Цирк с коньками имени Ю.Плисецкого

1. Юра Плисецкий вообще сначала принял его за девчонку, потому что белая шапка с помпоном и потому что глаза вроде и косые, а какие-то здоровенные-кукольные, будто гигантские ягоды черной смородины, и ресницы будто приклеенные. Но голос оказался как у мультяшного медвежонка: — А как ты так делаешь? Зима должна была начаться совсем скоро, холод-то уже был совсем настоящий зимний, а вот снега почти не выпало, и двор вокруг уже залитой хоккейной коробки был не белым, а сплошь в темно-рыжих проплешинах, и только вдоль деревянного бортика — почти нетронутая светлая полоса. Вот на этой полосе и топталась… то есть, топтался незнакомый мальчик. — Так и делаю — ногами! Три раза в неделю ездить на каток, конечно, здорово, но страшно мало, и когда, наконец, коробку залили, Юра радовался так, будто вся коробка эта была в подарок ему. Хотя, конечно, на самом деле приходилось подгадывать время, чтоб еще не понабежали после уроков старшеклассники-хоккеисты или не пришли играть в свой хоккей взрослые дядьки. Как хорошо, что окна все во двор! — в прошлом году Юру одного дед не отпускал даже спуститься на первый этаж, и теперь-то отпускал, что называется, «со скрипом» и в пределах видимости. Будто Юре что-то дальше коробки тут было надо! И под честное слово не прыгать, тут уже Юра дал это слово тоже «со скрипом». Зато, если дед не на смене, если прибежать из школы после четырех уроков и поскорее закидать в себя несколько ложек супа, то весь лед коробки будет в Юрином распоряжении. И можно сколько угодно крутиться, можно сколько угодно дорожек, до тех самых пор, пока не прискачут эти: «Харе сопли морозить, фигуряка! Уроки делать катись!». Тут уже ничего не попишешь, как миленький укатишься. Иногда спрашивали: — Палыч-то сегодня допоздна, нет? Выйдет? Хоккеисты были в принципе незлые, а еще всегда звали юриного деда судить игру, но, конечно, место им приходилось освобождать. Это Юра тоже обещал, но уже без всякого скрипа. Разок попало шайбой — совсем вскользь, а синяк получился огромный, противно красно-синий. И болело еще долго. Но днем, после школы и на еще ярком, но уже холодном солнце Юра тут катался один. До сегодняшнего дня — сегодня на входе стоял мальчик с девчоночьими глазами и в каких-то совсем облезлых хоккейных коньках. Наверно, именно про его семью тетя Таня, сидя у четвертого парадного вчера, сказала: «Чурки какие-то в шестнадцатую въехали!», и, наверно, не от хорошей жизни они сюда перебрались, потому что на том мальчике не было даже варежек. — Ты где-то учишься танцевать? Ты фигурист, да? — Чужой мальчик смешно растягивал слова, будто боялся в них запутаться. — Да, учусь. Тренируюсь много, а теперь вообще каждый день! — Юра и не соврал, потому что на коробке возле дома он в свое удовольствие, но тоже вроде как тренировался. Было б хорошо, если б мальчик в белой шапке понял, что лучше смотреть на Юру откуда-нибудь подальше из-за бортика, но «медвежонок» решил иначе. Полез на лед своими ободранными коньками. Конечно, он тут же навернулся, будто настоящий медведь. Или как мелкая толстая Катька-Пончик, которую родители записали на каток, чтоб похудела, а водившая Катьку бабушка после каждого занятия кормила любимую внучку печеньем и булочками. — А меня научишь кататься? Ну, приехали. — А ты думаешь, так сразу и научишься, что ли? — Нет. «Медвежонок» тяжело поднялся и, подышав теплом на свои покрасневшие голые руки, втянул их в рукава по самые кончики пальцев: — Ты меня научишь или нет? Белая Шапка был старше Юры — класс второй или третий — и, вздумай он попросту турнуть с коробки распоясавшегося первоклашку, то Юра бы точно ответил выученными у хоккеистов словами и предложил сначала догнать. Но этот только хлопал глазищами-смородинами и жалко прятал замерзшие пальцы. — Фиг с тобой. Смотри, учись. Это называется «елочка», ее вся малышня учит в первую очередь. Ну, когда реветь от каждой ерунды и ползать вдоль бортиков перестают… Неуклюжий «медвежонок» повторял. Падал, но не ревел — поднимался и повторял снова. Штаны и пуховик у него скоро сделались все немного побелевшие, будто в сахарной пудре от ледяной крошки, а шапка, наоборот, провезлась по краю, и совсем белой быть перестала. — Че, фигуряка, тренером стал? — Во дворе нарисовался старшеклассник Леха. Коньки у него тоже были хоккейные, но новые и какие-то навороченные. Леха носил их и всю защитку в настоящем хоккейном бауле, даже когда просто выйти из парадного. — Палыч-то как, выходной сегодня? Домой давайте, наши щас все подтянутся. — Прогуливаете? — Русалка заболела. Так что кыш. — Ты где такие хреновые коньки откопал? — поинтересовался Юра потихоньку у «медвежонка». — Нашел. В шкафу, от прежних хозяев, наверно. — Ты бы их хоть от ржавчины почистил, что ли. На плохих таких далеко не уедешь. И шнурки нормальные, а не эта рвань! И, будто назло, именно в этот момент под хорошие — «приличные» — Юрины коньки коварно нырнула выбоина, а сам Юра шлепнулся на зад. — Хоккеюги, весь лед из-за вас жеваный! — Обидно стало так, что непонятно — ругаться или плакать, даже во рту сплошная горечь. Хуже некуда, что навернулся прямо возле Белой Шапки. И хорошо, что Смородина не стал ничего говорить, только протянул руку, чтоб помочь подняться. — У тебя ж руки, наверно, ледяные! — сообразил Юра. — Мокрые все! — Я думал, если снега нет, то не холодно. — Откуда ты только взялся на мою голову. Из шестнадцатой квартиры, да? — Из Казахстана, — и тут «медвежонок» наконец, перестал хлопать глазами и улыбнулся. Одного зуба справа у него не было. — Я — Отабек. Будешь дружить со мной? Или нет? Юра стащил варежку, и рукопожатие теперь получилось настоящим. — А я — Юра из пятой. Буду. Рука у Отабека, кстати, была не такая уж ледяная, и очень крепкая. Оказалось, что Белая Шап… в смысле Отабек, не переобувался, а так и шел в коньках от самой квартиры! С самого четвертого этажа! — И так старье ржавое, а теперь они точно тупой и еще тупее, — вздохнул Юра. Коньки Отабеку были велики. Он, конечно, надел под них здоровенные шерстяные носки, но ноги все равно мотались в них и пытались подвернуться, что на льду, что так. — Снимай их, Бек — велел Юра, — так дойдешь. А то убьешься. Без коньков по лестнице подняться получилось куда быстрее, а уже когда новый друг возился с ключом у входной двери, эта дверь внезапно открылась изнутри. Кажется, дверь открыла мама Отабека, такая же смородиново-смуглая тетенька, и глаза у нее были такими же круглыми, как у Отабека, и ставшими еще круглее, когда она увидела, что ребенок пришел с улицы в одних носках. — Ну, и я тоже домой! — пискнул Юра и бросился по лестнице обратно вниз.