Записки смертницы

      Казалось, в ее душе умерла какая-то очень важная частичка. наверное, эта частичка отвечала за желание жить, а может быть, за нечто другое, о чем сама Эш еще не знала. Но то, что эта частичка теперь, поле смерти Дедушки, мертва, она не сомневалась.       Уже несколько дней Эш в дороге. Она питается тем что найдет в придорожных пролесках. Иногда ей удается словить рыбы. Но по большей части девочка не ест. Зима. Дичи и лесному зверью не хватает, что говорить о маленькой девочке. Повезло, что ее саму не съели. Хотя, Эш была бы не против, если бы ее съели. Только некий маленький огонек еще заставлял Эш двигаться дальше в ее жизненном пути. То ли память о брате заставляет девочку идти, то ли слова Дедушки все-таки нашли отклик в душе Эш, но она продолжала идти.       На горизонте показалась очередная ферма. Здесь Эш собиралась запроситься к хозяевам на ночь, предлагая отработать, а утром опять пуститься в путь.       Маленький, увитый плющом, домик радостно и энергично светил своими огнями сквозь заросли, обрамлявшие деревянные сваи. А из кирпичной трубы валил густой сизый дым. В недрах дома тихо пиликали на скрипке, иногда фальшивя, что заставило Эш невольно поморщиться на мерзкий скрипучий звук. Немного потоптавшись у темной двери и собравшись с духом, Эш постучала. Пиликанье оборвалось. Послышались тяжелые, твердые шаги и негромкое ворчание. Дверь отворилась, открывая Эш вид на внутреннее убранство. Теплый свет люстры освещал добротный стол, печь с потрескивающим в нем пламенем и огромные, во всю стену, заросли какого-то растения. Однако весь этот вид перекрыла высокая, плечистая фигура. Свет Эш заслоняла высокая, богатырского сложения, женщина с густыми вьющимися волосами, скрывавшими коньячные, чуть прищуренные, глаза. В них Эш видит некую непонятную ей искру, когда тишину разрезает густой грудной голос.       — Будте всемилостивая! Деточка, что ты посреди зимы делаешь в нашей глухомани? Да еще и в таком виде?       Ошалевшую Эш живо втащили в дом, усадили поближе к камину, вручили чашку горячего незнакомого напитка, сильно отдающего шоколадом, который Эш как-то стащила у зазевавшегося прохожего, ведущего куда-то выводок своих детей, и начали расспрашивать.       — Да как ты тут оказалась, детка? Как же тебя зовут? Меня батька назвал Антониной. Можешь называть меня тетя Тоша, если хочешь. Не буду в обиде. А тебя как родители окрестили?       — Эш, — немного заторможенно отозвалась девочка. Не была она готова к такому энергичному напору, — Я хотела попроситься у вас на ночлег. Я отработаю, честное слово. Я здесь проездом, как только начну мешать, сразу покину ваш дом и отправлюсь дальше.       — Да какой отработать! — возмутилась Антонина, — Деточка, я не буду заставлять отрабатывать. Оставайся у меня насколько захочешь. Ты видишь, я женщина небедная, правда, одинокая. Поэтому хоть оставайся жить у меня, я буду только рада! — ее резкие смены настроения немного напугали Эш.       — Жить нельзя, — пробормотала она. Но Антонина услышала это и громко возмутилась:       — Почему же нельзя? Можно. А ты пей-пей. Я ведь вижу, что не от хорошей жизни ты пустилась в бродяжничество. Нравится какао? Это такой шоколадный сладкий напиток с молоком. В наших краях он редок, но у меня связи с торговцами, так что я получаю его за бесценок, — она весело подмигнула сжавшейся в кресле девочке.       