Добрая мать жестоких детей

На Бибо можно положиться. Пусть и старик, но глаз у него острый, а память цепкая и долгая. День, когда он выглянул из своего убежища, чтобы увидеть отданных во власть царящей всюду силы четверых пришельцев, долго ещё будет Бибо сниться. Но память о том дне у Анли начиналась раньше. День тот едва успел настать. Как и всегда, ей следовало начать с себя. Снег под ногами беак-карнов был старым. Проломив хрупкий наст, недолго израниться и стать добычей, но кругом не видать ни зверья, ни следов. Бежала впереди многоногих скакунов искристая позёмка, и колкие огни бесчисленных звёзд перемигивались в прорехах грязно-серых облаков над горными вершинами. От дальней дороги осталась малость, вот-вот доберутся всадники до тех мест, что на старых картах значились обжитыми. Что там творилось с той поры, когда разорвали луноликого короля его же подданные, не знал никто. Те, кто отправился узнать, по возвращении молчали. Или прятали глаза и врали. Вернувшихся из десятка ушедших набиралось двое, об остальных же не было ни слуху ни духу. Анли случилось говорить только с одним. Глаза его были беспросветно черны, а голос дрожал, готовый сорваться в крик. Несчастный врал, как и все. Но эту ложь Анли запомнила, уж слишком причудливой была она. Такого слышать ещё не доводилось. Там говорилось о чёрном колодце посреди разрушенного города, о тысяче изломанных мечей, вбитых в камень и лёд вокруг него, и о воспалённом красном светиле на далёком склоне гор. Его свет тревожил душу и обжигал до сокровенных глубин, и глубочайшая из теней не могла укрыть от его разъярённого взгляда. Светила, кроме Бледного господина, в небе не видели с тех пор, как сгинули небесные странники. Все, кого знала Анли, полагали это благом. Странная выдумка. Рахны дом всегда покидали по молодости, дожив же до зрелости, становились тяжелы на подъём. Деревни их сверху напоминали круговую сеть, и каждая из улиц сходилась к центру. Туда, где вырастала к близким небесам башня света. Без неё, прозрачной и лучащейся то нежным, то режущим глаза сиянием, нет жизни в ледяных просторах. Кровью и светом издревле жили рахны. Охотились. Тянули шёлк. Молились. Умирали. Пришёл и ей срок. Не то чтобы была у неё надежда отяжелеть, но дожидаться этого Анли не стала. Данное слово не пускало остаться. Сильнее сочувственных взглядов и вздохов за спиной – бедняжка, не быть ей ни ткачихой, ни охотницей, ни матерью. Задремав в седле, доверившись беак-карну и спутникам, грезила Анли о родных местах и важнейшем дне своей жизни, когда у башни света, преклонив колени, приняла она из рук наставника своё оружие. Тонкий и лёгкий, этот клинок сработали для неё из костей и панциря церака. Маленькую, стремительную и почти невидимую тварь Анли сразила, доказывая своё право называться воином. Далеко в заснеженных просторах закончилось их противостояние. Долгую ночь отстояла Анли на коленях в глубоком снегу, склонившись над углублением, где замерзала в чёрный лёд её кровь. Ждала, когда на запах явится охотник. Молилась, чтобы увидеть его прежде, чем станет поздно. Она увидела. А вот схватиться за клинок из замёрзшей крови опоздала. На волос не дотянулась. Чёрное жало глубоко угнездилось под грудным панцирем охотницы, и ледяная отрава гуляла по дрожащему телу, пока размыкала она хрустальные сочленения вражеской брони, пока упивалась допьяна холодной голубой кровью. Без этого вернуться бы не вышло. Анли вернулась, неся на спине останки поверженного церака. А потом долго и беспокойно спала, блуждая среди снов, пока враг её был разделён на праздничном пиру, а всё, что осталось, отправилось в огненную утробу кузнеца. Последние шаги в заполненной алыми углями яме он сделал в тот момент, когда открыла Анли глаза. И, содрогнувшись напоследок, произвёл на свет покрытый чёрной кровью и едкой желчью