Воспоминания Учиха Мадары

      Идея остаться ночевать в собственном бывшем доме отдавала лишним авантюризмом и какой-то глупой сентиментальностью. Рисковать ради непонятно чего… Однако мысль показалась удачной (что удивительно, поскольку принадлежала не ему), а отказывать своим желаниям Мадара без веской на то причины не привык. Годы, когда пост Главы сковывал его по рукам и ногам, далеко в прошлом, а теперь… Теперь ничто над ним не властно.       Задумка отталкивала лишь тем, что ностальгировать… не хотелось. В чем смысл смотреть на знакомую обстановку и вспоминать о том, чего уже никогда не будет? Вид собственной спальни мог бы напомнить о многих периодах его жизни и мог стать фактором, из-за которого он отказался от щедрого предложения маленькой Учиха, но вид изменился, больше не вызывал ассоциаций, а посмотреть, что выйдет из его согласия было интересно.       Мало кто решился бы (и даже додумался) подойти к нему с предложением остаться на ночь. Не сказать, что таких людей вовсе не было, но ими обычно являлись женщины постарше, а тут…       Изуна-младшая давным давно крепко уснула, поражая как уровнем доверия (или глупости), так и манерой своего сна. Девочка сопела, открыв рот, перекрутилась в какой-то непонятной позе, а еще грозила вот-вот упасть с кровати, с которой уже свисала ее голова. Выглядело это так, что невольно хотелось размять шею, но самой химе это, видимо, дискомфорта не доставляло: дыхание на протяжении вот уже трех часов было ровным и ни оно, ни сердцебиение, не позволяли уличить ее в имитации. Мадаре же не спалось. Воспоминания не были такими мучительными, как обычно, но все-таки присутствовали. И ночная тишь, странное чувство — «он в комнате не один» — наводили на размышления.       Пожалуй, чужое присутствие отвлекает от неприятного. Хотя, в случае с этой девочкой… напоминает и о том, что гораздо больнее вспоминать, нежели уход из Конохи. В существование его внучки отчего-то даже верилось с трудом, и Мадара ощущал себя в чем-то обманутым. Брат был взрослым человеком, у него были женщины, даже те, о которых его старший брат и не подозревал. Можно было и раньше озаботиться этим вопросом, вспомнить, проверить и, теоретически, найти неучтенных племянников. Но он не озаботился, ему не нужны были кусочки Изуны, нужен был только сам брат, а теперь, когда такое всплыло (выскочило навстречу), уже и поздно что-либо делать. Коноха в прошлом, клан с его мелкими заботами в прошлом и брат — тоже — в прошлом. Нет ни капли смысла в том, чтобы теперь примеряться к осколку будущего, которого уже точно не…       Жуткий грохот в метре от Мадары резко вырывал из всяких размышлений. Наконец свалившаяся с кровати химе теперь комочком сжималась на полу и тихо хныкала. Чтобы понять причину шума ушли мгновения, но ситуация была такой обыденно-непривычной, что вызывала смятение. И вопросы. Едва ли девочка продолжала бы спать на кровати, с которой регулярно падает, а значит случай был исключительным. О причинах беспокойного сна даже думать не стоило, все очевидно. Но эту информацию Учиха только отметил краем сознания. Он вновь вызывает у людей страх? Ничего не меняется. Это больше даже не неприятно.       Хныканье, всем ками слава, прекращается быстро, и Изуна-младшая, нащупав на кровати конец одеяла, стягивает его вниз. Укрывается, явно собираясь продолжить спать так…       Учиха Мадару, конечно, многие считали монстром. Ему приписывали черты, которых по сложившемуся мнению никак не могло быть у человека: жестокость, безжалостность. Его называли демоном, и в чем-то были правы: попадая на поле боя он становился большим, чем простой смертный. Война была его стихией, бой приносил удовольствие. Но все-таки Мадара был человеком, его план, в конце концов, должен был уничтожить то, чем он жил: боль, кровь, смерть. В истории своего клана и деревни, оказавшейся ошибкой, его имя вошло в число великих.       Какой великий человек, желающий, тем более, искоренить военные конфликты раз и навсегда, оставит ребенка (из своего клана, родного себе по крови) спать на полу?       Недолго думая, Мадара легким движением закидывает девочку обратно на кровать. Маленькая Учиха тут же прибивается к стенке, заворачивается в одеяло, сжимается в комочек. Лишь нос торчит из пухового укрытия, и по комнате, в тишине, раздаются сопение и сдвоенное дыхание.       Мадаре все не спится, хотя он упорно не отказывается от попыток уснуть. Не хотелось проверять, как далеко могут зайти эти размышления об упущенных возможностях. Громко даже называть тот, иной, исход «возможностью». Погрязнув в заботе о родне, вряд ли бы он смог пойти на то, на что пошел. Человек, у которого еще хоть что-то осталось, никогда не посвятит всего себя служению миру, а меньшего недостаточно. Учиха потерял все, и именно потому судьба мира в его руках. Если бы что-то осталось.       