Escape from yourself

      – Что? Ты живешь не у себя дома? – удивленно переспрашивает Германия. Ему кажется, что друг шутит. – А как же родители? Ничего не говорят? Он думает, что Россия – просто бунтарь. Тот парень, который привык проводить время на улице с друзьями, безбашенный подросток с приступами максимализма. Но он бы никогда не подумал, что ради такого можно сбегать из дома и не жить в нем. Россия долго не отвечает, и лицо его мрачнеет. Видно, что он не очень хочет говорить об этом, но немец понимает, что раз уж тот проболтался – теперь должен рассказать все, чтобы он ненароком не напридумывал себе небылиц. Да он и сам бы никогда не спросил – все-таки не его это дело… но отступать поздно. – Только… не хочу, чтобы об этом говорили. – сдается русский, нервно перебирая пальцами и не глядя на него. – Конечно. – серьезно кивает Германия. Хотя они никогда и не были лучшими друзьями, общались довольно часто и успели привыкнуть друг к другу. А еще их отцы когда-то давно дружили, так что, можно сказать, это наследственное. Хотя вот про отца русский как раз вспоминать не хотел бы. – Я сейчас ночую в подсобке в кафе… помнишь, то, в которое мы обычно заходим после школы? Им заведует хороший мужик, какой-то дальний родственник моего деда. Вот он и согласился приютить меня в своей забегаловке. Германия какое-то время молчит, обдумывая сказанное. Россия, его одноклассник, которого он каждый день видит в школе как ни в чем не бывало, оказывается, проводит ночи не в своей уютной кровати под надзором родителей, а непонятно где, совершенно… один? Это не укладывалось в голове. Как такое может быть в их цивилизованном мире? Чтобы дети сбегали из домов и… Тогда, должно быть, у него что-то происходит дома? – Я не хочу об этом говорить. – перебивает его Россия, едва Герман успевает открыть рот. Поднимает на него взгляд, полный загнанной тоски. – Не хочу. – повторяет он. Немцу и с первого раза все понятно, и он затыкается. Как бы ни было сильно его любопытство – правила приличия и голос совести звучали в нем сильнее. Они не говорят об этом какое-то время. Довольно долго, на самом деле. Но это вовсе не значит, что теперь Россия может держать это в тайне вечно, раз уж однажды проболтался. Германия когда-нибудь узнает все равно. И лучше рассказать ему самому, чем тот будет выведывать информацию самостоятельно. Еще разнесет, чего доброго… слухи пойдут. Это ни к чему. В эту пятницу они снова сидят в кафе, это уже стало их маленькой традицией. Россия улыбается, бодро болтает о новом конкурсе юных изобретателей, что вот-вот должен пройти в их городе, и кажется самым обыкновенным беззаботным подростком. Германия охотно поддерживает разговор, когда они оба заказывают себе еще какао от старого-доброго дяди Миши – владельца кафе и, как выяснилось, какого-то дальнего родственника русского. Однако еще в то утро, когда они сидят вместе на занятиях, немца привлекает одна деталь. На скуле Руслана расползается небольшой, зато уже довольно яркий, лилеющий синяк. Когда смущенный немного Герман все же решается спросить, что с ним случилось, русский резко замолкает и внезапно мрачнеет, машинально касаясь ссадины кончиками пальцев. Отводит взгляд в сторону. И Германии ничего не остается, кроме как быстро строить самые пугающие догадки у себя в голове. Он давно знал, что его друг живет – вернее, должен был жить – только со своим отцом. Мать, насколько он знал, ушла от них еще давно – только вот подробности ему не были известны, да он и не интересовался никогда, потому что, ну, не его это дело же. Мало ли в мире семейных пар, в конечном итоге вынужденных закончить свое существование разводом. Россия спустя какое-то время лишь слегка раздраженно отмахивается: мол, сам виноват, не заметил открытую дверь и влетел прямо в ребро. С кем не бывает. Да ни с кем – так же вдруг немного раздраженно думает Герман – ни с кем, кто вынужден по какой-то причине жить не в своем доме, а в подсобке кафе у дяди Миши. Но он молчит, потому что… Да потому что он все еще не имеет права лезть в его личную жизнь. Да и русский уже не маленький: захочет рассказать – расскажет, если ему действительно понадобится помощь. Кто-то, не такой гордый как Россия, конечно, давно бы уже все рассказал. И как