Escape from yourself

      Россия не может поверить своим глазам. На лицо против воли наползает широкая улыбка, которую он безуспешно пытается скрыть, а ресницы предательски намокают. Он стоит на центральном вокзале их города, на перроне, и перед ним дышит зловонным жаром огромная железная гусеница, поблескивающая квадратными окошками, как редкой чешуей или ногтевыми пластинами. Но парня заботит не это. Сбоку от него стоит, по-солдатски прямо и заведя руки за спину, отец. Краем глаза Руслан может видеть едва заметную улыбку на его губах, и внутри расцветают теплые бутоны полевых маков, щекоча живот детским счастьем. Девочка, едва сошедшая на перрон из вагона, заметив знакомую фигуру, только значительно подросшую за столько лет, срывается с места и, кажется, даже тихо несдержанно хохочет. Они сталкиваются, как галактики в космосе, и прилипают друг к другу, цепляясь за чужие руки и плечи с такой силой, что обоим больно. Россия закрывает глаза, тихо надломлено смеется и позволяет слезам вылиться на щеки. Его малышка. Она здесь, рядом с ним. Наконец-то. Это слишком странно, сентиментально и смущающе, но им все равно: Беларусь, продолжая хохотать, захватывает тонкими ладонями лицо брата и быстро-быстро расцеловывает его, мокрое и соленое от слез. Мать и отец стоят чуть в стороне, сдержанно улыбаясь, и наблюдают за ними сквозь ресницы. – Спасибо. – после долгой тяжелой паузы, сухо произносит Союз, не глядя на бывшую супругу. Она кидает на него беглый взгляд и чуть усмехается. – За что? За то, что терпела тебя все те годы? – говорит она тянущим, грубовато-насмешливым тоном. – Не за что. – Нет, – спокойно отвечает СССР, чувствуя вместе с легким напряжением груз, спадающий с его сердца. Этот холодный камень, казалось, был с ним много лет, и вот теперь мужчина с удивлением понял, что он потихоньку таял последние несколько дней. А теперь, когда он смотрел на своих обнимающихся, плачущих и хохочущих детей, этот камень будто совершил последний рывок и отвалился. Навсегда. Союз закрыл глаза и втянул носом воздух, полный горько-металлического запаха поезда, с нотками сладких духов его бывшей жены, аромата грязных, потных тел, несколько дней ехавших в поезде. – Я благодарен за то, что ты позаботилась о Белке. Дальше я справлюсь сам. Можешь не беспокоиться. Он не видел долгого косого взгляда, обращенного в его сторону. Ему было плевать на эту женщину. Он никогда ее особо и не любил. Союз не соврал тогда сыну: для него семья с самого начала была лишь предлогом отойти от дел, окунуться в спокойную размеренную жизнь. Ироничный вздох со стороны. – Я купила обратный билет на сегодня. Прости, Сюзик, но, в отличие от тебя, я работаю. И у меня осталась куча неоконченных проектов, так что я не могу засесть здесь. Мы договаривались, что ты присматриваешь за Беларусью две недели, а потом она возвращается ко мне. Союз ничего не отвечает. Только кивает спустя долгую паузу. Да, он понимает. Понимает, что дочь не останется с ним навсегда. Что по закону она «принадлежит» своей матери. И, конечно, эта женщина сможет лучше позаботиться о ней. К тому времени Россия уже справился со слезами и безостановочным, немного истеричным смехом, но глаза его все еще были ужасно красными и влажно блестели. Беларусь достала из маленькой сумочки платочек и заботливо вытирала его лицо, и в этот момент Союз как-то по-новому взглянул на свою кровную дочь. Он будто наконец понял, как она выросла. Что это – уже и не его дочь вовсе. Она дочь своей матери и сестра своего брата. Возможно, он все-таки пожалеет, что не смог дать ей того, в чем она нуждалась в свое время, самолично сделав эту девочку чужой себе. Она, должно быть, уже и забыла, как выглядел их дом и их город, в котором они родились и выросли вместе с Русланом. Но