Если бы осталось…       В бесконечной баталии между тем, что действительно важно, и каким-то глупым допущением проходит час. Два. Время близится к утру, хотя солнечный диск еще и краем не проступил на горизонте. Сон не идет, а выносливое тело шиноби предательски вычеркивает вариант с «отключиться», не за какие-то двадцать часов бодрствования. Заняться бы чем-то полезным, уйти в медитацию, но второе не позволяет паранойя (не время так расслабляться), а первое… Мадара знал, что может оборвать эти мысли в любой момент, встать, уйти. Может убить свидетельницу, а может и нет, благо, закладка не того уровня, которого эта мелочь при лучших обстоятельствах может достичь в ближайшие годы (а другим и вовсе стоит знать о ее наличии, чтобы хотя бы попытаться обнаружить). Он четко это осознавал, но все равно предавался размышлениям, будто ничего кроме ему не оставалось.       Однако чем больше обдумано, тем слабей дурман. И наконец мужчина твердо решает подняться, если не покинуть Коноху, так хоть вновь прошерстить семейный архив в поисках подсказки (все из которых он, казалось, и так уже собрал) по пробуждению риннегана. Мадара медленно садится, разминая затекшее тело. Грохот сбоку звучит знакомо и вызывает вздох.       Ребенок снова навернулся с кровати, и единственное, что отличает эту ситуацию от прошлой, это то, что в этот раз одеяло девочка утянула с собой сразу. На него же и приземлилась, смягчая удар. А полусонный, неосознанный взгляд все тот же. Если упала дважды, то и в третий раз может, — сделал обоснованный вывод Мадара и, исходя из того, что ему самому спальное место так и не пригодилось, тронул вновь заснувшую внучатую племянницу за плечо. Самостоятельно подниматься на кровать она, очевидно, не собиралась. — М-м-м, — протестующе замычала девочка и накрылась одеялом с головой. Мадара ткнул в пуховой ком сильнее. — Отстаньте…       Нахмурился, но, поняв, что девчонка явно не до конца проснулась и не ему это говорит, усмехнулся. — Перебирайся на футон, — сказал он громко и четко, так, чтобы даже в таком состоянии Изуна-младшая его услышала и, что важнее, поняла. — Иначе через полчаса снова грохнешься.       Манера, в которой юная Учиха выглянула из-под одеяла, была в чем-то комична. Было в ней что-то эдакое, осторожное, поставленное. Но это была обычная манера поведения этой девочки, тем, что, несмотря на свой карикатурный вид, являлось в ней естественным. — К-к-куда? — заикаясь, пискнула она, и глаза у нее стали из сонных ошарашенно распахнутыми. Мадара принял это за ту же тормознутость, которая проявлялась в ней удивительно часто. — На футон. Ко мне, — уточнил он на случай, если девочка снова не поняла. — Иди спать ко мне.       Изуна ползет к матрасу так медленно, словно ее от него отделяют моря и горы, а не жалкие полметра, растягивает движения так, что кажется, будто он активировал шаринган. И все равно под конец укладывается так проворно и быстро, что от цепкой хватки Мадара не уворачивается, лишь отметив сам ее факт. Улегшись рядом, маленькая химе зачем-то хватается за него, препятствуя запланированному уходу. Она тянет вниз робко и ненавязчиво, не излучая своими действиями опасности, почему он в итоге и поддается из интереса. Опирается на локти, с некоторым непониманием наблюдает за шевелениями.       Девочка, все еще из своего кокона не вылезая, накидывает на него одеяло, делясь. Догадка вспышкой бьется в мысли. Становится понятна причина заблуждения и сам факт его наличия. Учиха, видимо, решила, что спать они будут вместе, ведь он о своем намерении уйти вслух не говорил. — Можешь не утруждаться, — хмыкает он, забавляясь (в попытке заглушить иное чувство) подобной заботе. Одеялом пытается делиться, ишь ты…       Ишь ты!..       В ответ на его слова девочка выглядывает из-под покрывала и смотрит на него непонимающе-невинно… в противовес своему же виду вполне себе уверенно укладываясь к нему под бок и даже пихая его острыми коленками. — Не стесняйся, — заявляет она, и Мадара, не удержавшись, падает на футон и головой. Сложно сказать, от удивления или от того, что принцесска в той же наглой манере, но с тем же невинно-детским видом, навалилась всем весом на его грудную клетку. — Тебе ведь тоже холодно было, да?       Холодно?! Анализ долго не выдает результата на вопрос «как мелочь дошла до такой мысли», прежде чем появляется предположение, что именно в этом девчонка и видела причину его «благосклонности». Он что, похож на того, кому нужна такая малявка в грелки? Кто вообще нуждается в грелке? — Но мы должны быть объективны, — продолжала Изуна важно, а его уже почти полностью укрыла половиной (будем честны — большей частью) одеяла. Почти. Ноги торчали непокрытыми, делая ситуацию не столько уязвляющей его гордость, сколько комичной. Смеяться, правда, не хотелось, Мадара чисто пытался осознать себя в роли ляльки, которой ощущал себя в ходе этих манипуляций. — Я же тебя не согрею. Так что я просто поделюсь одеялом!       И, убедившись, что свою задачу она выполнила, девочка шмыгнула к нему. В бедро уперлась чужая лодыжка, в бок — колено. Маленькая Учиха вновь сжималась в комок, вызывая своими действиями четкую ассоциацию с котенком. — Я не собираюсь больше спать, — заявил Мадара, скидывая одеяло и поднимаясь. Изуна смотрела на него растерянно, но в ее виде уже виднелось оно. Понимание. Уговоры будут бесполезны и оттого еще более глупы. Эта девочка удивительно часто совершала поступки, для адекватного человека невозможные, но сейчас она в кои-то веки поступила благоразумно: не стала мешать.       Он ушёл, она осталась. Из произошедшего был извлечен урок.