только эта мысль прилетает немцу в голову, он уже не в силах выкурить ее оттуда. – Еще какао, мальчики? – из напряженных раздумий его вырывает добрый голос владельца кафе, лично подошедшего к их столику, чтобы пожать Руслану руку и поздороваться. – Большое спасибо, но мы уже напились. – широко улыбается Россия, поднимая взгляд на него. А Германия не может оторвать глаз от друга. Почему он такой беспечный? С этим синяком под глазом, вынужденный избегать собственного дома и… да мало ли чего еще он скрывает! Теперь немец уже ни в чем не уверен, черт возьми. Дядя Миша улыбается в ответ – надо сказать, что он хорошо сохранился в свои-то года (сколько ему – тридцать, тридцать пять?). Конечно, в этом возрасте еще так заметно не стареют, но именно этот человек сейчас выглядел на все двадцать семь – Герман давно это заметил. Фиг знает, зачем он думает об этом сейчас, вообще-то. Но когда этот дядя Миша вдруг вместе с их пустыми чашками забирает еще и рюкзак Руслана, стоявший до того у его ног и забитый учебниками, бросая что-то вроде «Я отнесу его на твое место», Германия отчего-то напрягается до предела. Отчего-то ему это не нравится. Возвращаясь к себе домой, он только и может, что думать об этом. Парень отгоняет всякие странные мысли, вдруг ни с того ни с сего начавшие лезть в его голову, но в итоге только больше запутывается и накручивает себя. Россия ничего не сказал тогда – будто так и надо, чтобы владельцы кафе при посторонних забирали его вещи и уносили в неизвестном направлении. Он не думал, что в том кафе могли сидеть их знакомые и тоже все увидеть? Это могло бы вызвать подозрения… Или, может, Германия просто параноик и накручивает себя. Делает слона из мухи. И да, он знает, что это отныне – их тайна, которую он ни в коем случае не должен раскрывать никому, но… Ужасно хочется поделиться своими переживаниями с отцом. Третий Рейх всегда был понимающим и сам не любил лезть в чужую личную жизнь или тем более сплетничать. Ему-то уж точно можно доверять. К тому же его отец – взрослый, а Россия кажется ему тем, кому точно нужна помощь старших. **** – Что ты сказал? – спокойно переспрашивает Третий Рейх, когда они сидят за чашечкой чая в их светлой, чисто убранной кухне в стиле этого своеобразного немецкого минимализма. – Я беспокоюсь, пап. – честно признается Германия, неловко крутя чашку в руках. – Россия – хороший парень, я его довольно давно знаю, но теперь выясняется, что он не живет дома, и не знаю, что думать. Выходит, я ничего о нем не знаю, а может, ему правда нужна чья-то помощь? – Если ему нужна помощь – он в состоянии сам за ней обратиться. – отрезает Рейх, хотя видно, что эта история не оставила его равнодушным. Он напряженно сводит брови к переносице, что-то обдумывая, и через несколько долгих минут тишины все же спрашивает. – Так кто, ты говоришь, его родители? Ты видел их хоть раз? Германия заметно оживает и качает головой. Нет, он ни разу не видел родителей Руслана. Понимая это только сейчас, он напрягается еще больше. – Ведь правда… - когда его что-то волнует, Герман часто начинает размышлять вслух. – Росс не приводил их ни на собрания, ни на концерты в школе. Я ни разу с ними не встречался… хотя, стой. – он осекается, недоуменно встряхивает головой и смотрит на отца так, будто он его сбил. – Погоди, я знаю, что у него неполная семья. Он живет с отцом, насколько мне известно, а матери у него нет. – А что с ней случилось? – интересуется Рейх странным чисто деловым тоном, отпивая глоток из своей кружки и внимательно глядя на него. Германия задумчиво хмурится. – Ушла. Я… я не знаю, он не любит говорить о своей семье. Да и вообще о себе тоже. Рейх кивает. – Я понимаю. – вздох. Взгляд в сторону. – Но, Герман, ты же понимаешь, что это… – Не наше дело. – перебивает его парень прохладно. Ну вот, неужели даже он не сможет помочь ему разобраться и заставить так не нервничать по поводу одноклассника? – Я знаю. И он, так и не допив свой чай, несет кружку к раковине, выливает содержимое и быстро споласкивает. Рейх все так же задумчиво смотрит ему в спину, когда сын покидает кухню, направляясь на второй этаж в свою спальню. Стоит только представить, что где-то там сейчас, вместо того, чтобы вот так же подняться в свою комнату, сделать