она не забыла свою любовь к братику. На парковке их ждал черный Патриот, блестящий на солнце, словно только сошел с конвейера. Жена Союза оценивающе осмотрела машину и, когда тот открыл ей дверь, бросила на него взгляд и элегантно села в салон на переднее сиденье. Руслан и Белка шумно забрались на заднее, не переставая о чем-то говорить, вроде бы, делясь всем тем, что накопилось у них за годы разлуки. Первый день они провели, гуляя по городу и вспоминая знакомые места. Уже вечером мать Беларуси и России села на поезд и отправилась восвояси, слезно распрощавшись с дочерью и успев прошептать бывшему на прощание пару слов о том, что с ним сделают в суде, если он хоть пальцем тронет Белку или причинит ей неудобства. Взгляд СССР, провожающий бывшую супругу, выражал скрытую горечь, острое раздражение и еще что-то едва уловимое, похожее на разочарование. Неужели когда-то он мог выбрать ее? Или она стала вести себя так только спустя время? Или… он сам сделал ее такой? Вопросы поздним осенним ветром кружились в голове, отдавая запахом мертвой сырой листвы. Должно быть, оттого и тягостно было на душе, что Союз точно понимал: волноваться не о чем, ибо все это в прошлом. Волноваться не о чем.       Он застал своих детей в гостиной, сидящих в обнимку на диване. Глаза России светились мягким лампадным огнем. Еще никогда в их квартире не было так… тепло, и в то же время никогда так не пахло старостью. Союз окинул взглядом стены, мебель, потолок… Этому месту нужен был капитальный ремонт. Как, наверное, и ему самому. За столько лет он сросся с этими стенами, с этим старым пыльным запахом, и сколько не проветривай, сколько не открывай окна – запах не уходил. Только сейчас он ощутил, будто сидит в ловушке, паутине, сотканной им же самим. Он ткал ее всю жизнь, пытаясь построить собственный мир, в котором ему будет хорошо, из карьеры, семьи, того, за чем гонятся обычные люди в поиске счастья и гармонии. А в итоге получилась сеть, из которой уже не выпутаться – только рвать. Рвать на живую, отделяя мясо от костей, оголяя нервные окончания. Союз уже слишком стар, чтобы вытерпеть такую боль и освободиться прежде, чем смерть заберет его душу прямиком в Ад. – Папа? Россия заметил его и обеспокоенно вскочил с дивана, подбегая и едва заметно касаясь кончиками пальцев рубашки на груди. Лицо Союза застыло на том выражении, какое появляется у взрослых, когда они хотят заплакать. Россия с замиранием сердца вглядывался в его глаза, но те оставались непроницаемо сухими. – Все хорошо, – хрипло и надломлено прошептал он, едва сумев вытолкнуть воздух через гортанную щель. Затем неуверенно коснулся плеч сына и, на мгновение замерев в нерешительности, обнял его. Россия пораженно выдохнул, чувствуя пышущий от Союза жар и его едва заметную дрожь. И в ответ медленно окольцевал его руками, утыкаясь носом в плечо. – Все хорошо, – повторил за ним подросток, неуверенно поглаживая спину отца. – Мы… мы любим тебя, пап. На мгновение все стихло, будто перестав существовать. А потом за ними раздался радостный эмоциональный голос Беларуси: – Да, любим! – вскрикнула она и что-то быстро затараторила, но из-за смеха слов было не разобрать. – Ура, капуста из обнимашек! И русский издал задушенный хрип, когда на него сзади прыгнула хохочущая сестра, оплетая своими тонкими кукольными ручками их обоих. Против воли губы разъехались, а щеки заалели. И когда он столкнулся взглядом с СССР, то увидел такую же теплую улыбку на его разгладившемся лице. Пусть прошлое остается в прошлом. Пусть завтра он умрет – но сегодня… ...Он будет со своими детьми. – А кто хочет какао? – разнесся по дому громоподобный голос. Россия даже не вздрогнул, смело выкидывая вверх руку, и звонко рассмеялся, поймав растерянный сияющий взгляд сестры.