Цирк с коньками имени Ю.Плисецкого

13. Из своей последней поездки Никифоров вернулся немножко серый от усталости, зато все-таки с золотой медалью и с кучей мелких подарков всем. Даже пасшейся тут Милке перепало — и конфеток-приколов, от которых становился разноцветным язык, и магнитик… Юре с Отабеком один на двоих перепал еще и диск с новой игрой, но диск как-то быстро отжал себе Ильяс, велев сначала выучить английский. — Вот в прошлом году ездили — а там тепло, небо и магнолии зацвели, — пожаловался Виктор, прямо у выхода из спорткомплекса нырнув ботинком в глубокую лужу под тонким слоем снежной каши. — Светло там было! И сухо, блин! Ботинок чуть не остался плавать в луже отдельно. — Зато у нас горка еще не потаяла! — вступился за родную погоду Юра, и Никифорова, что называется «осенило»: — А напоследок скатиться надо! А то до следующего года! Идея сначала показалась годной, а уже на подступах к самой горке как-то приувяла: не то чтоб действительно потаяло, но очень мокро, склизко и непонятно, получится ли потом нормально забраться обратно. Виктор так и велел: — Пацаны, погодите пока наверху. А то мало ли, что там… И как будто угадал, уже снизу проорав, что горка всё. Не суйтесь даже, обратно сейчас поднимется вон там вон по лестнице. — А лед под ним не провалится? — испугался Отабек. Юра, конечно, успокоил, что лед там толстый и пока еще очень крепкий, но мысленно пожелал Никифорову не вздумать уходить от берега, потому что дед, когда ездил на рыбалку с дядей Вовой, как-то говорил, что посередине всегда тоньше, особенно если течение… Никифоров не стал дурить — каждый своим ходом благополучно дошли до лестницы, он снизу помахал рукой. А потом таки полез на середину льда, где валялись в потемках картонки от горки и чья-то шапка. — Витя, куда?! Вернись, морон! — орал Юра визгливо по-девчоночьи, зато очень громко. — Витяяя! Подобрав шапку, Никифоров таки внял голосу разума — правда, разума Юриного и Отабековского — и побрел назад. После тепла и лестница обледенела, и это совсем был не тот лед, по которому так и хотелось прокатиться. Даже по ступенькам Никифоров карабкался, время от времени останавливаясь, и на подходах к надписи «Не спускаться!», перекрывающей сверху ступеньки, в него вцепились в четыре руки, так и втянули наверх. — Никифоров, а если бы ты утонул? — Погодите вы, смотрите, что у меня! Две верхние пуговицы никифоровского пальто были расстегнуты не просто так, теперь из-за пазухи торчала гладкая черная мордочка неизвестного зверька. Глаза зверя были закрыты, а сам он едва слышно скулил. — Это что, это морская свинка? — Щенок это. Только маленький совсем. — Во-во. Я оттуда-то еле услышал, видно, нарочно выбросили, чтоб подальше… — Витя, его, наверно, в ветеринарку надо. Мы когда кота из помойки вытащили, тоже выброшенного, мы тоже туда носили. Чтоб глистов лечить и на прививку, а этот, наверно, и замерз весь! У Никифорова телефон был действительно крутой, потому что не только без кнопок и с кучей игр, но и с интернетом. Целый компьютер, только в кармане. С него оказалось можно и узнать адрес ближней звериной поликлиники, и даже ждать на машине папу Никифорова не пришлось — добежали пешком. Через все обледенелые полоски и разной глубины лужи, свежую оттаявшую грязь над теплотрассой, на желтый свет у перекрестка. — К Отабеку нельзя, у него у Шуши на шерсть аллергия, а дедушку можно уговорить, наверно! В лечебнице едко пахло лекарствами и чем-то мокро-шерстяным. Зато никого не сидело в очереди на белых дырчатых сидушках — так и ввалились в кабинет к сидящей там толстой тетеньке в зеленом костюме всей толпой. — Витя щенка спас! Со льда достал! Здравствуйте. Никифоров тоже поздоровался: — Заснул в тепле, пока несли, вот… Это «вот» он почему-то сказал совсем тихо. Щенок оказался совсем маленьким, как игрушка, и таким же безвольно обвисшим на никифоровской ладони. — Он просто заснул? Тетенька не стала отвечать, погладила щенка, будто живого. Длинная лампа наверху, на полу — грязная лужа, натекающая потихоньку с трех пар усталых ног в мокрых насквозь ботинках и штанах, в глазах больно от светло-голубых стен, и внутри приблизительно так же. От никифоровского пальто пахло мокрой весенней улицей и раздевалкой. С лица Отабека, уткнувшегося куда-то в Юру, капнуло горячим, и он пробубнил в Юрину шапку: — Его, наверно, это. Похоронить, да? Юра бы держался, а со слов Бека что-то прорвало, и он не видел, куда тетенька забрала черного щенка, и не очень услышал, как она зовет Никифорова: — Иди сюда, и братик пусть тоже, посмотрите, кого нам подкинули. Отабек пошел, и Никифоров пошел, за неимением братиков следом потянув Юру. А в углу, в коробке с одноразовой пеленкой, сидело это, рыжее, горластое. Тогда, кажется, Юра понял, что все это время выл своим безобразным воем не один и даже не в компании Отабека, молча и мрачно трущего глаза рукавом куртки. — Их, вообще, двух подкинули, но одного вчера пристроили. Тот совсем темно-коричневый был, как шоколадка, а этот рыженький, будто мокачино… Рыжий подкидыш был ростом со взрослую кошку, и лохматым, будто баран из кино про Монголию. И общительным, будто придурок, которому было плевать на чужое горе, ему хотелось выть, прыгать, гладиться и ставить лапы на коленки к Никифорову. — Это пудель, да? — Не совсем. Помесь, скорее всего, на лабрадудля похож. Дверь хлопнула, и в пустом коридоре раздался нерешительный голос папы Виктора: — Ау, люю-ди… Он тоже полез смотреть, куда это все собрались. — Это вы этого мохнонога спасать лазили? — Нет. Не этого. Того мы не успели, — Никифоров провез по лицу рукавами, сам отряхнувшись, будто собака. — Вот оно, значит, как. Вместо чтоб ехать обратно, Витин папа зарулил на стоянку у большого стенда с буквой «М», и принес на всех большой пакет с вредными и вкусными жареной картошкой, мороженым и колой. — Вообще фигуристам такое нельзя. Но иногда можно. Иногда, наверно, было даже нужно, и пахло от быстрой еды очень вкусно, но жевалось все будто вата. Картошка стыла, кола грелась. — Папа, — подал голос Виктор. — А давай вернемся обратно. — И куда потом? — К Беку нельзя, у него у Шуши на шерсть аллергия. А дедушку я смогу уговорить… наверно… Нельзя ведь так, чтоб выбрасывать, ни на помойку, ни в речку, ни к чужим дверям тоже. — Я так и знал, что этим все кончится, — покачал головой папа Никифорова. А потом они таки вернулись, и забрали щенка.