уроки и лечь спать, какой-то пацан бродит по улицам и уходит ночевать на старый раздолбанный диванчик в крохотной захламленной подсобке непримечательного кафе. Вынужденный сбегать… от собственного отца. Да, Рейх в свое время прекрасно знал Советский Союз. Этот стальной и грубый во всех отношениях человек, не считающийся с чужими чувствами и мнением. Не знай он, что у такого как СССР уже есть сын, никогда бы не поверил, что тот способен иметь и растить детей. Не такой он человек. Не семейный. Сколько он его помнил, Союз вечно был на своей волне, никоим образом не пересекающейся со всеми остальными. Грезил какими-то одному ему известными великими идеями, был фанатиком до самых костей. Прошел войну, был замешан во многих… нелицеприятных, можно сказать даже, незаконных делах. О да, роль отца ему совершенно не шла. СССР был полным антиподом этому слову. И если догадки Рейха верны – и этот человек и есть папаша России, друга его сына… То парню действительно не повезло. **** В то утро Германия вбежал в класс как ужаленный, со странной плавающей улыбкой на лице. Сегодня он вышел из дома немного позже, и поэтому, должно быть, они с Россией разминулись и не смогли пойти в школу вместе. Но накануне он еще раз хорошенько поговорил со своим отцом и… выяснил много интересных подробностей. Хотя, нет, даже не так. Скорее пугающих подробностей кое о чем. А еще они сумели наконец прийти к общему знаменателю в их беседах. И теперь ему нужно было срочно (да-да, педантичный Германия оказался на деле очень нетерпелив!) поговорить с русским. Но того, неожиданно, не оказалось в классе. «Может, в туалет вышел. – подумал Герман, садясь на свое место за партой, которую они с Русланом занимали на уроках. – Или немного запаздывает. Он же так любит опаздывать на контрольные!». Язвит. Но оттого, что волнуется. И в итоге, как оказалось, не зря. Россия не появляется ни на первом, ни на втором уроке. Германия не может сосредоточиться на материале и, кажется, пишет контрольную на три впервые в жизни. Черт бы побрал его стремление помогать товарищам и докучную совесть. **** – Куда ты опять уходишь? – доносится до него протяжный пьяный голос. Как всегда. Как все последние три года, или четыре? Он сбился со счета. Из-за этого мама и ушла, забрав с собой его маленькую сестренку. И если поначалу Россия, еще ничего не понимающий в человеческих сложных взаимоотношениях, привычно винил во всем отца, потерявшего работу и скатившегося в яму алкоголизма, то теперь он с сожалением и тоской вспоминал только о Белке, о его малышке. Потому что мать даже не поинтересовалась, хочет ли Руслан уйти вместе с ними. Нет, она просто в один прекрасный вечер собрала вещи, не вытерпев собачиться с налакавшимся в стельку Союзом, и ночью покинула квартиру. Их квартиру, где они с Беларусью жили всю жизнь и которая стала для них их собственным маленьким миром. Без матери и тем более сестры этот мир ужасно опустел и стал невыносимым. За пару месяцев он превратился в свинарник с разбросанными по полу бутылками, окурками и всякой грязью, летящей со стола, за которым сидел СССР. Россия терпел достаточно долго. И, что хуже всего, наверное, мог терпеть это и до самого окончания школы, если бы однажды к ним случайно не заехал его дедуля, Российская Империя, решивший вдруг навестить внучат, а нашедший в квартире только бардак, громко ругающегося сына и внука, отчаянно пытающегося сосредоточиться на учебе в закрытой комнате. Как можно было догадаться, в учебе он за пару месяцев скатился ниже некуда. Учителя только разводили руками и винили его «переходный возраст» и безалаберность. Мол, совсем разленился ребенок. Россия ненавидел это больше всего. Они обвиняли его в чем-то, хотя ничего о нем не знали. Не знали, как он живет и через что ему приходится пройти, чтобы прочитать параграф по физике и запомнить оттуда хоть что-то, пока за закрытой дверью отец громко поливает грязью его мать, весь этот гребаный мир и даже его самого, собственного сына, не сделавшего ничего плохого. И вот, один раз взглянув на всю эту картину, РИ всплеснул руками. Покачал головой, поругал непутевого сынка (неискренне, как показалось Руслану – складывалось ощущение, будто дедушке в целом плевать, что происходит в этом доме). И