Жили в шатрах, умывались бисером

Ничего не осталось, гроба не осталось, даже горсти серебряной пыли — все отняли, все забрали. Никогда ни о чем не просил — а последние восемь лет только и остается, что просьбы да мольбы. Остается холодной город, и туман, стелющийся над землей, и призраки, заполонившие город. Хотел быть первым над всеми, а остался первым среди призраков. Первым среди расколотых, гниющих от времени и сырости досок — толку-то от этого? Остается только — просить и звать, снова и снова, ты только вернись, даочжан, все поменялось, все теперь будет иначе. Пересекая одинокий город из конца в конец думал, думал — где же оступился, где поступил не так. Перебирал, точно бусины четок, события последних нескольких лет. Даочжан назвал “отвратительным”. Что отвратило? Что было не так собрано, сложено, почему все то хорошее, что было — что у него было! — вдруг раскололось, разрушилось, лужей горячей крови растеклось? Да что толку гадать — если не отгадаешь? Ты вернись, даочжан, сам поясни, где не так сложилось. Не стоило поднимать твоего Сун Ланя лютым мертвецом! Стоило понадежнее прикопать в канаве, да и дело с концом. А меч — выкинуть в реку. Нет, не так… Не стоило его убивать, да? А как же тогда, даочжан? Отпусти я его — и он бы пришел к тебе и забрал тебя… Но он и так это сделал. Сиди и гадай, что надо было сделать. Крестьяне? Они виноваты сами, они издевались над тобой, шептали гадости вслед калеке. Да и было-то тех крестьян… Считай, в самом начале. Когда было весело смотреть, как ты убиваешь. Потом было просто весело, без убийств. Было весело без убийств! Тихое время, когда мы грелись у одного очага — втроем со Слепышкой. Ее тоже не стоило, да, даочжан? А как тогда? Непонятно — как тогда быть? Гадать бесполезно. Гладкие бусины четок выскальзывают из пальцев, одной рукой тяжело собирать грехи. Вернись и сам все исправь. Остался без руки, пытаясь тебя защитить. Может быть, теперь твоя очередь защитить меня? Крышу никто не латает, за долгие годы истлела, пошла дырами — да толку, если ни луны, ни звезд, ни даже клочка неба. Все серое, тяжелое, с привкусом крови и пепла — и нет никакой радости. Радости никакой нет. Дверь скрипит, повиснув на одной петле, за высокий порог мертвым не перешагнуть. Зато когда ты вернешься, мы все поставим на место — и дверь вернем в петли, и крышу залатаем, будем вечерами готовить ужин и пить чай, и говорить обо всем на свете. Вернись, перешагни порог, скажи, что сжалился надо мной наконец.