Может я тот (кто спасет тебя)

      — Ива-чан. — Удобно свернувшись в одном из больших кресел для чтения у окна, Ойкава постучал ручкой по чистой странице, на которой была открыта его Книга, размышляя, какой из своих вопросов задать первым, когда появится Иваидзуми. Первый вопрос всегда играл важную роль: из своего огромного опыта Ойкава знал, что этот вопрос задавал тон для интервью и позволял людям легче отвечать на более сложные вопросы. Учитывая список вопросов, которые Тоору накопил за последнюю неделю, у него было немало непростых тем, на которые Иваидзуми вряд ли согласится так просто отвечать. И все же, рассудил он про себя, взять и отказаться от них не позволяло любопытство: ему хотелось знать, как будет реагировать Иваидзуми.       Конечно, только при условии, что Иваидзуми вообще соизволит появиться. Хотя Ойкава пришел немного раньше, он твердо заверил себя, что это было всего лишь проявлением его профессионализма. Да и, в конце концов, вряд ли Иваидзуми сможет слишком долго избегать его в своем собственном доме.       Тем не менее, от предвкушения Ойкаву просто переполняла энергия, так что он невольно ерзал в кресле.       — Ива-чан, ты уже тут? Ива-чан. Ива-ча-а-а-ан.       — Назовешь меня так еще раз, и я уйду, — рявкнул голос в ухо Ойкавы, заставив брюнета вздрогнуть от неожиданности.       — Блин, мог бы хотя бы предупредить, Ива-чан! Я из-за тебя теперь лет на пять состарился.       — Сам напросился. Что это вообще за дерьмовое прозвище?       — Не дерьмовое, а милое. Я подумал, что раз у тебя нет симпатичного тела — предположу, что его действительно нет, потому что ты отказываешься показываться передо мной — то теперь у тебя, по крайней мере, будет симпатичное имя.       — Оно мне не нравится. — Ответ был коротким и натянутым, с едва заметным напряжением в голосе. При любых других обстоятельствах Тоору сразу же заметил бы это и сменил подход, пытаясь вызывать больше доверия и осторожнее выбирая слова.       Но Ойкава был слишком поглощен перспективой наконец получить конкретные ответы, чтобы заметить, как напряженно звучал голос Иваидзуми. Вместо этого он пропел:       — Нам всем в жизни что-то не нравится, Ива-чан. Очень важно научиться принимать то, что мы не можем изменить, как свою судьбу.       — Какого хрена «моя судьба» должна быть…       — В любом случае, нам лучше не тратить наше драгоценное время впустую. Начнем с простого, хорошо? Какое твое полное имя?       Короткая пауза. Затем ответ:       — Я не хочу отвечать. Следующий вопрос.       Ойкава, сбитый с толку, уставился в потолок.       — Чего? Только не говори, что ты даже на это не можешь ответить?       — Если память мне не изменяет, по условиям нашего договора я не обязан отвечать на все твои вопросы. — Резкость, пропитывающая это грубое утверждение, была почти осязаемой, и Ойкава изо всех сил старался не показывать свое раздражение на случай, если его собеседник действительно наблюдал за ним. — Дальше.       — Но…       — И кто из нас теперь тратит время?       Сжав зубы, Тоору снова просмотрел страницу, выбрав следующий наименее навязчивый вопрос.       — Этот дом принадлежит тебе или Мацц…       — Нет. Дальше.       «Этот засранец». Ногти Тоору больно впились в ладонь, сжатую в кулак, и он изо всех сил попытался спокойно продолжить:       — Значит, ты с самого начала был волшебным созданием?       — Хорошая попытка, такими наводящими вопросами ты меня не проведешь, Идиокава.       Какого хрена.       — Какого хрена, — взорвался Ойкава. — «Идиокава»? За что?!       — Ты дал тупое прозвище мне, я дал тупое прозвище тебе, все честно. Дальше.       И так продолжалось целый час: Ойкава упрямо задавал вопросы Иваидзуми, а тот сразу отказывался отвечать или выражал свое недовольство резкими колкостями.       — Ты сегодня собираешься хоть раз нормально ответить на мой вопрос?       «Ты, засранец», — чуть не сказал вслух Ойкава, но вложил в вопрос всю накипевшую злость, без слов передавая свои проклятия.       — Да. Я уверен, что эта твоя затея просто не имеет смысла. И что ты тратишь впустую наше время. Как думаешь, на какой вопрос я только что ответил?       Ойкава не помнил, чтобы Иваидзуми был таким раздражительным во время их первой встречи, а уж тем более настолько враждебным. Должно быть, с тех пор что-то произошло; учитывая, что прошел всего день, причиной могло быть что угодно: возможно, это было от сожаления из-за согласия на всю эту затею, а, может, таковой была настоящая сущность Иваидзуми, которая просто постепенно проявлялась наружу. Ойкава надеялся, что это был не последний вариант, потому что иначе… ну, ему и раньше приходилось иметь дело с гораздо худшими собеседниками, но он полагал, что, учитывая поведение остальных жителей дома, Иваидзуми будет хотя бы как минимум неплохим человеком.       Как бы там ни было, Тоору проиграл в их первой словесной схватке, и они оба об этом знали.       Поднимаясь на ноги, Ойкава поправил костыль, выпрямив напряженную спину.       — Ну, наш разговор был… интересным. Увидимся завтра, Ива-чан.       Его собеседник даже не удосужился ответить, и Ойкава ушел, высоко подняв голову.       — Кто-то негодует, — без всякой на то необходимости заметил Матсукава, когда Ойкава швырнул тарелки в раковину сильнее, чем нужно, мрачно бормоча себе под нос.       — Не то слово, — взгляд Ханамаки был таким же непроницаемым, как у Матсукавы, пока они вдвоем следовали по комнате за Тоору. — Я уже начал переживать, что нам придется сегодня же тащить его тело обратно в лес под покровом ночи.       — Я… — Ойкава с горящими праведным гневом глазами взмахнул костылем для большей убедительности. — Я уломаю Ива-чана. Никто, я подчеркиваю, никто не посмеет обставлять меня дураком.       — О, он теперь «Ива-чан»? — Матсукава заиграл бровями. — Похоже, Иваидзуми все-таки теряет хватку, Хиро.       Ойкава вышел из кухни прежде, чем услышал ответ Ханамаки.       Удивительно, но именно Ватари первым попытался поговорить с Ойкавой, когда тот сидел на заднем крыльце в полутьме сумерек.       — Я не знал, что ты рисуешь, Ойкава-сан.       — Нет… — Он посмотрел на страницу, заполненную неразборчивыми каракулями, и слабо улыбнулся. — Хотя, и правда, я и сам не заметил. Если очень долго накапливать в теле стресс, то он со временем обязательно превратится в морщины. А я слишком красив для морщин, Ватари-чан.       Каменный человек закатил глаза, услышав притворно легкомысленный ответ Тоору, и осторожно опустился на ступеньки рядом с ним. Какое-то время они сидели в приятной тишине, слушая звуки просыпающегося ночного леса. Где-то за оградой Киндаичи бегал среди пятнистых теней, из последних сил пытаясь восстановить ту старую связь, которая была между ним и вековыми стражами леса. Кьётани, вероятно, тоже был где-то там — сегодня была прекрасная ночь, так и манящая на пробежку.       Вдруг Ойкава задался вопросом, каково это — быть Кьётани или любым другим волшебным существом: родиться с магией, неотъемлемой частью твоего естества, а потом ощущать, как она капля за каплей покидает твое тело. Может, все-таки хорошо быть просто человеком, размышлял он, и жить, не зная о существовании магии.       Ватари первым нарушил уютную тишину.       — Моя сила — телепортация.       Моргнув, Ойкава взглянул на каменное существо.       — А?       — Я могу телепортироваться из одного места в другое. — Ватари потер затылок своей скалистой рукой. — Вот так мы и покупаем продукты — я заскакиваю в соседний город и делаю покупки на скорую руку. Раньше я мог брать с собой Куними или Матсукаву-семпая, но у меня больше не хватает для этого магии. Так что теперь я прошу Яхабу навести на меня временную иллюзию и молиться, что она не спадет. Так что… да, именно поэтому в нашей кухне никогда не заканчиваются продукты. — Он склонил голову набок. — Не будешь это записывать?       Ойкава посмотрел на свою Книгу. По-хорошему, ему стоило это записать ради исследования, но…       — Может быть, потом. Почему ты вдруг рассказал мне об этом, Ватари-чан?       — Ты целую вечность спрашивал меня об этом, так что я решил, что ты заслуживаешь сегодня узнать хоть что-то новое. — Ватари пожал плечами, издавая звук, похожий на скрежет наваленных друг на друга камней. — Я слышал, что сегодняшний «разговор» с Иваидзуми-семпаем прошел не очень удачно.       Ойкава криво усмехнулся.       — Зависит от того, с какой стороны это рассматривать, но можно и так сказать.       — Послушай, Ойкава-сан, на счет Иваидзуми-семпая. — Ватари посмотрел невидящим взглядом вдаль. — Сегодня был просто… плохой день. Один из самых плохих, если честно. С ним иногда так бывает. Он… честно говоря, ему досталось хуже всех нас вместе взятых. Я так восхищаюсь его выдержкой, ты даже не представляешь.       Ветер свистел в листьях, донося шепот леса до двух мужчин, сидевших на ступеньках на заднем дворике. Ойкава по-прежнему молчал, и что-то в голосе Ватари говорило о том, что он еще не закончил.       — Он никогда не позволяет никому из нас чувствовать себя виноватыми, когда ему становится тяжело терпеть, говорит, что все в порядке, что он справится. В каком-то смысле мы виноваты… ну, не то, чтобы мы могли что-то с этим сделать, но иногда мне хочется… — голос Ватари дрогнул, — хочется разделить хотя бы часть его груза, понимаешь? Взять на себя мою долю ответственности. Но мы не можем, мы просто недостаточно для этого сильны.       Рука Ойкавы уже лежала на его плече, поглаживая твердую как кремень поверхность так успокаивающе, насколько могла, пока его широкие плечи не перестали дрожать. Нежное гудение заполнило воздух — Ойкава даже не заметил, что эти звуки издавал Ватари, пока тот не выпрямился, продолжая закрывать лицо руками. Прошло еще немного времени, прежде чем он снова заговорил.       — Так что, если он показался тебе сегодня слишком раздраженным, не принимай это на свой счет, Ойкава-сан. Дело не в тебе. Завтра он наверняка будет чувствовать себя виноватым. Попробуй снова спросить его о том, что ты спрашивал сегодня. Но, пожалуйста, дай ему поблажку хотя бы на этот раз.       — Не беспокойся обо мне, Ватари-чан. Я могу выдержать намного больше, чем вы думаете. — Тоору легко улыбнулся и еще раз ободряюще похлопал по каменному плечу. — Но я ценю твою помощь, спасибо.       — Тебе тоже спасибо, Ойкава-сан. И не задерживайся слишком долго — в это время года ночи бывают довольно холодными.       Когда Ватари собрался уходить, Ойкава окликнул его:       — В следующий раз, когда будешь в городе, не мог бы ты захватить мне молочного хлеба, если не сложно? Я его сто лет уже не ел.       В ответ донесся мягкий, облегченный смех Ватари.       — Я попробую.