забрал его. Нет, не к себе жить, конечно же. РИ был слишком занятой человек, чтобы впускать к себе в дом первых же попавшихся детей, даже будь то его собственные внуки. В таких ситуациях он обычно говорил что-то типа: «А кому сейчас жить легко?», имея в виду, что не у одного России неблагополучная семья. Многим приходится пройти через подобное – и ничего, живут же. Набираются опыта и сил, раньше других становятся независимыми самостоятельными людьми. Но он упомянул, что есть у него один хороший знакомый, к которому в случае чего можно будет обратиться за помощью, если станет совсем уж невмоготу, а дедули рядом не окажется (надо сказать, с тех самых пор его никогда больше рядом и не было). Дал номер. Адрес кафе. И с тех пор Россия частенько наведывался в то кафе. Сказал, от кого и почему, коротко переговорив с владельцем. Его поняли и приняли. Не то, чтобы ему сильно нравился вкус тамошнего какао, знаете. Или приятный дизайн под старый уютный гараж с красными кирпичными стенами и постеры в стиле лофт. Хотя, конечно, само заведение было классным. В меру уютным, в меру молодежным. И не сказать, что владелец – старый знакомый его деда. Так и повелось… что Россия после школы бежал не домой, а в эту маленькую кафешку. Но естественно, что никто не предоставит тебе жилье – даже такое мутное и, признать, не совсем легально – за просто так. Это Россия понял немного позже. – В школу. – немного раздраженно отзывается Руслан, резко закидывая рюкзак на плечо и суя ноги в кроссовки. – У меня факультативные занятия, вообще-то. И, не давая времени отцу ляпнуть что-то еще или начать возмущаться, вылетает из квартиры. Но, как и всегда в гневе, парень не смотрит под ноги и ничего не замечает вокруг. А потому с разгону напарывается на препятствие в виде брошенного – какой черт это сделал?! – прямо посередь лестничной площадки старого кресла. Надо сказать, что и соседи в их доме не лучшего сорта. Большинство. (Этакое гетто их города). В каждом же городе есть свои благополучные и не очень районы. Вот их относился скорее ко второму типу. Россия не успевает даже понять, что произошло, как уже делает нехилое сальто и, ударяясь торсом о преграду и зажмуриваясь от боли, чувствует краткий миг невесомости. А затем летит. Летит, кажется, вечность, прежде чем столкнуться с лестницей, ощутить, как глаза застилает красным и звенит в ушах, и, как полный придурок, пересчитать все ступеньки своим бренным и без того худощавым телом. Россия очухивается только спустя несколько минут, с закатанными от боли глазами и раскрытым как у рыбы ртом, обнаруживая, что мир перед ним перевернулся с ног на голову в буквальном смысле. Он лежит, оперевшись о стену спиной, с неуклюже поднятой вверх задницей и звенящей башкой, которой упирается в бетонный пол подъезда. От боли на глаза наворачиваются слезы. Но его быстро отрезвляют мысли о том, что кто-то может сейчас выйти из своей квартиры и увидеть его, стоящего почти раком и не способного нормально двигаться, как какой-нибудь пьяный бомж. Он – не один из них. Не его отец. И уж тем более не какая-нибудь налакавшаяся до бессознательного состояния свинья. И Россия кое-как поднимается, достаточно быстро, чтобы перед глазами все покачнулось, а тело отозвалось ужасной болью, будто по нему проехались дубинками заскучавшие мусора. Так, в принципе, и закончился его день. Конечно, дядя Миша из кафе потом промоет ему раны, намажет мазью где надо и даже любезно расстелет диван в подсобке. Но ведь и за чужую доброту платить надо, не так ли? России неловко, что он всем доставляет неудобства. Но с другой стороны – плевать. Если о нем позаботятся, он просто будет рад и подумает о том, чем можно закрыть такой маленький должок, потом. Чужая забота – это приятно. И он усвоил, что есть в мире люди добрые от природы, которые за свою доброту не требуют ничего взамен. Сначала это знание его трогало и вселяло надежду в человечество. Но когда Россия понял, что таких людей, вообще-то, очень мало – он просто начал относится ко всем одинаково и, по возможности, с деловой прохладцей. **** Германия почти что вскочил со своего места, когда спустя два дня отсутствия Россия заявился на вторую пару. Это все еще была средняя школа – но их учкомитет решил, видимо, начать