Добрая мать жестоких детей

Здесь иглокожие вестники небес предстали перед доброй матерью, чтобы приветствовать её. В Седых горах никогда не водилось золота, и звёзды не спускались им на могучие плечи. Сокровища водились далеко, по ту сторону холодных морей и беспокойных снов. Но медленно вращающийся под голубым агатовым куполом тройной обруч с древним посланием масляно блестел в робком свете сонных светляков, и мог быть только золотым. Память о великом событии стоит огромных усилий и любых жертв. Кто станет вспоминать о господах теперь, когда они ушли и стали страшной сказкой? Ошейник Анли тоже был из золота, широкий и тяжёлый. Он крепко вмёрз в чёрный лёд, на котором лежала она, созерцая агатовый купол и плывущий под ним, словно благая весть в небесной глубине, золотой монумент пришествию иглокожих господ. Вечность назад красота и мудрость их пленили детей доброй матери. Их ласковые руки облекли бесформенную массу темноты и ярости во множество причудливых и совершенных форм. Их разум указал дорогу злобным отпрыскам великой ночи. Ради возлюбленных господ своих смирили они гнев и приняли золотые оковы с почтением и гордостью. Верили в право звёздных посланников владеть и направлять. Не сомневались в своих чувствах и выборе доброй матери. Вот только мать не выбирала. Она лишь отпустила, и с грустью смотрела вслед, не пытаясь остановить. Сползая в неглубокий сон, Анли морщилась, и осыпался ледяной пылью тончайший иней с её лица. Пол под покровом чёрного льда был разукрашен их самоцветными следами, но самих господ нет уже много лет. Ушли они, кто в глубину морей, кто к звёздам, кто в объятия смерти, и посреди снегов и лютой стужи остались чада доброй матери одни. Нет больше ни руки, ни воли. Нет формы. Нет восхищения и любви, рождённых от слепой веры с безумием. Только память осталась, но лучше бы ушла она первой. О детях доброй матери не складывали страшных сказок. Их поминали лишь в самых грязных ругательствах. Большего не заслужили они, и одиночество – достойное их грехов наказание. А если мало этого, то есть ещё бездонная и беспощадная память. Какое это счастье – забывать. Как счастлив мир, забывший о детях доброй матери, как о кошмарном сне! Черны были слёзы на бледном лице Анли, и холод обращал их в лёд. Одна, одна, и только снежная буря скребётся в стены из светлого оникса, умоляя впустить. Анли впустила бы... да сгинет ветер, стоит ему навстречу шагнуть, умчится с горестным плачем прочь, и снова быть тогда одной. Лежать здесь, утопая в собственных слезах, и слушать тихое гудение благой вести с агатовых небес, и умолять давно почивших и ушедших вернуться. Ошейник не пускал пошевелиться. И не только он: золотых цепей Анли носила сотни и сотни. Одни были тонки как волос, другие – в палец толщиной, а третьи широкими полосами обнимали ей бёдра и талию. Красивые и дорогие безделушки, на бледном хитине и белой коже они казались живыми. Когда-то, украшая себя диковинным металлом, гордились дети доброй матери. Затем в красоте этой разглядели оковы и, возмутившись, украли слова и голос возлюбленных иглокожих господ, чтобы шептать друг другу их тайны, и обращать бесплотный мрак в могучие тела, а пустую злобу – в смертельное оружие. Пронзил свет прозрения великую ночь, и напиталась она кровью господ, отступив за горы, а дети её впервые познали страх и одиночество. Взмолились тогда к звёздам они, но было поздно, и отворачивались от их слёз далёкие небеса, вернуться же в материнское лоно бессилен всякий, кто увидел свет. Так пал и разбился мир, и вскоре опустел. Теперь он тих и неподвижен, лишь иногда вздыхает бурями, напоминая: жив ещё, из последних сил, но держится. Зачем он это делает? «Ради тебя?» − шепнул из недр упрямой памяти голос, что никогда не произносил таких слов. Его хозяин произнёс единственное слово... так почему же Анли помнит другие? Сама себя обманывает. Тянется к огню, чувствуя вместо тепла ледяное дыхание. Выдумывает спасение себе. Лекарство от отчаяния. И верит по наивности, что мир ещё стоит лишь для неё, чтобы она хотя бы попыталась всё исправить... может ли найтись что-то глупее? Многие говорили Анли, что она красива. Бела как снег, стройна как пика, стремительна и изящна, будто игла в руках у доброй матери. Чернее самой тёмной ночи глаза её, и талия тонка, как у ледяной осы. Ложится лунный свет покорно ей на плечи, и ни единого изъяна нет на грудном панцире её. Страдальчески улыбнулась Анли до чёрной крови искусанными губами. Когда-то горевала она, что не похожа