Под веселую болтовню Антонины Эш пыталась прийти в себя. Эта взбалмошная и крайне энергичная женщина выбила девочку из колеи, развеяла уже ставшую привычной тишину. Немного погодя, Эш начала украдкой разглядывать Антонину. Грива густых темных волос в такт болтовне своей обладательницы покачивалась из стороны в сторону. Казалось, что еще немного, и вся эта масса отделится от головы Антонины, но стоящие дыбом кудри держались крепко. Высокий рост и широкие плечи не скрывали, впрочем, талии и широких бедер, вся фигура Антонины кричала, что перед вами женщина со стрежнем, самостоятельная и сильная. «Сложно, наверное, в одиночку управляться на ферме», — мелькнула мысль в голове Эш и пропала, унесенная потоком других своих сородичей.       Больше всего Эш привлекли глаза. Та непонятная искра будоражила душу девочки, разжигала любопытство и желание разгадать природу этого внутреннего огня. Раскосые глаза выделялись на узком, скуластом лице. Они привлекали внимание и завораживали. Коньячный цвет горел мягким огнем, грозящем перерасти в неутишимый пожар. И это по непонятной ей самой причине нравилось Эш. Ей хотелось поближе узнать эту женщину.       Но нельзя. Эш больше не допустит той боли, которую она испытала. Слишком свежи раны. Слишком ярка та боль.       — Эш, ты спишь, деточка? — беспокойство Антонины оборвало самоедство девочки.       — А? Нет, я просто задумалась, извините.       — Девочка, тебе не за что извиняться. У тебя был такой вид, словно тебя кто-то плетью отхлестал, — Эш поморщилась от осознания, насколько точно сейчас Антонина описала ее состояние, — Может расскажешь мне?       И Эш рассказала. Она начала, но не смогла остановиться. Слова лились из нее потоком, иногда перебивая друг друга. Но Антонина не прерывала, не переспрашивала. Она только слушала, и по мере рассказа все больше мрачнела. Когда Эш дошла до смерти брата, она заикнулась, остановилась на мгновение, вымеряя степень ее доверия незнакомой женщине, и решила рассказать. Последние главы ее жизни Эш рассказывала с трудом, глотая слезы. Она не понимала, что сподвигло ее рассказать едва знакомому человеку историю своей недолгой жизни. Но сейчас она чувствовала опустошение. Как-будто то, что она лелеяла, выкармливая и не давая погибнуть в ее душе, сдохло окончательно. Эш не понравилось это чувство. Брат рассказывал, что когда выговоришься, придет облегчение. Однако Эш почувствовала, как ее и прежде нелегкий груз стал еще тяжелее, придавив девочку к земле.       Взгляд Антонины пугал. Та искра, так интересовавшая Эш, разрослась в пожар. Но не тот, к которому тянулось ее сердце. Теперешний пожар пугал, вызывал инстинктивное желание сбежать, спрятаться от его жара и не показывать носа из своего убежища. Неожиданно Антонина вскочила с кресла, напугав при этом Эш, и бросилась ходить из угла в угол, чеканя шаг, говоря при этом на незнакомом Эш языке:       — Bastarde! Hündinnen! Faules Land! Warum bin ich gerade hierher gezogen? — хриплый, злой голос был совсем не похож на ту теплую мелодию, которой говорил Антонина до этого. Ее волосы, казалось, еще больше вздыбились, а могучая фигура выпрямилась в идеально ровную спину.       Наконец, Антонина как-будто опомнилась. Она вздрогнула и обернулась на Эш, сжавшуюся в маленький трясущийся комок в глубоком кресле.       — О Афсати, прости меня малышка! — Антонина снова заговорила своим приятным, как перелив ручья, грудным голосом, — Прости меня, дуру старую. Я напугала тебя, да? Ты не бойся. Я не из этой страны, и меня всегда поражал местный менталитет. Из-за здешнего народа я потеряла семью, прямо как ты. О, эта прогнившая страна, но уехать из нее я не могу. Ты выслушаешь мою исповедь малышка? Думаю, ты меня поймешь. Мы с тобой похожи. Ну, что скажешь? — Эш заторможенно думала. Она не успевала за потоком мыслей этой странной женщины. Но, в конце концов, кивнула и приготовилась слушать, очевидно, не самую легкую историю жизни.       