приучать детей к институтам и ставил большинство предметов попарно. И это было удобно хотя бы тем, что можно было меньше сидеть над домашкой, потому что в день по шесть уроков эти уроки распределяли так, что выпадало два-три предмета, по два академических часа каждый. Соответственно, дома ты готовишь на завтра всего три предмета вместо пяти-шести, как было бы, ставь они уроки по одному часу и все разные. – Эй, Рус, где ты был? – обеспокоенно зашептался немец, стоило парню невозмутимо приземлиться рядом с ним. Но внезапно Герман замолк с открытым ртом, ошарашено оглядывая его с головы до ног. На его лице и выглядывающих из-под футболки плечах красовались расплывающиеся синяки. Ссадины тут и там резали глаз своими высохшими кровавыми полосками. Кажется, ему знатно досталось. Губы Германии предательски задрожали – хотя, черт возьми, он не должен так реагировать! Не должен жалеть этого парня так сильно хотя бы потому, что русскому вряд ли нравилась чья-то жалость. Это не его дело – твердил он сам себе. Но вы серьезно, блин?! Как можно удержаться и не спросить нечто в духе «Чувак, что с тобой стряслось?». Хотя бы просто из-за того, что они друзья, а России, судя по всему, реально нужна помощь. И он спросил, конечно же. Россия повернул к нему совершенно безучастный взгляд. Его лицо было бледнее обычного, но он казался спокойным и равнодушным, как ни в чем не бывало. И это не нормально – вдруг дошло до немца. Он скрывается. Прячет травмы, как телесные, так и внутренние, просто потому что у них не принято жаловаться и говорить о своих проблемах. Но это не нормально, абсолютно точно не нормально. И именно это стало последней каплей для Германии, поставив жирную точку в его внутренних самокопаниях и сомнениях. Впрочем, как и для его отца, которому он, конечно же, все рассказал. **** – Что? Германия, ты в своем уме? Россия кажется и правда раздраженным и даже разочарованным. Герман не совсем понимает, что его так злит, ведь он всего лишь хотел как лучше. – И ты ему все рассказал? – возмущенно кривит лицо русский, заглядывая ему в глаза. – Я же просил, я думал, мы договорились, что это наша маленькая тайна! Он в очередной раз убедился, что люди, какими бы честными и порядочными они ни были, не умеют держать секреты. Вот поэтому никому нельзя доверять. Блять. А так хотелось. – Но это мой отец! – настаивает Германия, разводя руками. – Ему можно верить, он деловой человек! – К черту деловых людей! – кричит русский. Но отчего-то быстро устает, замолкает и только трет переносицу, понимая, что этот спор дурацкий и ни к чему не приведет. Видя, что Руслан практически капитулировал, Герман настаивает. – Он совершенно не против. И я не против. Ты можешь пожить с нами, у нас большой дом. Я не шучу, только представь – мы можем жить в одном здании и даже не пересекаться! У Руслана кончились слова, поэтому он только вымученно стонет. И Германия ведет его к себе. В первый, кстати, раз, и вот при каких обстоятельствах. На кухне их уже поджидает Третий Рейх и чашки горячего какао на столе. – Здравствуй. – кивает он, когда парни заходят. Россия скромно маячит за спиной немца, пока тот останавливается в дверях. Рейх кивает на чашки. – Мне казалось, ты любишь какао, да? На самом деле, русский был равнодушен к нему. Как, впрочем, и к любым напиткам, потому что сам глагол «пить» у него прочно ассоциируется не с тем и вызывает скорее пассивное отторжение. Россия коротко здоровается в ответ, стараясь держаться отчужденно и прямо во всех смыслах, но немного тормозит, когда видит протянутую в его сторону ладонь Рейха. Немец смотрит на него выжидающе, и, наконец поняв, что от него хотят, Россия с какой-то опаской пожимает ему руку. Окей, ладно… должно быть, просто правила приличия, о которых он не знал. Ладонь Третьего широкая, теплая и немного грубая, но не такая широкая, не такая теплая и не такая грубая, как у его отца. Зачем он вообще сравнивает и повторяет все эти эпитеты у себя в голове? Наверное, чтобы немного отвлечься и перестать быть таким скованным. Дурной тон. Далее они трое имеют серьезный и довольно долгий разговор. В течении которого Россия уже не может сказать наверняка, так ли он против этого странного, но определенно щедрого предложения семьи немцев.