меч. Теперь дом далеко, и простёрлись вокруг бесконечные снега. С пронзительным воем преследовал быстроногого беак-карна ветер, хватался за белые меха, в которых утонула наездница. Во сне Анли этот вой преображался в её собственную клятву. В тот день, когда её признали воином, на новорожденном клинке она клялась отправиться на поиски. Достичь повергнутой во прах столицы древней вотчины лунного света. Обойти её, обыскать сверху донизу, но отыскать среди промёрзших руин прах королевы, чтобы отдать ей, как подобает, последний долг. Над клятвой Анли втайне посмеялись все. Все прочили ей не вернуться, вздумай она ту клятву исполнять. Потому и ушла Анли, пока собратья видели сны, и было с ней всего трое спутников. Как в сказке, в которую уже превращалась история настигшей её народ трагедии. Давным-давно луноликий король похитил у рахнов их многоглазую королеву и унёс в свой дворец, где умерла она от горя и отчаяния, произведя на свет его выводок. Напрасно умоляли рахны вернуть её, хотя бы мёртвой. Не взглянул даже на них король. Не пожелал слушать. Промолчал. Тогда-то и прокляли его старейшины, обступив башню света в темнейший час самой долгой ночи. Прокляли короля и его долгие серые тени на узорных крыльях, чьи замаранные чёрными слезами лики многим являлись в кошмарных сновидениях. Пусть самый яркий свет осияет их. Пусть пожрёт их души и разорвёт тела. Пусть не найдёт никто из них дороги до спасительного полога великой ночи. Да будет так, да исполнится. Всё, что знала Анли – так стало, а проклятие её народа тому виной, или луноликий король и других врагов нажил себе с избытком... кому теперь до того есть дело. Его больше нет, как нет и той, кого рахны в родной деревне упрямо, отказываясь видеть очевидное, называли матерью Анли. «Ты – последнее дитя королевы, от последнего из её супругов», − твердили ей. А стоило упомянуть свою нескладность, худобу и слабость, отвечали: она была такой же, сила её в другом. Поверить в то, что легендарная многоглазая королева была такой, как она, Анли решительно не могла. На что королю увечная невеста? Что за потомство может она дать? И если именно его считать последним из супругов многоглазой королевы, люб был он ей или нет, то как же тогда дочь их оказалась там, куда её мать не пустили даже мёртвой? Нет, ей всего лишь грубо льстили, какой бы ни была в том надобность. Так долго пролежать в окаменевшем коконе, чтобы дожить до нынешнего дня с тех почти сказочных времён, не мог никто. Она должна бы уже быть старухой в слоящемся, окостеневшем, наполовину пустом панцире... или не быть вовсе. Не из-за долгого ли ожидания увечной появилась на свет она, Анли? Внезапно оступившись, беак-карн широкой грудью влетел в гребень старого наноса. Остановился, неловко переступая в растревоженном снегу восемью ногами, озираясь. Анли чуяла его напряжение. Что-то нашёл, и это ему не нравится. Хуже того: бежать он не намерен. Собирается драться. С ней на спине. Каково? Но осадить своего скакуна Анли не успела. Стоило выбраться из мехов и принять подобающее наезднице положение, как взгляд наткнулся на причину решимости беак-карна. В мгновение леденящего душу ужаса Анли успела простить его. Он молод и не мог иначе. Так уж сложилось: как и укротители их, насыщаются беак-карны светом и свежей плотью, но нет для них злее врага, чем дикая поросль. Багровые, бледные и сизые проростки качались вокруг них, исходя гноем и прозрачной слизью, хлопая множеством разноцветных глаз и разевая разномастные, но неизменно зубастые пасти. Из слежавшегося снега, подобно юным травам, поднимались всё новые и новые. Их было слишком много для того, чтобы и стадо беак-карнов могло надеяться на лёгкую поживу. Позади вскрикнул кто-то из спутников Анли. Им бы сейчас обойти поросль справа и продолжить путь, надеясь, что до них не дотянутся. А вот самой