. И чем сильнее порез, тем тебе приятней… — Нет. Тогда бы не было температуры и головной боли. А сколько слёз! — Аня-Мата Хари с сомнением покачала головой. — Мне кажется, что ещё не все точки над «і» расставлены… Звонок на урок заставил Аню отвлечься от этих мыслей. Уже опускались сумерки, когда Елена вышла из здания районо. Села в машину. Мотор не заводила. Чувствовала, что устала. Болела голова. Все эти директивы сверху, ненормальные проценты по успеваемости… просто вынесли мозг. Хотелось есть, в душ и спать. Только не домой! Может прийти Лёшка. После беседы «по душам» он стал ей настолько неприятным, что поразилась — как она с ним столько лет прожила?! Его рассуждения уровня интеллекта ракушки… …Но ведь задели же его слова о счастье! Ему сказала неправду, а перед собой зачем лукавить? Никакая она не счастливая. Несчастная? Наверное, но не особо. Многим хлеба не на что купить. Хотя при чем здесь хлеб! Решила заскочить в магазин за продуктами и ехать на квартиру родителей. После той ночи она там не была. Только вошла — накатило. Здесь Аня положила свою сумочку. Здесь сидела на самом краешке дивана. Потом они танцевали под Фицджеральд. Захотелось опять послушать эту балладу. Включила. Присела на диван. Закрыла глаза. Попыталась воссоздать в деталях, как танцевали. Не удавалось — спешила к поцелую. К тому ощущению радости, невероятно приятного удивления, что так можно чувствовать, когда целуешь. Получилось. Покачивалась в такт музыке, счастливо улыбаясь. Песня закончилась и чувство исчезло. Открыла глаза. Невидящим взором обвела комнату, приходя в себя. До дрожи во всём теле захотелось это ощутить опять. Только не так, сидя на диване, довольствуясь лишь воспоминаниями, — вживую. — Хоть звони Ане… — грустно улыбнулась и пошла на кухню. Включила телевизор, чтобы не думать о ней, пока готовила ужин. Пожевала нехотя — какое-то непонятное волнение напрочь лишило аппетита. Решила расслабиться в ванне. Немного геля на губку. Провела по руке, и вспышкой: она целует Анину шею, проводит языком по коже, ощущает легкую горчинку и аромат жасмина. Закрыла глаза. Вдох-выдох — жалкая попытка успокоиться. В спальню вошла взвинченная. Сбросив полотенце, выключила свет, скользнула под одеяло. Едва обнаженное тело коснулось прохладной простыни, возбуждение захлестнуло. Хрипло застонала. Ткнулась лицом в Анину подушку. Ей казалось, что она чувствует запах такой нежной, бархатистой кожи, которую она ласкала языком, покусывала, целовала. Медленно провела руками вдоль бёдер, поднимаясь к животу, к груди. Перед глазами Аня, целующая её так страстно… пальцы сжимают грудь, касаются сосков, теребят их, опускаются ниже. — Да! — застонала, не в силах сдержаться… Туда! Где уже так горячо и мокро… — Аня! — она непроизвольно закричала, выгибаясь, упираясь затылком в подушку, чувствуя, как все мышцы пульсируют, сжимаются пружинами и… кажется, что тело растекается жидкой ртутью. — С мастурбацией вас, Елена Владимировна, — прошептала она, проваливаясь в сон.