Тоша родилась в другой стране в семье потомственных фермеров. Беззаботное детство она провела среди скота и природы. Но потом случилась война. Папа ушел в армию, а мама, Тоша и ее сестра остались на ферме, обеспечивать продовольствием армию. Но война оказалась проиграна, семья Тоши пустилась в бега и оказалась на территории победителя. Им пришлось заново отстраивать ферму, копить деньги и выживать. Через несколько лет мама захирела и умерла, вслед за ней оправилась и младшая сестренка Тоши. Той пришлось не обращать внимание на душевную боль и выживать. Она удачно вышла замуж и родила двоих сыновей. И все было бы хорошо, если бы не началась новая война. Всю ее семью забрали на фронт, и Тоша в который раз осталась одна. Оттуда, из самого пекла войны, не вернулся никто из ее семьи, и она так и осталась одна на своей ферме.       — Не правда ли мы похожи, малышка? — горько усмехнулась Антонина, — Я здесь заперта со своими воспоминаниями, а уехать никуда не могу. Правительство держит на счету каждого человека, и скорее убьет меня, чем выпустит заграницу. Тем более, моя ферма довольно прибыльна, и им невыгодно терять такой заработок. знаешь, я ведь большую часть выручки отдаю. Налоги здесь страшно высокие. Но мне хватает.       Эш пораженно молчала. Она никак не могла предположить, что эта женщина, само олицетворение жизни: энергичная, горящая, как-будто изнутри, оказалась сломана потерями. А сломлена ли? Ведь Эш видела, по глазам видела, что Антонина жива. И телом и душой жива, что она не потерялась во всех этих смертях и войнах. Но как?       «Аян!» — возмущенный крик пятилетней малышки разнесся на всю округу. Названный, весело смеясь, улепётывал от Эш, сжимая в руках булку, честно украденную девочкой у какого-то зажиточного господина, — «Верни! А то не поделюсь!»       Пришлось вернуть. Обещания Эш всегда сдерживала.       «Братик», — жуя, спросила Эш, — «Как так получилось, что мы все равно счастливы?»       Аян не стал спрашивать, что же имела в виду его сестренка. Он и так понял ее.       «Потому что надо уметь быть гусем», — хитро блеснув глазами, ответил мальчик.       «Что? Не пори чепухи, как можно быть гусем?»       «Обыкновенно», — ответил Аян, — «Гусь, умеет стряхивать с себя воду, оставаясь сухим. Так же и мы должны уметь стряхивать с себя печальности и помнить радости, оставаясь сухими».       Тогда Эш в силу возраста не поняла, что имел в виду брат. Но сейчас…       — Вы как гусь? — Антонина удивленно подняла глаза на Эш. Та поспешила объяснить свои слова, — Брат рассказывал, что надо уметь стряхивать с себя грусть и оставаться сухими.       — Мудрый у тебя был брат, — протянула Антонина, — не по годам мудрый. Многому он, наверное научил тебя, раз такая умница выросла. Да, можешь считать, что я, как гусыня, стряхиваю с себя все невзгоды и продолжаю свой жизненный путь.       — А Вы не думали перестать идти путем жизни? — робко начала Эш       — Что? Упаси Вишну! Нет, смертью я не собираюсь заканчивать. Пусть сначала догонит меня и шею собственноручно свернет, только тогда я помру, — она воинственно вскинула кулак, — А с чего такие мысли у такой маленькой девочки, малышка?       — П-просто, — запнулась Эш, я думала, что со смертью приходит покой, и там можно встретиться с родными. Неужели Вы ничего из этого не хотите?       — Конечно я хочу встретиться с родными, и, конечно, я хочу покоя. Но! — она назидательно тряхнула головой с таким потешным выражением лица, что Эш пробило на нервный смешок, — Что я получу там, после жизни? Правильно ты сказала — покой. Там уже никаких событий не предвидится. Это, как-будто, я выйду на пенсию. А мне еще рано, — еще одно воинственное телодвижение, и Эш в который раз задумывается о странности этой женщины, — и жизнь я хочу прожить так, чтобы после смерти вспоминать ее и не жалеть ни о единой секунде, проведенной здесь.       