Анли обходить уже было поздно: не решаясь ещё приблизиться, многочисленные проростки дикой поросли уверенно окружили её. До первого выпада недолго осталось. И он случился. Удар синюшного узловатого стебля пришёлся на спину беак-карна, позади седла. Зверь вскрикнул и присел, а проросток, лопнув, расплескался по блестящему панцирю. Сейчас начнёт искать зазор, чтобы... Сочащиеся ядом и слизью челюсти беак-карна звонко щёлкнули, срезав и утянув в пасть четыре проростка. Уклоняясь от новых ударов, скакун дважды переступил лапами по окрашенному тёмными разводами снегу, схватил и проглотил ещё три стебля. Про всадницу он позабыл, кружа и пожирая то, что мог достать. Не замечая, что нанесённые им раны быстро затягиваются, а там, куда он не смотрит, к нему подбираются всё ближе. Не видя, что на спине уже копошится целая россыпь бледных червей, нащупывающих себе путь к его плоти. Новый выпад пришёл сбоку, в самый край панциря. Ещё один, ярко-красный стебель, лязгая зубами, меж которых выглядывало бешено вращающееся кровавое око, чуть не достал беак-карна между глаз, и тут же был перекушен и съеден. Задняя пара ног опустилась на подползшие слишком близко бледные и тонкие отростки, давя их и разбрасывая брызги и клочья. Плохо дело. Хуже некуда, дальше – только смерть, как только вся эта мерзость до подбрюшья глупого молодого зверя доберётся. Осталось до такого исхода всего ничего. От просвистевшего над головой стебля Анли уклонилась, прильнув к панцирю скакуна. Успела взглянуть дикой поросли в сотню крохотных чёрных глазок, спиралью выступавших по всей длине проростка. И выпрямилась в седле, пропуская новый удар. Тут бы за меч схватиться и рубить... да только что толку, если поперёк спины, поверх толстого мехового покрывала, уже пришёлся ещё один удар, а пара тонких светлых стеблей тянулась схватить за ногу? На всё это не один клинок нужен, а для другой управы – не время. Выход один, и хорошо, если получится заставить беак-карна с этим согласиться. Справа затрубили собратья непокорного скакуна. Не обошли, тоже сражаются, набивая брюха и рискуя быть утянутыми под дикую поросль, чтобы взойти в ней новыми стеблями. Изо всех сил приводя беак-карна к послушанию, вынуждая его присесть на сведённых попарно лапах, Анли едва слышала свой крик. Могла только надеяться, что к её словам прислушаются. Могла только гадать, кричала ли нужные слова: слишком часто случалось говорить совсем не то, что вертелось на языке, и даже не то, что годилось для понимания. А поросль поднялась уже выше всадницы и перестала бить, готовилась сомкнуться, накрыть и утянуть. Анли чувствовала её прикосновения к спине и животу. Что творилось ниже, лучше было не смотреть. Успеть бы до того, как увязнет окончательно зверь и лишится лап. Бессильную среднюю пару рук она, сведя на груди, сцепила за особые браслеты, чтобы не болтались. Затем, сорвав обледеневшую рукавицу с руки из верхней пары и до крови укусив запястье, Анли вслепую потянулась назад. Нашаривая мягкое и холодное. А может быть, лихорадочно горячее... В прокушенную руку вгрызлась боль. Роем огненных муравьёв метнулась по жилам вверх. Глаза ослепли от чужого ужаса, дыхание из груди выбила поступь уже давно не топтавших земли ног. На добром месте дикой поросли не взойти, из мирных могил не выходит она. Всю уместить её в себе не выйдет, взять бы хоть то, что мешает бежать... Беак-карн прыгнул. Рванулся к стремительно исчезающему небу, к мерцающей в разрыве туч звезде, под влажный треск и многоголосый стон. Разошлись за спиной наездницы жёсткие надкрылья, отозвалось низким гудением то, что под ними... а внизу бесновался багровый и бледный хаос. Выл, плакал, молил и проклинал, протягивая бесконечные ростки, руки, лапы и щупальца к беглецу, лил слёзы и плевался ядом вслед. Отобранное было малой долей урожая дикой поросли, и