Цирк с коньками имени Ю.Плисецкого

Дедушка ворчал, что праздник четырнадцатое февраля — «не наш». В школе тоже как-то не очень оно было заметно с празднованием, и на катке тоже… Но это не значит, что дурь с сердечками не находила места в жизни. Скажем так, ей неважно было на время и дату. — Ильяс говорит, это сезонное обострение. Ну, как у психов, которые летом и зимой почти нормальные, а весной и осенью буйные становятся. Тут и на самом деле буйных к весне становилось все больше. Девчонки что-то бухтели по прикрытым ладошками телефонам под лестницей или у окон, а иногда явно из-за ерунды начинали визгливо ссориться где-то у себя. Знакомые хоккеисты два раза дрались, на льду и в коридоре, так, что разбивали друг другу лица, и, говорят, зачинщики чуть не вылетели за это из группы и вообще из спорткомплекса. В среду Отабек первым успел от катка до раздевалки, первым расшнуровался и первым собрался прыгнуть на диван с криком «Бесплатный батут!» — но Никифоров поймал его совсем на лету. Будто парник девчонку. Потряс немного над диваном: — Не видишь, куда скачешь? Если бы Отабек прыгнул на диван, то угодил бы прямиком в шипастые красные розы. — Я специально положил, чтоб не помялись и никто не уронил! Меня сегодня не ждите, с Крыской гулять иду. — Это которая Лариса? Которая в коридоре ревела? Ничего крысиного в этой Ларисе не было, Крыской ее называли из-за имени. Она была белобрысая вроде Никифорова, ну и в принципе какая-то вся немного «обесцвеченная». Даже пока плакала в коридоре и потом отпаивалась чаем, сидя в гостях на «бесплатном батуте», она покраснеть умудрилась только носом, и откуда тут любви было взяться? И прошло-то всего несколько дней! Когда она успела после тренировки накраситься и нарядиться в платье под цвет розочек? — Да ее один пид… муд… дебил бросил. Будем делать для дебилов красивое шоу. Сильно красивой Крыска не стала, но Никифорову виднее, наверно. Кто-то уже сразу сказал: «Красивая пара!» А первого же дебила для шоу нашли прямо в фойе, где ждали деда, — противная Бабичева, кажется, оценила. И краску на лице бесцветной Крыски, и ее красное платье, и сама теперь сидела красная от злости и еще хрен пойми чего. И бормотала сквозь зубы, что это еще ничего не значит, что она моложе и бильман у нее лучше и прыжки еще, а Крыса уже старая и скоро уйдет из фигурки на-сов-сем!.. По лицу у шумно сопящей Бабичевой ползла и виснула на кончике носа не то слеза, не то чего похуже. — Вэк, надо сказать Ларисе, чтоб тоже за вещами смотрела? — А то она не знает! Среди взрослых разговоров иногда и сквозь заткнутые уши доносилось много разного, болтовня за девчоночьей дверью тоже смолкала не сразу. Иногда от услышанного становилось уныло, и радовало, что есть собственный «островок безопасности» в мелкой комнатушке с пыльно-розовым диваном. У Бабичевой такого «островка» не было. В обед она, когда искала в сумке ключ, нечаянно вытряхнула на пол коробку с краской «Пепельный блонд». — Тебя в школе за такое убьют! — пообещала крутившаяся рядом другая девчонка. — Или дома! — А я не дома, а всем скажу, что надо для выступления — и прокатит! У меня всегда такое прокатывает, когда не сделала задания или просто в лом что-то, скажу, что после соревнований или готовлюсь к выступлению — и сразу отстанут! Хитрая Бабичева решила провернуть все не дома — вдруг родители раньше времени позвонят тренеру и спросят, к какому такому выступлению надо перекрашиваться, и все! Наверняка она и наврала, чтоб забрали попозже, чтоб без помех занять душевую. А Отабека и Юру в тот вечер после занятий допоздна в зале обещал довезти Никифоров, и уже шугнул из зала: — Начинайте потихоньку собираться. И чайник включите мне, ладно? За девчоночьей дверью горел свет и слышались какие-то страшные крики. Были б обычные скандалы, оба точно бы прошли мимо, или даже пробежали бы, потому что один раз из дверей вылетело кроссовком, но. Но так допоздна девчонки не оставались, точно уже все должны были уйти и уехать, и вопил всего один