***

      На следующий день Ойкава был вооружен своей записной книгой и яростной решимостью быть максимально терпимым и дружелюбным.       — Добрый день, Ива-чан, — протянул он ровно в два часа дня, вытянувшись в своем любимом кресле.       Когда наконец раздался голос Иваидзуми, он был осторожным, тихим, как ветер.       — Привет.       — Киндаичи, похоже, начинает все лучше и лучше готовить свою лазанью, — заметил невзначай Ойкава. — Хотя было бы замечательно, если бы кто-то наконец открыл ему глаза и объяснил, что такое обилие сыра не может быть полезным для здоровья. Я ведь прав?       — На…верно?       — Кстати, я все хотел спросить: куда мне лучше смотреть, когда я общаюсь с тобой? А то иногда не очень приятно слышать, как кто-то говорит у меня за спиной. — Ойкава заговорщически понизил голос. — У меня однажды уже был такой опыт, и, признаться честно, ощущение чертовски странное.       — Ммм, я мог бы… — Маленький светящийся шар материализовался слева от Ойкавы, мягко паря в воздухе. — Так лучше?       — Большое спасибо, — просиял Ойкава, распахивая тетрадь.       — Насчет вчерашнего… — осторожно начал Иваидзуми.       Тоору беззаботно отмахнулся рукой:       — Ой, знаешь, как говорят, Ива-чан: «Вчера уже в прошлом, завтра еще в будущем, а сегодня — здесь и сейчас». Здесь и сейчас у меня есть только час твоего времени, так что не будем тратить его зря, хорошо?       — Хорошо, я просто… — он мягко выдохнул, и шар, став немного ярче, подлетел к Тоору немного ближе. — Хорошо.       Ойкава поймал себя на том, что не смог сдержать улыбки.       — Отлично. Итак, давай начнем с того, на чем мы остановились вчера: как тебя зовут?       — Иваидзуми Хаджиме. — Ответ прозвучал чересчур быстро, как будто Иваидзуми был готов к этому вопросу.       — Какой магией ты владеешь?       — А. — Голос снова стал извиняющимся и тихим. — Я правда не могу ответить на этот вопрос. Это… сложно объяснить. Наверное, я способен делать многое, но… извини, мне правда жаль.       Мысли Ойкавы снова вернулись к странному человеккоподобному зверю, который спас его много лет назад. Он не мог припомнить, чтобы Иваидзуми тогда использовал какую-то магию, но в то время он думал только о своем спасении, чтобы заметить что-то еще, кроме внешнего вида существа.       — Все в порядке, Ива-чан. Хм, предполагаю, причину, по которой ты скрываешься от меня, ты тоже не можешь рассказать?       — Скажем так, моя нынешняя форма далеко не привлекательная. — Иваидзуми простонал. — Клянусь, я не специально пытаюсь все усложнить сегодня, но эти… я честно не могу… в общем, да.       — Все в порядке, Ива-чан, попробуем что-нибудь другое. Как насчет… о! Просто хочу окончательно убедиться — ты действительно Хибагон? Тот самый Хибагон, о котором все говорят?       — Не знаю, что именно видели все те люди, но это определенно не я. В любом случае, я точно не считаю себя Хибагоном.       — Вот как.       «Все в порядке, — рассуждал Ойкава, постукивая ручкой по подбородку, — сам термин все равно был придуман свидетелями и исследователями, а они все люди. Хотя Иваидзуми и не называл себя Хибагоном, это еще не означало, что он им не был».       — Мммм, тогда кем же ты себя считаешь?       — … Я просто обычное волшебное создание?       — Не думаю, что в тебе есть хоть что-то «обычное», Ива-чан. — Ойкава все равно послушно записал его ответ. — Идем дальше: это твой дом?       — Да, он мой. И, прежде чем ты спросишь, книги тоже в основном все мои.       Смеясь, Ойкава покачал головой.       — «Друг, который пока не Японии», ага. Потом точно придушу Маццуна. Я бы спросил, как у тебя получилось их собрать, но, — он пошевелил пальцами, — наверное, не обошлось без магии?       — Ага. Магии денег.       — … Ива-чан, ты что, только что пошутил?       — Просто продолжай уже задавать свои гребанные вопросы.       Вот так Ойкава узнал, что дом, в котором он находился, был лишь небольшой частью некогда огромной территории, которую уменьшили до нынешних размеров. Это позволяло оставшимся жителям находиться в более безопасном месте для перехода в мир людей, не боясь быть обнаруженными. Как оказалось, когда-то существовало целое королевство волшебных существ, пока в какой-то момент магия не начала их отравлять, и целые массы некогда волшебных существ превратились в людей, похоже, всего за одну ночь.       — Что с ними случилось? — поинтересовался Ойкава. — Что случилось потом?       — Я и сам не знаю. — с болью в голосе признался Иваидзуми. — Только надеюсь, что сейчас с ними все хорошо.       Тоору также обнаружил, что все существа, с которыми он временно совместно проживал, были просто безумно сильными в плане волшебства.       — Что, даже Кин-чан?       — Да, и Киндаичи тоже. — Иваидзуми рассмеялся теплым, хриплым смехом. — Сейчас это трудно представить, но раньше он был чертовски могущественным. Он один из немногих, кому пришлось обрести физическую форму из-за потери своей магии — раньше у него почти не было тела как такового, если я еще правильно помню. Он принимал твердую форму только для официальных церемоний, на которых требовалось его видимое присутствие.       — Хм, значит скорее дух, чем существо. — Ойкава записал объяснение Иваидзуми на страницах, которые он выделил для профиля Киндаичи. — Как у тебя получилось объяснить это лучше самого Кин-чана?       Еще один смешок.       — Он, наверно, боялся слишком много разболтать. Представь, это все равно, что пытаться объяснить, что такое солнце, не используя слова «свет» или «яркий».       — Значит, ты можешь свободно мне все это рассказывать? — Полистав свои записи, Ойкава быстро отметил, что Иваидзуми заполнил несколько важных пробелов, которые остальные существа раньше только обходили стороной.       — Ну, да, в каком-то смысле? Это длинная история, но сегодня ты ее точно от меня не услышишь… Кстати, твой час уже истек.       — Бли-и-ин, а я так надеялся, что ты не заметишь. — Ойкава захлопнул Книгу и потянулся. — Что ж, кажется, придется спросить у тебя об этом завтра.       — Конечно. При условии, что я вообще захочу тебе отвечать — сегодня я лишь извинялся за вчерашнее, больше такого удовольствия я тебе не предоставлю.       — Не волнуйся — я стопроцентно уверен в том, что завтра вновь тебя очарую.       Иваидзуми усмехнулся.       — Ты с этим поаккуратнее, заморыш, не дай бог задохнешься на вдохе.       — Я не заморыш!       — Говорит человек, который чуть не разбился вдребезги, упав с крошечного обрыва.       — Любого нормального человека размазало бы в лепешку, если бы он упал с такого чертовски высокого обрыва, — раздраженно проворчал Ойкава. — Серьезно, ребята, вам пора начать засыпать меня вопросами о том, каково это — жить обычной человеческой жизнью, прежде чем вы случайно убьетесь, пытаясь влиться в общество.       — Может быть, — согласился Иваидзуми, и его голос затих вместе с погаснувшим шаром.       Головокружительная радость от плодотворного разговора с Иваидзуми притупилась, когда ночью Киндаичи прокрался обратно в дом, находясь в шоковом состоянии и не переставая дрожать.       — Мой третий глаз пропал, он пропал…       Кустарники, тонкие и сморщенные, теперь едва выступали на плечах Киндаичи, бутоны османтуса засохли. Ойкава мог только стоять в стороне, когда Куними — безразличный, бесстрастный, утративший магию Куними — яростно прижал к себе Киндаичи, обхватив руками его спину, пока горе печали и утраты стекали солеными струйками по их щекам.       — Оно ускоряется, — где-то позади Ойкавы Ханамаки прошептал это Матсукаве напряженным и сердитым голосом. — Осталось совсем мало, Иссей.       Ответ Матсукавы прозвучал слишком тихо, чтобы Ойкава мог его расслышать, но исследователь все равно вздрогнул. Не желая больше нарушать их определенно личный момент, он выскользнул так незаметно, насколько мог, уже заранее зная, какой вопрос он задаст первым во время завтрашней встречи с Иваидзуми.

***

      — Почему вы все лишаетесь магии?       Наступила длинная пауза, но что-то подсказывало Ойкаве, что Иваидзуми все же ответит. Когда Иваидзуми наконец заговорил, его голос был осторожным и сдержанным.       — Трудно объяснить, не вдаваясь в подробности, да и я не хочу тратить на это много времени. В общем, все, что тебе нужно знать, — это то, что магия, или, по крайней мере, источник магии во всех волшебных существах по какой-то причине стал настолько дефектным, что начал убивать нас изнутри. Проще говоря, если мы хотим остаться в живых, нужно избавиться от магии в наших телах.       — Но почему она стала дефектной? Это никак нельзя исправить?       — Думаешь, я не пытался? — Иваидзуми резко повысил голос, но тут же понизил, не скрывая в нем сожаления. — Извини. Я не хотел… В любом случае, я пытался понять, почему это происходит, даже проводил собственное исследование, чтобы выяснить, можно ли обратить этот процесс.       «Так вот зачем столько книг», — понял Ойкава.       — Просто… я не могу… — тяжелый выдох. — Я полнейший идиот… конечно, человеческие исследования не смогли бы нам помочь. В общем, нет, мы здесь бессильны.       — Это… — Ойкава сглотнул, на этот раз не находя нужных слов. — Просто безумие.       Иваидзуми с болью засмеялся.       — Как будто я сам этого не знаю.       — Тогда почему среди вас шестерых еще остались создания с магией? Ты же говорил, что остальные давно превратились в людей? Куними-чан и Маццун ведь тоже люди, разве нет?       — Для некоторых из них процесс протекает медленнее, потому что они сильнее остальных. — Иваидзуми сделал паузу, и шар-аватар едва заметно задрожал. — Я… магия покидает их медленнее из-за их сил. Скажем так, у них больше магии, чем, например, у обычного магического существа. А что касается Иссея и Куними, лучше сам у них все спроси. Об этом они должны рассказать сами.       — Ты прав. Так и сделаю. — Ойкава заколебался. — А они вообще захотят об этом говорить?       — Откуда мне знать? Все зависит от того, готовы ли они поделиться этим с тобой.       — Нет, я имел в виду… — Длинные пальцы с силой сжали ручку, которую Тоору в последнее время почти не выпускал из рук. — Они правда могут мне об этом рассказать? Учитывая, как сильно ты и все остальные избегаете рассказывать мне всю правду, может у вас есть какое-то ограничение или еще какой-нибудь запрет?       — Ну, ты уже знаешь, что я существую, да и я отвечаю практически на все твои вопросы, разве нет? — когда Иваидзуми наконец ответил, его слова были взвешены. — Если кто-то и откажется подыгрывать твоим назойливым идеям, то только по своим личным причинам. Матсукава сказал, что он уже попросил тебя не публиковать свои заметки, но, в конце концов, мы не можем насильно тебя остановить. Все равно, факт остается фактом, твои заметки — пустая трата времени. Матсукава не соврал, когда говорил, что вся информация перестанет быть правдивой. Но… — и тут тон Иваидзуми смягчился. — Можешь назвать это моей интуицией, но я искренне сомневаюсь, что ты вообще собираешься это все публиковать, Ойкава. Или я не прав?       «Иваидзуми всего лишь говорящий шар! Как он может быть таким проницательным?», — внутренне сокрушался Ойкава, уткнувшись головой в подушку, как только Иваидзуми ушел. Черт побери, исследователь с трудом мог даже представить, как оформляет хотя бы крошечную часть своей тщательно собранной информации в академический текст, только чтобы другие исследователи потом могли его высмеять и разнести в пух и прах. Волшебство, каким бы невероятным и фантастическим оно ни было, стало для Ойкавы совершенно реальным, и необъяснимая потребность защитить своих новых знакомых пустила в нем корни еще до того, как он успел это осознать.       Гораздо позже Тоору случайно спросил Матсукаву о том, почему тот так быстро потерял свою магию.       — Ах да, моя сила. — Матсукава помешивал кофе, спокойно смотря в глаза Ойкаве за столом, накрытым ужином. Остальные жители дома замолчали, обращая на них свое внимание. — Это Иваидзуми сказал спросить у меня?       Когда Ойкава кивнул, брови мужчины слегка приподнялись.       — Любопытно. Ну что ж, если босс так говорит… — Он провел рукой по волосам, задумчиво их перебирая. — Хах, прошло так много времени с тех пор, как я вспоминал о своей магии. Раньше я мог управлять разумом. Памятью, мыслями, планами — всем, чем угодно. Знаешь профессора Икс из «Людей Икс»? У меня была такая же способность — моя волшебная фишка, так сказать.       — И Ива-чан все равно сильнее тебя? — неверяще выдохнул Ойкава. Контроль над разумом, мать вашу налево! Все метафизики, которых он знал в США, заплакали бы от радости, услышав признание Матсукавы. Такая огромная сила, и при этом Иваидзуми все равно был намного могущественнее?       Матсукава лениво улыбнулся.       — Да, моя магия и рядом не стоит с Иваидзуми. Но если не брать его в счет, то можешь считать меня вторым по силе среди нашей группы. Технически, если бы мы использовали «мощность» наших способностей как показатель скорости обращения в человека, я был бы самым последним. Но если использовать магию постоянно, она будет истощаться быстрее. А свою я растратил в одном колоссально затратном заклинании.       — И что ты сделал?       — Я стер все воспоминания, связанные с магией, каждому жителю нашего королевства, — ответил Матсукава с сонными глазами, сделав долгий глоток кофе.       — Какого черта? — Ойкава почувствовал, как его собственная кружка ослабла в руке и отдаленно услышал характерный бульканье руки Яхабы, когда что-то влажное скользнуло по его ладони и схватило кружку, прежде чем она успела разбиться о стол. — Но… но зачем?       — Это было к лучшему, — вмешался Ханамаки. — Да, звучит жестоко. Это и было невероятно жестоко, не буду отрицать… Иссей не мог перестать винить себя в течение нескольких чертовых месяцев. Но это было необходимо. Попробуй себе представить, Ойкава, как ты постепенно теряешь частичку себя, вообще без какой-либо на то причины. С каждым днем ты теряешь все больше и больше, пока у тебя не останутся только воспоминания о том, что у тебя было раньше. Звучит ужасно? Теперь возьми это дерьмовое чувство и умножь его в десятки раз. Для волшебных существ источник магии внутри нас — это неотъемлемая часть нашего бытия. Грубо говоря, это часть нашей личности.       Если ты думаешь, что скорее лучше умереть, чем жить с этой дырой внутри, я тебя прекрасно понимаю. Но мы говорим о целом королевстве, полном волшебных существ, которые испытывали эту пустоту — это потенциальное безумие в форме массового суицида. То, что сделал Маццун, было несправедливо по отношению к нашему народу, мы это знаем. Мы, — Ханамаки сглотнул, на мгновение закрыв глаза, — мы потеряли друзей, семьи… мало того, Маццуну пришлось стереть все воспоминания о нас, так как у нас еще оставалась… и сейчас остается магия. Мы не могли допустить, чтобы остальные начали задаваться вопросом, чем они отличаются от нас. Стирание было жестоким, но в итоге благодаря нему наш народ, по крайней мере, смог выжить и начать новую жизнь. Даже если наши с ними пути разошлись.       — К тому же, мы не можем допустить, чтобы они выследили нас здесь, — добавил Яхаба, поставив кружку Ойкавы на стол. — Ученых, спекулирующих о том, реальна магия или нет, и без того достаточно — мы не могли допустить, чтобы кто-то действительно узнал, что она существует. Мы и так не можем контролировать этот процесс, поэтому нам остается только скрываться и ждать, пока она полностью не исчезнет.       — А Ива-чан…       — Он ничего об этом не знал. А когда все-таки узнал, его ярость была меньше страха из-за моей возможной «смерти». — Матсукава поморщился, покачав головой. — Откат от заклинания был ужасным. Наверно, я отключился на пару дней? Не то чтобы после этого мне стало лучше… думал, что сойду с ума от нагрузки на тело и внезапной утраты магии. У меня было такое чувство, будто кто-то засунул руку мне в грудь и вырвал сердце, пока оно еще билось.       — Слишком наглядное сравнение, спасибо, — пробормотал кто-то.       — Но недалекое от правды, — легко возразил Матсукава. — Тогда у меня не было другого выбора, но все равно не советую повторять. В любом случае, хватит старых воспоминаний на сегодня. Ты не против, Ойкава?       — Ага, — сказал он, как будто про себя. — Не против.       В ту ночь Тоору снилось, что он должен стереть воспоминания всех, кого любит — своих родителей, племянника, всех исследователей из группы Такеды, даже Ушиджимы. «Так будет лучше для вас», — продолжал настаивать Ойкава, по его лицу текли слезы, и каждый, к кому он прикасался, смотрел на него пустыми глазами и впалыми щеками.       На следующее утро, когда он проснулся ни свет ни заря, его щеки все еще были влажными от слез, но Матсукава любезно не обратил внимания на его опухшие глаза. И, несмотря на то, что Ойкава слишком сильно похлопал Матсукаву по плечу, они оба предпочли не обращать на это внимания.