за спиной плодов достанет на долгий поминальный пир. Но не сейчас и не такими силами тот пир готовить. Обмякая в седле, Анли надеялась: последовали спутники её примеру. И спаслись. Удар о землю едва не вышвырнул её из седла. Спасла наездничья привязь, надетая перед тем, как дать отдых глазам. Слева и справа грянулись, разбивая наст и увязая в снегу, ещё двое. Третий, заглушая горе дикой поросли и буйство ветра среди горных отрогов, пронёсся у Анли над самой головой. Брюхом едва не задел. Все живы. Обошлось. − Откуда столько? − перекрикивая шум, вопросила со своего седла Оша. На собственную руку было страшно взглянуть, пусть Анли и знала – уже исчезли следы там, где через рану проросла в неё дикая поросль. Проросла, чтобы стать частью Анли. Чтобы отдать ей остатки жизни и памяти. Так издавна повелось в далёких уголках садов доброй матери: земле, огню, воде или зверю не оставляли тел, а нажитые покойными знания и память собирали, чтобы сохранить и передать потомкам. Ответ на вопрос Оши был прост, него не нужно было искать в дебрях чужих предсмертных воспоминаний. Даже не прикоснувшись к дикой поросли, Анли догадывалась, что породило её. − Бежали они здесь. И все в засаду угодили. Обжигающий холод проник в горло, и голос предательски сорвался в хрип. Пришлось умолкнуть. Четыре всадника продолжили свой путь в молчании. Каждому было о чём подумать. Да, поросль всходила из брошенных в снегах тел. Те, кто убивал здесь, пренебрегли древним законом и не вспомнили о новом. Возможно, убийцы легли рядом со своими жертвами, уступив какой-нибудь необоримой силе. Или побрезговали несчастными, знавшими только, что хотят жить. Могли оставить их, чтобы преградить дорогу другим. Чтобы узнать ответ, поросль нужно собрать, до последнего ростка, и даже тогда... неизвестно, сколько памяти осталось в этой чащобе безумия и голода, и даже эти жалкие крохи придётся вырывать с боем. Попытавшись выпрямиться, Анли поморщилась. Спина болела, в бедре будто засел десяток ледяных жал, да и голова кругом шла от не желающих улечься чужих воспоминаний. Такой напасти следовало ожидать: принёсший горе её народу король обязан был оставить горькое наследство. Но одно дело ожидать, а вот востребовать малую часть того наследства – вовсе-то другое. Какие же сады боли, гнева и отчаяния цветут в мёртвой столице? Как пережить их, не отдав души на растерзание? Той поросли, что осталась за спиной, хватит на огромный поминальный пир... Пир вроде тех, которые, заботясь о здоровье и рассудке подданных, так решительно осуждал луноликий король. Он создал иной обряд почитания покойных и навязал его где убеждением, где силой, загнав старые обычаи в далёкие пустоши и затерянные поселения... но этот обряд требовал времени. Достаточно, чтобы не утруждать себя, зная, что не узнаешь ничего нового, и не у твоего порога взойдут плоды презрения? Достаточно, чтобы надеяться исполнить данную в знаменательный день клятву, ведь созданный королём обряд оставляет за собой следы. Достаточно, чтобы не сомневаться в существовании обширных садов боли, гнева и отчаяния в руинах погибшей столицы. Садов, которые, как и поросль за спиной, придётся собрать. Обо всём этом придётся подумать позже: впереди промелькнул свет. Это не Бледный господин показался из-за туч, взглянуть на сады доброй матери со своей высоты. Где-то там, среди снегов, трепетал на ветру крохотный, дышащий теплом огонёк. Они влетели в деревню неожиданно. Строй полуразрушенных домов шагнул навстречу всадникам из снега, и расступился, выпуская на единственную улицу. Расчищенную так, что беак-карны не оставляли на ней следов. Не видно было ни живой души. Тогда Анли не знала: на них уже смотрит из своего укрытия старик Бибо. Не знала и того, что ожидало её со спутниками спустя несколько мгновений. С грохотом вылетела дверь в доме по правую