на сестёр. Что не годится она ни в ткачихи, ни в охотницы, и удел её – игла и лезвие. Что худа, как распоследний пустоцвет, что слаба и никак не может насытиться, что пара рук у неё не развита, а шёлковых желёз – всего-то две, да и от тех толку чуть. Сколько слёз было украдкой пролито. Сколько восторженных слов ранило больнее серых мечей, притворяясь насмешками... ах, счастливые времена, когда мир был полон и не молчал угрюмо, отвернувшись к полуночи. Теперь она может всё исправить. Теперь может стать такой, как хотела... но зачем? Она одна, и только ветер воет за стенами забытого храма во славу схождения небесных странников, готовый броситься наутёк. Кто увидит её, кто не сбежит с криками прочь, кто, кто... Они не убегут. Те, что за бурей, останутся. Они ещё должны быть там. За снегом и ветром, за ониксовыми стенами чудились Анли их голоса. Она их помнит, значит не исчезли они ещё. Прячутся, греются у светлых камней, а может быть, все собрались в ажурных соляных чертогах над тёплым источником. Они живут, радуются и горюют, трудятся и видят сны, а кто-то наверняка, заметив отсутствие Анли, ищет... и ни один ещё не знает, что их нет. Мир пуст, и даже призракам в нём не найдётся жалкой тени жизни. Они не знают. Как бы хотела не знать и Анли! У светляков жизнь долгая, а может вечная. Они ленивы и неспешны, засыпают на лету, их так легко поймать и запереть в ледяном фонарике. Но их прикосновение приносит боль, когда, заснув, они спускаются к земле, когда не замечают никого на пути своём. Сначала их тельца нежнее шёлка. Потом их дремлющая жизнь врывается под панцирь и кожу, в плоть и кости, растёт и заполняет собой, рвёт жилы и душит криком. Потом гаснет свет, и наступает темнота. Того из светляков, что, задремав, спустился ей на закоченевшую руку, Анли не забудет. Не сможет повторить, но будет помнить, и свет этого маленького существа однажды снова разгонит темноту... ах, было бы кому путь указать тем светом. Было бы кому. Увязнув в чёрной крови – объятиям льда противиться не стоит, – погас светляк, и вскоре без следа исчез. Ещё одна жизнь. Крохотная, но могучая и яркая. Несущая тепло и свет, что зародился уже, должно быть, в чёрной глубине глаз Анли. Свет. Снова свет, который ссорит и терзает детей доброй матери. Когда же погаснет он... когда же сотрётся из памяти... Снаружи кралась тишина. Устала буря, умаялся ветер. За тишиной, обгоняя друг друга, летели, мчались во всю прыть голоса. Там, где снег под звёздным небом, где Бледный господин взглянул на землю из-за серого полога туч, наперебой звали Анли по имени. Она не слушала. Зачем, если их нет, и эти голоса – всего лишь скорбь её, боль там, где отсекли изъеденную гангреной конечность. О, если бы всё было так просто... но тело Анли было цело, а боль бесстыдно угнездилась в памяти. Поднимись, требовало скованное льдом тело. Поднимись и выйди. Снаружи тебя ждут. Там Даг наверняка уже покинул всех и разгребает снег своей поломанной лопатой. Он жаловался на плохие сны в последнее время. Нужно спросить его, иначе замкнётся и будет снова бродить по их крохотному убежищу неприкаянной тенью, вполголоса разговаривая со своими призраками. Там юная Ава уже наверняка вновь поругалась со старухой Ташей. Они всегда друг друга не любили. Надолго оставлять их нельзя, иначе глупая девчонка убежит и сгинет где-нибудь в горах или руинах великого города, над которым плывёт утлый кораблик полупустой деревни. Там великан Энго, вернувшись в отстроенную только-только кузню, снова меряет громовыми шагами свою огненную яму, жуёт хитин и камень и изрыгает потоки жгучего пара и белого дыма. Нужно отнести ему обед: сам он всё время забывает, что голодать нельзя. Там вечно сонная Диура уже пробирается к устроенному для её лунных зверей тёплому загону. Огромные горбатые твари уже наверняка ревут: светящееся бледно-голубое молоко переполняет их, причиняя боль. А флейту Амалинд и здесь, под агатовым куполом, слышно... торопится в башню света, где её стеклянные рыбки парят над исходящими огненным соком хрустальными колокольчиками. Поднимись и выйди. Нужно проверить, вернулся ли Огден. Он взял с собой Айгу, которой удача в пути не улыбнулась ни разу. Если пропадут оба – беда. Хватит валяться и слёзы лить, может быть, пора уже бежать на поиски, в кишащие озверевшей нечистью и дурными воспоминаниями руины под горой, на которой притаилась деревенька. Болезненно скривившись, рванулась Анли из объятий льда, ранясь его острыми краями. Там, за стенами из оникса – жизнь. Там