***

      История потери магических способностей Куними к счастью, была менее трагичной.       — Я наложил на этот дом барьер, чтобы сделать его невидимым, пока все не уладится. — Его голос звучал почти скучающе. — На тот момент запасы моей магии итак были достаточно низкими, поэтому я довольно быстро превратился в человека.       — Вот как.       Как Тоору вообще должен был реагировать на такие признания? «Мне жаль» казалось слишком сухим, «спасибо, что рассказал» звучало еще хуже. А все остальные фразы казались глупыми и неискренними.       Куними задержал на нем взгляд, а затем расплылся в редкой улыбке.       — Все в порядке, Ойкава-сан. Моя потеря прошла намного легче, чем у Матсукавы-семпая, и гораздо менее болезненно. Плюс, это было необходимо. Я не возражал.       Он вышел из комнаты после короткого кивка в сторону Ойкавы, оставив Тоору с новым чувством уважения к душевной стойкости обитателей этого дома. Он упомянул об этом Иваидзуми во время их следующей беседы, и Иваидзуми согласился с заметной гордостью.       — Сначала я пытался заставить их уйти с остальными, когда магия начала их отравлять. Но они просто кучка упрямых ослов. Отказывались покинуть меня, несмотря на то, сколько раз я пытался их выгнать. — Казалось, что он пытался говорить это с раздражением, но голос его был слишком нежным, чтобы в это можно было поверить.       — Вы все одного поля ягоды.       — Да, да, как скажешь. О чем будешь допрашивать меня сегодня?       Ойкава задумчиво постучал по подбородку ручкой.       — А чем ты занимался в свободное время? Ну, знаешь, пока это все не началось.       Удивленный звук, и крошечный шар Иваидзуми качнулся в воздухе.       — Хм, никаких вопросов, связанных с магией? Ничего себе.       Ойкава сморщил нос.       — Не уверен, что после историй Маццуна и Куними я морально готов к новым потенциально более тяжелым откровениям, по крайней мере сейчас точно нет. Но если ты так сильно хочешь разболтать мне всю вашу секретную информацию, я могу продолжить свой жесткий допрос завтра?       — Ага, спасибо, но нет. Хммм, свободное время, говоришь… что же я делал? … Наверное, я раньше смотрел сериалы по телевизору, может, ходил в спортзал раз в неделю? Я работал спортивным терапевтом, так что у меня было не так уж и много свободного времени.       — Чего-о-о-о? — Ойкава выпрямился, широко раскрыв глаза. — У тебя, что, была нормальная работа? И ты жил, как обычный человек?       — Ой, вот только не надо делать из этого открытие века, идиот, — проворчал Иваидзуми. — То, что мы скрывали магию, еще не значит, что мы изолировали себя от человеческого общества. Хоть наши магические границы и отличаются от географических, мы все еще считаем себя частью современной Японии. Сейджо — это название нашей территории — покрывает большую часть префектуры Мияги и уголки Иватэ и Ямагата. Кроме того, существуют другие магические территории, но мы не взаимодействуем с другими королевствами без крайней необходимости, поэтому я мало что могу тебе о них рассказать. Конечно, не все мы взаимодействовали с людьми: Киндаичи оставался в лесу, так как был одним из его духов; то же самое касалось и Кьётани с Яхабой. Некоторые просто старались держаться подальше от людей, например как Ватари. Но многие из нас время от времени вливались в местное сообщество, занимаясь человеческой работой, чтобы немного развлечься.       — Значит, у тебя была работа, да? Ты устроился работать, потому что тебе было скучно, Ива-чан?       — Думаю, да, в каком-то смысле. У большинства из нас довольно большая продолжительность жизни. Иногда хочется время от времени поменять что-то в жизни, чтобы хоть немного встряхнуться.       — Ну да, звучит логично, — пробормотал Ойкава. В конце концов, когда Ойкава встретил его, будучи ребенком, Хибагон-Иваидзуми уже выглядел взрослым. — Что ж, это все подтверждает мою основную гипотезу: исходя из собранных мною данных, я думаю, можно с уверенностью заключить, что ты действительно ворчливый старик.       — Захлопнись, Идиокава.       — Не дождешься, — ухмыляясь, Ойкава снова удобно сел в кресле. — Просто смирись, Ива-чан, не всем дано оставаться молодыми и красивыми.       Шар врезался в руку Ойкавы, заставляя его громко взвизгнуть.       — Сейчас ты у меня получишь за «молодых и красивых».       — Ай, Ива-чан, мне больно!       — Сам напросился. — Но тон был скорее самодовольным, чем злым, и Ойкава не смог сдержать улыбку, которая расплылась на его лице.       — Так вот, вернемся обратно к главной теме, а то мы отвлеклись….       — Ты хотел сказать не «мы», а «я».       — Так вот, ты, — продолжил Ойкава так громко, как только мог, — работал в местной больнице в Мияги?       — Не совсем. Я работал в клинике. Она была небольшой, но, господи, каких только пациентов я там не видел.       — Много заноз в заднице, да?       — Да. — В ответе Иваидзуми читалась улыбка. — Однажды к нам пришел один пацан — он был даже более надоедливым, чем ты, на самом деле…       Следующие несколько дней прошли почти одинаково: Ойкава задавал более легкие и личные вопросы, а Иваидзуми, как ни странно, подыгрывал ему и честно отвечал. Записки Тоору постепенно начали отклоняться от деталей о «Хибагоне»: вместо этого страницы заполнялись мелкими, порой несущественными деталями, начиная от любимой еды Иваидзуми (агедаши тофу*) до его любимого вида спорта (волейбол; он раньше играл на позиции диагонального). Со временем, их разговоры также начали заметно затягиваться, переходя за строгую отметку в один час, которую первоначально установил Иваидзуми. Голос никогда не задерживался дольше двух часов, но это уже было намного дольше, чем вообще мог надеяться Ойкава.       — Такое ощущение, как будто я завел нового онлайн-друга по Line* или любой другой соцсети, — заметил он на одной из их встреч. — Я тебя не вижу, но мне все равно кажется, будто я тебя сто лет знаю, Ива-чан.       — О, и как хорошо ты меня знаешь?       — Достаточно, чтобы у меня было чем шантажировать тебя, когда ты станешь человеком. — игриво пропел Ойкава, покачивая бровями в сторону шара. — Так что, предупреждаю, тебе придется холить и лелеять меня, если не хочешь, чтобы я растрепал твои грязные истории на весь Мияги.       — Тупица, ты все равно этим ничего не добьешься.       — О-о-о-о, зря ты это сказал, мы еще посмотрим. А кстати, — Ойкава ткнул кончиком ручки в шар и надулся, когда тот даже не задел его. — Я вот тебя не вижу. А ты меня видишь, Ива-чан?       — Ага.       — Серьезно-о-о-о?! — Тоору лихорадочно подорвался, немедленно хватаясь за волосы и отчаянно расчесывая их пальцами. — Боже мой, если бы я знал… у меня еще и мешки под глазами, господи, это конец…       — Ойкава. — В голосе Иваидзуми послышались дразнящие нотки. — Хватит прихорашиваться, от этого все равно мало что поменяется.       — Да что ты понимаешь, — резко ответил Ойкава. — Прихорашивание помогает внешности находится на идеальной грани между просто красотой и ослепительной красотой. Но вряд ли ты вообще разбираешься в таких тонкостях, Старик-чан.       — Ну, не знаю, поможет это тебе или нет, но для меня ты всегда выглядишь… как идиот.       — Ива-чан дика-а-а-арь! — Крик Ойкавы не мог заглушить громкий и неконтролируемый рев хохота Иваидзуми, раздающийся из шара. Его смех был хриплым, раскатистым, волнами заполняющим тишину библиотеки. Это был смех, который сотрясал все тело и сильно морщил лицо, окрашивая его в оттенки бурого красного.       В этот момент Ойкава как никогда сильно хотел увидеть Иваидзуми, пока слушал, как он изо всех сил пытался взять себя в руки.       — Кстати, спасибо тебе. — Фраза Матсукавы застала Ойкаву врасплох, когда он вышел из библиотеки тридцать минут спустя. Тоору испуганно подпрыгнул, подавив писк, и крепче прижал к себе костыль.       — Господи, Маццун, мог бы хоть предупредить! И вообще, что ты здесь делаешь? За что ты меня благодаришь?       — Ты так сильно рассмешил Иваидзуми, что мы услышали его даже на первом этаже. — Матсукава лениво усмехнулся и поднялся с того места, где он сидел, прислонившись к стене, отряхивая пыль со своих штанов. — Он уже очень давно так не смеялся. Так что мне стало любопытно, и я пришел посмотреть, что тут произошло.       По пути вниз он похлопал Ойкаву по плечу.       — Ты хороший парень, Ойкава.       Позже Кьётани также опустил свою ладонь на то же плечо Тоору, которое похлопал Матсукава, проворчав:       — Молодец.       Кьётани тут же рванул прочь, явно намереваясь отправиться на свою ночную пробежку, и Ойкаве оставалось только молча смотреть ему вслед. У Кьётани все еще сохранялась его гибкость и скорость, несмотря на продолжительную потерю магии, даже после того, как он перестал полностью превращаться в зверя-волка.       — Засунь в жопу свои записи, — прорычал он, обнажив клыки, когда Ойкава спустя некоторое время нашел его в темном углу веранды. Он лежал, свернувшись калачиком, едва сдерживая ярость и беспомощный гнев под тонким слоем своих человеческих мышц и сухожилий. Ойкава поднял руки в знаке капитуляции, максимально смягчая свой голос.       — Никаких записей, Бешенный Пес-чан. Просто хотел передать, что Кин-чан оставил в холодильнике пару лишних порций еды на случай, если ты потом проголодаешься.       Входная дверь с грохотом распахнулась, Яхаба выскочил наружу и перевел свой взгляд на жалкую сцену, развернувшуюся перед ним. Водяной человек направился ​​прямо к Кьётани и надежно обернулся вокруг его крупной фигуры, игнорируя его незаконченные угрозы.       Ойкава тихо удалился, прежде чем успела скатиться его первая слеза.       