Эш недоуменно тряхнула головой. Она первый раз слышала такие странные размышления. Как можно не жалеть о чем-то. Мысленный поток прервался смешком Антонины.       — Вижу, ты не понимаешь. Знаешь, у меня на родине есть очень мудрое выражение. «Carpe diem» произносится. Это переводится как «лови момент». Оно стало моим девизом. Каждый момент, когда мне особенно тяжело, я произношу про себя эти слова, и мне даже легче становится.       Да, Эш слышала это выражение. Его часто выкрикивали торговцы, когда хотели повыгоднее продать свой товар. Теперь их возгласы обрели смысл. Об этом она рассказала Антонине, и комнату наполнил низкий, красивый смех женщины.       Тяжелая атмосфера как-то сама собой ушла. Остаток вечера они провели, непринужденно беседуя. Эш не чувствовала того невероятного уюта, какой был в таверне Дедушки, или гармонии, которую она ощущала, когда жила с братом. Но находясь подле Антонины, Эш казалось, будто она сидит у костра в ночном лесу. Живой, дышащий, но такой теплый и добродушный лес, освещаемый пламенем веселого костреца. Воображаемые лесные звуки и потрескивание вполне себе реального костра быстро убаюкали Эш. Недопитое какао вылилось бы прямо ей на свитер, если бы Антонина не успела перехватить кружку. Недовольно поцокав языком, она взяла малышку на руки и, ворча о недокормленности и крайней худобе оной, перенесла ее в спальню для гостей.       Благодаря этой девчушке Тоша наконец-то успокоила своих демонов, вот уже который год грызущих ее душу. Поправив одеяло, которым Тоша укрыла малышку, она тяжело вздохнула и отправилась в свою комнату — спать. На сей раз без кошмаров.       – Эш! — громогласный возглас Антонины заставил девочку подпрыгнуть.       — Да, тетя Тоша! — Эш уже третий день жила на ферме, помогая тете Тоше. Она все не решалась продолжить свой путь. сердце, против воли своей хозяйки, прониклось историей Антонины и привязалось к энергичной женщине. Эш боялась, что история повторится, что она опять потеряет дорогого себе человека, но ничего не могла поделать. Покинуть тетю Тошу означало вконец сломать ее.       — Можешь съездить на рынок? Надо продать это молоко, — в доказательство своих слов Антонина показала на заполненную крынками телегу и запряженную в нее лошадь.       — Но я не умею держать поводья и управлять телегой, — попыталась отбрехаться Эш.       — Нечего там уметь. Я тебя живо научу, — отмахнулась Антонина.       Делать нечего. Эш пришлось уехать на целый день на базар. Там ей не понравилось. Громко, людно. Многие не воспринимают девочку всерьез и пытаются сбить цену. Но Эш стояла за назначенную тетей цену горой, не позволяя никому сбивать ее.       Уставшая, но довольная, Эш отправилась обратно. Домой.       Уже в сумерках подъезжая к дому, Эш ощутила это. Нет. Только не снова. Только не оно. Запах пепла и гари заставил Эш хлестнуть лошадь и со всей скоростью нестись. К дому. К пепелищу.       И снова все повторилось. И снова жизнь отдает в руки смерти того, кто стал Эш дорог. Стоя перед обугленными бревнами и видя обгоревшее тело тети? Эш показалось, что из нее выбили последние остатки. Она не до конца поняла остатки чего, но четкое осознание, что этих остатков больше в Эш нет, было.       И снова оно. Темная тень накрыла Эш и пепелище. Больше оно не пряталось. Больше Эш не задавалась вопросом, зачем оно здесь. Смерть тихо забрала тетю туда. А Эш осталась одна.       Снова.