руку. Из сугробов по обе стороны улицы выпуталось что-то огромное и тёмное. Снова засада. Поздно спохватились: беак-карны успели промчаться мимо. Но впереди, из темноты за выбитыми окнами опустошённой башни света, уже выступали тени. Их много. Это Анли осознала позже притаившегося старика. Того же, что увидела себя, своих спутников и преградившую им путь толпу не только своими глазами, в тот миг не осознала вовсе. Взгляд множества горящих глаз, обращённый к ней, затмил всё. Глаза. Они открывались на застывших против Анли телах повсюду. Выглядывали из-под лохмотьев, в которые превратилась одежда. На тонких стебельках выныривали из глазниц и разбитых голов. Распахивались на протянутых к незваным гостям руках. За спиной послышались шаги. Не торопились те, кто в засаде сидел, но теперь и они здесь. Их взгляды Анли чувствовала спиной, и снова не понимала, что видит их глазами перепуганного до смерти старика. А потом беак-карн под ней вскрикнул, поднимаясь на задние пары лап, и повалился на снег. Под пробитой костяным гарпуном головой мгновенно растеклась лужа чёрного как земляное масло ихора. Анли едва успела избавиться от наездничьей привязи и скатиться наземь, когда поверх погибшего зверя раненым повалился второй. Третий отпрянул, расшвыряв завопившую радостно толпу и втоптав в снег троих. От последнего успели увернуться. Вскрикнул кто-то из подруг Анли. А потом все они, вчетвером, оказались в тесном кругу ухмыляющихся, знающих лишь безнаказанность останков королевских подданных. В них невозможно было узнать тех, кем они были прежде. Они давно перестали быть теми, кем явились в мир. Власть силы. Так Анли назвала их мысленно. Сила властвовала над ними, мёртвыми и забытыми, уродуя их тела и позволяя этого не замечать. Самим себе они казались живыми и всемогущими. Сейчас чужаки в этом убедятся, как убеждались до них другие. Кто знает, почему они не стали дикой порослью. Возможно, ещё станут, их здесь достаточно, чтобы заполонить всю округу. Среднюю пару рук Анли на этот раз сцепила за спиной. Как делала всегда, берясь за оружие. − Свежее мясо пожаловало. Их предводитель был огромен и толст настолько, что сошёл бы за предка рахнов, чьи изображения Анли видела на осыпающихся барельефах и старых фресках в руинах высоких чертогов и часовен. У башни света в родном поселении высилась каменная фигура похожего существа. На неё смотрели с почтением. У того, кто стоял перед Анли сейчас, брюхо шевелилось, будто наполненное изнутри червями, а выпученные глаза неотрывно таращились на неё. Странный выбор, едва ли мяса на её костях достаточно для него одного. Разве что не о еде он думал, поминая мясо. − Мясо! Мясо пришло! − загалдели вокруг вожака прихлебатели. У некоторых из разинутых ртов текла слюна. У одного между поломанных гнилых зубов выглядывал ещё один глаз. Нападения Анли ждала, и схватиться за меч успела вовремя. Хлестнула под трясущейся челюстью первого. Ушла полуоборотом от рухнувшей сверху под грозный рёв дубины, пропустила над головой что-то большое и ржавое. Отсекла когти на лапе второму. Уходя от нового удара, разминулась с расшвыривающими насевшую толпу подругами и подрезала ногу третьему. Развернулась, почувствовав у самой щеки железный холод, достала четвёртого меж сочленений слоящегося панциря. Отскочила от нового удара дубины... и нос к носу столкнулась с тем самым вожаком. Он был для Анли слишком тяжёл и велик, пришлось отступить. Но куда там. Рахнам охота знакома куда лучше войны. Когда-то, возможно, было иначе. Но последний настоящий воин пал, защищая честь и свободу многоглазой королевы. Пал под ударом тусклого тяжёлого меча в руках худой и молчаливой королевской тени. С тех пор война осталась для рахнов загадкой, которую они разгадывали с трудом и неохотой. Слишком тяжелы они для танцев под угрюмыми взглядами