ждут, там надеются, там нужно трудиться и думать о будущем... почему, почему всё это не существует? Почему нет сил на то, чтобы сотворить нечто столь простое и прекрасное, не опускаясь до обмана и притворства? Неохотно уступил ей лёд. Разжал свою хватку, плеснул мельчайшими осколками, зазвенел, запел заунывную песнь свою. Спасаясь из его безжалостных объятий, потянулась Анли вверх, к парящему в небесной синеве агатового купола посланию. Загудело в ответ тройное кольцо из тяжёлого золота, качнулось, будто упасть решило... и, схваченная силой, что приводила в движение древний монумент, освободилась Анли. Словно невидимой рукой подхватило её и вздёрнуло над чёрным льдом, над полом в самоцветных следах, туда, где далеко и до земли, и до небес. Доверясь силе, для которой не знала слов, ломко изогнулась в воздухе Анли. Потянулась вверх, к синеве и блеску, навстречу призракам иглокожих господ. Поверила вдруг, что нагонит их среди звёзд, где затерялись они. Но свет укрыла тень, и больше не слепило золото глаз Анли. Смотрело на неё сквозь прорези плывущей по воздуху маски. Бледный лик, иссечённый ритуальными шрамами, с лунной ладьёй над пустыми глазницами, смотрел на неё манящим сиянием памяти о господах. Насмехался над Анли. Как делал это прежде тот, кто укрывался этой личиной. Больше никто ни смеяться, ни бить, ни пугать её не смел. − Предатель, − с трудом разлепив губы, чувствуя вкус свежей крови, прошептала Анли. – Зачем ушёл? Я не позволяла тебе... В том-то и дело. Тому, кто носил эту маску, её позволение не требовалось. Одному из всех, а значит он – был. Но теперь он ушёл, оставив Анли на растерзание одиночеству. Она бы отправилась на поиски... но хорошо знала, что̀ найдёт. − Забери тебя свет, Аг, − ловя и прижимая к груди маску, простонала Анли. − Уж лучше бы вообще не появлялся. Ведь я сюда за телом матери пришла... зачем мне было знать всё то, что ты открыл? Снаружи скрипели по снегу шаги. Её пришли искать к любимому убежищу. Но Анли было всё равно. Кружась под несуществующий напев, обнимая белую, иссечённую ритуальными шрамами маску, она уже спала. В тех снах, куда уводило изнеможение, всё было по-прежнему, и мчались по сверкающим под взглядом Бледного господина просторам наперегонки с долговязыми тенями четыре резвых беак-карна. Вздымали искристые облака свежего снега в тридцать две ноги, гудели слюдяными крыльями, и знать не знали дремлющие на их спинах седоки, что ждёт их там, где возвышалась когда-то великая страна Наал. В снах Анли всегда могла повернуть назад. В снах она была уверена: впереди ждёт лишь могила похищенной белым владыкой матери. Ни господам, ни беспощадной памяти не было места там, где мчалась она по ледяной пустыне, слыша за спиной поступь беак-карном своих соратников. *** В покой памяти старик Бибо входил крадучись, втягивая в тощие плечи свою длинную тощую шею. Когда пропадала Анли, в деревне никто не задумывался над тем, где искать её прежде всего. Отправляясь в руины, она всегда предупреждала тех, кто оставался. Уходя охотиться – брала подруг, Ошу и Шез, которые сейчас хлопотали у очага. Если исчезла Анли одна и не сказав никому ни слова, следовало искать её здесь. Внутри заметно убыло света. Оставшиеся светляки парили вдоль ониксовых стен, там, где неумело вырезанные на камне многоногие плакальщицы, извиваясь вокруг стройных колонн, в безмолвном вопле разевали чёрные провалы ртов. А меж трёх золотых колец с неведомыми письменами клубился мрак. Огромный сгусток самой тёмной ночи, вытянувшись веретёнцем, медленно вращался вместе с древней памяткой, и крохотные звёзды пронзали его робким зеленоватым светом. До каменного саркофага в центре Бибо шёл уже смелее. Потёки чёрного льда расплескались от разбитой усыпальницы до самых подножий колонн, но поскользнуться старик не опасался. Куда больше пугала его чернота под агатовым куполом. Какие недобрые мысли с кошмарными сновидениями притаились в ней... На чёрном льду лежала треснувшая маска с полумесяцем-лодочкой над прорезями для глаз. Протянув иссохшую руку, Бибо так и не нашёл в себе сил коснуться её. Что ж... думы и сны во мраке таятся одни и те же, с тех самых пор, как закатилось солнце в Чашу Тьмы посреди промёрзших насквозь руин. – Госпожа... – поднимая взгляд к парящим высоко под куполом золотым кольцам и скованному ими мраку, тихо позвал Бибо. – Не уходите. Не бросайте нас. Не забывайте... Ответом ему была тишина. Только благая весть под агатовыми небесами продолжала гудеть, описывая круг за кругом.