Прошло два дня, прежде чем Кьётани снова присоединился к ним за обедом. Семьдесят килограммов уныния проскользнули обратно на свое пустое место за столом, как будто он никогда не уходил. Но Ойкава остро ощущал ту подавленную атмосферу, витавшую в воздухе, которая омрачала общее настроение во время обеда с тех пор, как Киндаичи потерял свой третий глаз. Было трудно игнорировать нарастающее напряжение среди его новых друзей, особенно учитывая, что он был исследователем, обученным находить и анализировать малейшие детали и аномалии в своей небольшой псевдонаучной области.       Ойкава хотел сделать хоть что-нибудь, что угодно, что могло бы помочь. Он ненавидел чувствовать себя бесполезным. Но именно таким и был: бесполезным. Он беспомощен перед тем, что никогда не сможет понять, сколько бы записей он ни делал. Он как зритель, который наблюдает за разворачивающейся трагедией с первых рядов, не способный даже предсказать конец.       И все же небольшая часть его, уродливая, эгоистичная часть, которую даже он отказывался признавать, одновременно с нетерпением ждала, когда Иваидзуми, наконец, и сам потеряет магию. Судя по собранной информации, глава группы, как самое сильное волшебное существо, полностью утратит свою магию последним, а значит, именно Иваидзуми, скорее всего, станет человеком только после того, как это сделают остальные.       Когда это произойдет, Ойкава будет рядом, чтобы поддержать его — и пусть катятся к черту все его исследования. Ойкава был готов сделать все, чтобы за каждый день, наполненный страданиями Иваидзуми из-за потери магии — все дедуктивные и аналитические навыки Ойкавы помогали сделать вывод, что он переживал этот период хуже, чем остальные — Иваидзуми уже как человек прожил всю жизнь, наполненную только улыбками и смехом.       И, хотя Тоору не мог утверждать, что до конца понимал, каково это — потерять неотъемлемую часть самого себя, он полностью осознавал, что все его мысли, связанные с Иваидзуми, переполняет любовь. То, что началось как упорное стремление доказать существование мифического зверя, постепенно превратилось во что-то более мягкое, но не менее сложное по своей природе.       У Ойкавы никогда не было времени на интрижки, он никогда не считал их достойными тех усилий, которые можно было бы вместо этого вложить в его исследования. Он знал, что хорошо выглядит, и несколько раз бесстыдно пользовался этим в своих интересах. Беспечно флиртуя, Ойкава легко очаровал людей, которые часто краснели перед ним, но в то же время первым пресекал все на корню, как только отношения начинали переходить в более серьезные, отступая, прежде чем его начинали хватать за руки и обиженно требовать более преданной любви.       Но бестелесный, безликий Иваидзуми ничего не требовал от Ойкавы — скорее требовал именно Ойкава, беспардонно вторгаясь в жизнь другого существа. Иваидзуми не просил ни дружбы, ни любви, ни даже уважения. Иваидзуми всего лишь направил Ойкаву по пути, который бессознательно вел его все эти годы, и ждал его в конце.       И хотя его интерес к Иваидзуми незаметно перешел от благоговейного трепета до интереса, а затем привязанности, само осознание перемены в его чувствах было как гром среди ясного неба. Однажды Ойкава валялся в постели, уставившись в потолок, размышляя, о чем спросить Иваидзуми во время их следующего разговора. А уже в следующую секунду он застыл, вздрогнув от неожиданной радости, которая вспыхнула при мысли об их ежедневных встречах и обдала его лицо жаром гораздо сильнее, чем мог бы это сделать ленивый солнечный свет, проникающий в комнату. Оставшееся утро было заполнено смущенными, паническими мыслями, пока Тоору копался в своих воспоминаниях, пытаясь точно определить, когда и где именно произошла эта перемена.       Это было непостижимо, нелогично (ну в самом деле, Тоору, влюбиться в кого-то только по голосу?) и совершенно пугающе. Обычно, Ойкава сбежал бы задолго до того, как смог это допустить, сославшись на работу и свои исследования, под любым предлогом похоронив себя в текстах, пока не исчезнет опасность влюбиться.       Но на это раз, когда ему некуда было бежать и не было никаких оправданий, Ойкаве ничего не оставалось, кроме как принять свои недавно обнаруженные чувства, укоренившиеся в сердце, которое совершенно не понимало, что с ними делать. Однажды он попробовал остаться в библиотеке, разбросав вокруг себя ручки, пока заполнял пустое пространство страниц лихорадочными вопросами в попытке самоанализа. Некоторые вопросы касались поиска потенциальных причин, которые могли вызвать его влюбленность, другие выдвигали гипотетические временные рамки, в которые она могла появиться. Остальные перечисляли переменные, которые появлялись при каждом контакте, и роль, которую они сыграли во влиянии на развивающиеся чувства Ойкавы.       Бессонная ночь не принесла удовлетворительных ответов ни на один вопрос, за исключением осознания, что любить Иваидзуми Хаджиме было удивительно легко.