предков. Немногие берутся, но и тех в танце вести стало некому, а вокруг на многие дни пути – тишина и занесённые старыми снегами руины, которые в отчаянии покинули даже призраки. С тех пор, как ушли в небытиё вслед за своим господином королевские тени, некому стало угрожать рахнам войной, и некому чтить её. Вожак напирал, хохоча и осыпая её насмешками. Откуда такая бледная немочь выползла, и не сиделось же ей там. Кормили, небось, плохо? Так здесь кормиться будут ею, не ожидала же она чего другого. Вот он сейчас её как следует порежет. Затем надругается, пока орать и биться она не перестанет. Потом сожрёт то, что останется. Приходилось признать: не очень-то противник и бахвалится. Может исполнить свои угрозы. Чего о её, Анли, способности помешать ему не скажешь. Против такой горы она – и правда бледная немочь, а за то время, что её теснили, всех успехов – чуть. Да и успех ли это? Удар, рассёкший едва прикрытое жалким подобием панцирных пластин пузо противника, только усугубил положение Анли: навстречу ей вывалился серо-жемчужными змеями пучок щупалец. Они медлительны, как мерцающие пиявки в чёрных полыньях... и тоже умели резким броском выбить жертву из равновесия и утянуть в свои глубины, где торопиться уже нет никакой нужды. Одно из этих щупалец уже извивалось на снегу, но из бездонной вражеской утробы лезли новые. Одно из них едва не поддело Анли под коленом. На несколько постыдно долгих мгновений Анли стало страшно. Так страшно, что окружившей их вдруг тишины она не заметила. Слова молитвы сорвались в той тишине с её губ небесным громом. Или не молитвы... она не поручилась бы, что на самом деле не выругалась. А потом вожак отпрянул и осел наземь. Опустил взгляд выпученных глаз ниже, но не смог увидеть засевший под украшенной клочьями пены челюстью маленький снаряд. А тот дрогнул и метнулся назад, скрывшись за сомкнувшимися тут же челюстями третьего спутника Анли. Рядом с Ошей и Шайн, тем более рядом с самой Анли Каранош был настоящим великаном. Он был среди них старшим, успел как следует отяжелеть, но отчего-то вызвался отправиться на поиски могилы многоглазой королевы вместе с тремя неугомонными девицами. Теперь он высился среди побоища несокрушимой скалой, и укрывающие его серые шелка были испятнаны чужой кровью. Вооружённых когтями средних рук было не видно в обширных рукавах, но там, где они, сложившись, прилегали к бокам, Анли видела расплывающиеся кровавые разводы. Четыре малых глаза Караноша, венцом украшавшие его бледное чело, искрились злыми огоньками. Два больших смотрели на судорожно разевающего рот врага с холодным любопытством. − Дрянная кровь, − пронзая вожака над опавшими щупальцами, в самую сокровенную середину, услышала Анли. − На багровый шёлк для дам не сгодится. Что же, Каранош был ткачом, и о работе никогда не забывал. Он мало что знал о танцах перед предками. Зато был достаточно велик, чтобы раздавить многих охотников отщипнуть от него кусочек, да ещё никогда не промахивался, когда хотел кого-то достать средней парой рук или плевком. Всерьёз взяться за оружие он никогда не пытался. Всегда говорил, что слишком неуклюж для этого. Перед ним за собственную нерасторопность, за допущенный слишком близко страх Анли было особенно совестно. Одно дело – подруги, что обучались, как могли, рядом с ней. Простить им изведённую толпу было совсем не трудно. Не так уж велика была, как оказалось, та толпа, у страха глаза больше. Но Каранош... его спасителем своей жизни Анли не видела никогда. Беспокоилась только о том, как прокормить такого великана на руинах погибшей столицы, да где и под чьим присмотром оставлять его, отправляясь на поиски. Тел оказалось и правда меньше, чем подумала Анли поначалу. Десятка полтора наберётся, и те уже начали разлагаться. Будто мертвы были уже, когда напали на явившихся к ним на порог