***

— Не спи на кровати, — кинул Мадара, считая итог в таком случае более чем закономерным. Химе заторможено похлопала глазами. — Снова падать будешь. Стели футон.       Девчонка его вполне слушается, достает второй футон, кое-как размещает в тесном пространстве рядом с первым, почти вплотную, стелит. Укладывается тихо, выглядя так, словно немедленно собирается уснуть… — Мадара, а почему стены не красят? А потолки почему? — но вот именно что лишь выглядя. Укрывшись по нос пледом, Учиха живо сверкала тёмными глазами, рассматривая объекты своего обсуждения. И объект, непосредственно от них страдавший. — В смысле… красят иногда, но не у нас в квартале. Я хочу покрасить потолок. — Зачем? — идея не задевала бы столь сильно, если бы не подозрение, что смена дизайна ожидает в первую очередь его комнату. — В синий, а потом налепить на него что-нибудь белое и яркое, чтобы как звезды, — продолжала мечтательно Изуна и посмотрела на него возмущенно. — Ну как зачем? Чтобы как звёздное небо. Тебе разве не нравится ночевать под открытым небом? По-моему, это романтично.       Возможно. Но Мадара сам давно перестал видеть романтику в мелочах. Спать в тепле и комфорте всё-таки многого стоило, и лишь тот, кто многое имеет, может позволить себе восхищаться условиями, царящими в походе. Несомненно, что-то в подобном было… однако восторга не вызывало уже много лет. — В ограниченных количествах — пожалуй, на постоянной основе — обойдусь без романтики, — отчеканил он, размышляя, стоит ему демонстративно повернуться к девчонке спиной или предаваться тщеславию не стоит. Сомнительно, что даже из такой позиции химе что-нибудь сумеет, но соблазна давать не стоило, как и рисковать. — Спать, к слову, предпочитаю в тишине.       «Точка» — звучало в его тоне. — Ну а так, получается, будет романтика в тепле и комфорте!..       «Звезды уши забили» — намекал тон ее. — Завтра это обсудим, — и Мадара разложит ей по полочкам причины, почему уродовать стены его комнаты сомнительными дизайнами не стоит, — а сейчас — тихо. Спать. — Ладно… — прошептала внучатая племянница на грани слышимости и, приняв удобную позу, окончательно затихла.       Почему-то в ее удобной позе Изуна занимала и его футон, причем, ощутимую часть. Но места хватало, и спихивать мелочь на ее половину Учиха не стал. В конце концов, она действительно маленькая.

***

      Мадара как взрослый человек привык сам оценивать свои действия, контролировать собственные мысли и желания, именно поэтому он никогда не жалел о своих решениях (принятых после ухода из Конохи, по крайней мере — само существование этой деревни было одной большой ошибкой, неизбежной, но роковой) и не перед кем не ощущал вины. Он отдавал себе отчёт, что делает что-то не то с новоявленной родственницей, но так раздражающе не мог точно определиться со своим к ней отношением.       Такая малявка не представляет угрозы плану, — позиция первая.       Она дестабилизирует и знает то, что не должна, — вторая.       И между этими позициями он в той или иной мере метался, склоняясь больше к первой, так как вреда от внучатой племянницы особо не было, а губить последнее, оставшееся от его брата помимо глаз, не хотелось.       Итак, что бы Учиха ни делал, стыда за свои поступки он, как правило, не ощущал. Однако воплощение его воли смотрело безразличными жёлтыми глазами и задавало вопрос… — Ты так и будешь лежать, Мадара? — чёрный гомункул осмотрел представшее перед ним зрелище.       И хотя ничего особенного мужчина в происходящем не видел, в чувства закралась какая-то глупая для его возраста и имени неловкость. Изуна-младшая лежала практически на нем, закинув половину конечностей, и мерно сопела. Сбрасывать ее как не было желания, так и не появилось. — Да, побуду так ещё пару часов, — ответил Мадара, собрав в голосе все свое хладнокровие и солидность. — Что-то важное? — Нет…