голос, неразборчивое «Ааау!». — Ты только не говори, что ужастик так начинался, — предупредил Юра, потому что от таких звуков начал немного дрожать поджилками. — Не говорю! — Но, похоже, в запасе у отабечьего брата точно был диск с такими же воплями. Они даже постучали, и незакрытая дверь открылась сама. Едко пахнУло какой-то дрянью, не то химией, не то дохлятиной, не то всем сразу одновременно. А посреди раздевалки стояло… это! Точно из фильма-ужаса! В белой сорочке и с мертво-голубоватыми руками, вроде бы пытающееся рассмотреть нежданных гостей из-за спутанных мокрых синих волос. — Юра, беги сейчас, не оглядывайся, — так тихо голос у Бека сделался низкий и взрослый. — Жүгір! Вместо чтоб броситься, утопленница перестала тянуть свои мертвые руки и заорала снова, но уже голосом Бабичевой: — Придурки, это женская раздевалка! На страшные голоса примчался в одной балетке Никифоров: посмотреть, кого тут убивают. Вместо чтоб испугаться, он просто обалдел: — Вау, Бабичева, кто тебя так? Или ты сама? И тогда девчонка снова завыла. Как в кино, когда деревенские старухи оплакивали покойника, только Бабичева оплакивала собственную дурость с этим «пепельным блондом». И подружаек, которые, наверно, решили так пошутить: -…наверняка это она мне краску и поменяла! Когда «просто посмотрела, а что»! — Кой хрен тебя вообще краситься понес? — Иди отсюда! Это женская раздевалка вообще! — Да ты ж еще плоская, как Юрка, куда истеришь-то? Бабичева выдала новую порцию слез, хлюпнув: — Господи, как я теперь домой… У Никифорова запел женским голосом «Налей еще вина…» телефон, Виктор ответил, что да, пап, собираемся, сейчас выходим, а потом предложил: — А давай доедем до парикмахерской и попросим перекрасить тебя обратно? Бабичева хрюкнула сопливым носом и таки с сомнением, а будет ли еще работать что-то вообще, согласилась. Мало того, Никифоров даже предложил сам поговорить с родителями, чтоб не стали сильно орать. Пока ехали, Бабичева успела вполне себе повеселеть, чуть ли не зачирикала, размахивая своими отмывшимися от синюшности крыль… руками. И увяла заново уже в парикмахерской: окончательно высохшие в теплой машине волосы мало что стали какого-то особо уродливого грязно-сизого цвета, так и наощупь (Юра потихоньку проверил) превратились в какие-то искусственные, будто кукольные. «Мертвые волосы» — так обозвала их парикмахерша, и совсем добила: — Восстановить цвет — восстановим, а сами волосы не получится, наверно, будете потом только состригать. Бабичева покосилась на свое ужастиковое отражение в зеркале и вздохнула: — А остригите щас. Только не совсем наголо, а вон хоть как у Юрки! А потом вдруг добавила, будто извиняясь: — Я вообще-то про гавно про ваши коньки сказала, а вы сразу обзываться начали! Синяя мочалка резалась с жалобным хрустом, Юра и Отабек даже задремали, после долгого дня и всех этих вечерних приключений, ладно еще завтра суббота… Так вот привалились в надушенном тепле парикмахерской и вдвоем забравшись на одно кресло, Отабек пробормотал, что успел подумать всю свою жизнь и вспомнить, как хоккеисты пугали их привидением девчонки, утопившейся в неработающем бассейне от несчастной любви, и что она теперь ищет себе кого-то, чтоб не скучать… А Юра вспомнил больше отодвигающую его в коридор руку и это «Жүгір!», а еще от куртки у Отабека домашне хорошо пахло лапшой, мятной жвачкой и мазью от синяков. И проснулись уже от чьего-то: «Мила!». Бабичеву за это время не только обкромсали (даже длиннее, чем Юру, но от косы и следа не осталось), а еще и немного закрасили сиреневое уродство, так что она сидела теперь темно-рыжая и почему-то немного кудрявая. Неизвестно, что там наболтал Никифоров бабичевской матери, орать на самом деле никто не стал. Тетенька только совсем немного похваталась за собственные крашеные в блондинистый лохмы, причитая: — Что теперь в школе скажут, Мила! Бабичева пожала все еще укрытыми парикмахерской тряпкой плечами: — Скажу, что нужно было для выступления. Такое всегда прокатывает…