чужаков. Только то лишнее, что наросло из них, ещё трепещет да корчится, но ухватить и раньше не пыталось. Хоть голыми руками бери да вырывай... и ешь прямо здесь, не отворяя ни жил, ни врат памяти. Стащить останки в общую груду, к убитому беак-карну, не заняло много времени. А после Анли со спутниками окружили павших, извлекая на свет чёрные погребальные клинки. Тонкие и острые, в самый раз, чтобы прошли меж сочленений панциря ниже груди и помогли разомкнуть врата памяти, что ведут в самые сокровенные из глубин. На чёрном снегу прибавилось крови, а рахны, раскрыв объятия, шагнули к мёртвым, и те раскрыли объятия им. Очнулась Анли, когда умчался вдаль ветер, и расползлись, открывая бездну колючих звёзд, облака. Очнулась, лёжа у края огромной, едва припорошенной снегом чёрной кляксы... и не удивилась новому лицу над собой. Она знала этого старика, и удивительным была только его внезапная смелость. Он прятался от неё, избегая побоев и унижений, которыми жаждали наградить старого пройдоху её, Анли, товарищи. Приходилось довольствоваться тем, другим. Безответным и, сколько она понимала, вовсе немым и придурковатым, который только и делал, что разгребал снег на опустевших улицах да тихо скулил, стоило к нему приблизиться. Мучить его было не интересно, а вот до старика добраться жаждали многие: тот и визжать будет наверняка громче и охотнее, и рассказать сумеет больше скорбного на голову калеки. О том, не схоронил ли где чего ценного, например. Или хотя бы вкусного. Старик Бибо, взглянув ей в глаза, отступил от Анли прочь. Наткнулся спиной на подошедшую Шайн, съёжился и прикрыл костлявыми руками голову на непомерно длинной и гибкой тощей шее. Садясь и вглядываясь в него, Анли испытала удовлетворение. Она сильна, у неё – власть, этот жалкий старикашка должен бояться, потому что наконец попался и поплатится. Вот только сначала нужно разобраться с бледной немочью, которая невесть откуда выползла и ещё не научилась бояться. Эта дрянь её порезала, и за это должна ответить... Чужие воспоминания неохотно улеглись в голове Анли, оставив по себе горячую иглу боли между рядом малых глаз и парой больших. Плоть мёртвых, принятая на поминальном пиру, не приносит насыщения и не отягощает чрева и костей. Всё, что она может – это закрыть раны. Или открыть новые. Память – дело другое. Но ничего, теперь, когда она, Анли снова понимает, кто она и на каком очнулась свете, всё непременно пойдёт на лад. С собой ей разбираться не пристало, а вот вожак той своры, что заправляла здесь, отныне – всего лишь её часть. Он сделал её сильнее и выдал всё, что знал. Будь Анли рождена великой ночью – и с лёгкостью притворилась бы любым из павших. Даже нафаршированным мерцающими пиявками безумцем, пусть он и весил в пять раз больше. Но доброй матери она приходилась лишь далёким, растерявшим семейное достояние потомком, и ничего, кроме плоти и памяти взять не могла. Ни личины, ни голоса, ни повадки, ни мастерства, ни хитроумия с подлостью. Какой бы ни была мать Анли, здесь ли лежал прах её, а только стать ею у бледной немочи тоже не выйдет, как бы она того ни хотела. − Не нужно бояться, − услышала Анли свой охрипший голос. − Мы не властвуем. И Бибо каким-то неведомым образом понял её. Перевёл дух и даже позволил себе беззубо заулыбаться. Не верил, но не мог не испытать долгожданного облегчения. О том, что это были первые слова, не содержащие угроз, что добрались до старческого слуха, Анли узнала позже. До этого же ей пришлось ещё не раз уразуметь: власть силы не рухнула с их приходом. Её глаза, всё ещё многочисленные, продолжали следить за пришельцами отовсюду. Ощупывая, оценивая, примеряясь. Власть силы притаилась в руинах вокруг, а там, куда спускались по обледенелым скалам опасные тропы, мёртвые корни и бесконечные чёрные цепи, давно не знали иной власти и иного порядка.