Escape from yourself

      Советские ковры на полу и стенах в гостиной. Старые комоды, серванты, трюмо, пахнущие столетней пылью. Россия и не подозревал до этого момента, как сильно соскучился по всему этому. По его детству. Они сидели на полу и раскладывали лото. Играли на монетки по пять и десять рублей, аккуратно кладя их сверху на некоторые бочонки. Телевизор был выключен, на подоконнике только тарахтело старенькое радио, транслируя песни, казалось, прямиком из восьмидесятых. В форточку задувал легкий ветерок, впуская в квартиру так необходимую ей свежесть. Это место будто замерло во времени. Вернулось на тридцать лет назад и остановилось там, откуда в счастливое будущее мечтательно заглядывали миллионы глаз, предчувствуя только грозящие им великие свершения, а не страшась нищеты, голода, обвала рынков и коррупции. Россия выигрывал, закрывая все номера на своей карточке, уже второй раз подряд, и радовался этому, как ребенок, аккуратно раскладывая собранные монетки в столбики у своих колен. СССР едва заметно улыбался, глядя на это. – Ну, что ж… - наконец вздохнул он с наигранным огорчением. – Я проиграл. Опять. Эта игра становится скучной. Россия бросил на него хитрый взгляд и неудачно попытался скрыть улыбку. На его памяти они так не собирались уже лет пять, если не больше. Сегодня у его отца выдался свободный денек. – Сыграем в монополию? – живо предложил Руслан, смахивая бочонки с карточек и раскрывая тканевый мешочек. СССР задумчиво и, как показалось подростку, несколько устало посмотрел на него. А потом вдруг басом шутливо гаркнул: – А кто обед готовить будет, солдат? Что мы есть сегодня будем, а? Россия на мгновение замер, чувствуя, как непроизвольно, скорее по привычке, к горлу подкатывает ком страха. Этот рефлекс выработался на любую попытку Союза повысить голос. Но он тут же мысленно дал себе по лбу и сказал: «ты его не боишься. Помни об этом. Отныне это не твой страх». Парень быстро сложил все бочонки в мешочек, собрал карточки и сунул все это в пластмассовую коробку. Губы его подрагивали, но он все равно нашел в себе силы нахально улыбнуться. – Чур, варим борщ! – и первым сорвался и побежал в кухню доставать кастрюли. СССР с нечитаемым выражением лица остановился на пороге, глядя ему вслед и раздумывая над чем-то. –...Как скажешь. Сынок. ****       Вечер выдался уютно-серым из-за нависших за окном туч и по-весеннему теплого воздуха. Форточку они не закрывали. Руслан вошел в гостиную с двумя чашками какао в руках. Черт его дернул приготовить именно его, просто какао у него получалось куда лучше кофе или хорошего чая. СССР уже сидел на диване и щелкал каналы телевизора, подсвечиваемый голубоватыми лучами, падающими с экрана. – Так тебе нравится музыка, да? – в голосе Союза невозможно было уловить ни одной эмоции, и иногда Руслану казалось, что перед ним какой-то робот или голограмма. Парень замешкался, подавая ему чашку. – Ну… смотря в каком смысле. – Ты играешь на гитаре. Это твое хобби? Россия быстро глянул на него. А, так вот он о чем. – Я бы… я бы не сказал. Конечно, это интересно, да и полезно уметь играть на каком-нибудь инструменте. Но всерьез увлекаюсь я не этим, наверное… мне так кажется. СССР отпил глоток какао, и залегшая было морщинка между его бровями разгладилась. Русский понял, что напиток ему понравился. Уже хорошо. Мужчина задумчиво кивнул, и во взгляде его, теперь обращенном к сыну, пропала та скованная напряженность, которая возникает у людей при разговорах с незнакомцами или теми, кто им не нравится. Глаза его будто зажглись теплым лампадным светом, какой обычно исходит от огня на церковных свечах. – Тогда что тебе нравится? – полюбопытствовал он, поворачиваясь к нему. Россия задержал на нем долгий взгляд со смесью недоумения и легкой надежды. Поставил свою чашку на низкий столик, стоявший рядом, и вышел из гостиной. Вернулся он через пару минут, в полном молчании и с какой-то штукой в руках, поблескивающей металлом. Союз поднял несколько растерянный взгляд на Руслана, когда тот протянул ему вещицу, и покорно взял в руки, принимаясь осматривать. Это был игрушечный танк. Или бронетранспортер. Или что-то еще, потому что понять точно не представлялось возможным: у него были гусеница, пушка и броня, но выполнено настолько криво, что порой не видно, где что находится. Но, несмотря на это, удивлял факт: игрушка была полностью выполнена из металла. Где-то виднелись криво сшитые между собой сваркой части. Где-то выбивались острые углы, но машина была выполнена вручную из каких-то подручных средств. – Что это? – вскинул брови СССР, вертя игрушку в руках. – Это «Хоста», пушка-гаубица-миномет! – не без гордости заявил Россия. – Мое собственное изобретение на основе советских танков. Я сплавил ее из запчастей старого игрушечного танка, помнишь, который у нас был, но развалился, когда я маленький несколько дней стучал им об пол и разбирал, пытаясь узнать, что внутри? Многое я взял оттуда. Что-то притащил с улицы, а потом пристроил и сплавил между собой. СССР хмыкнул. Еще долго разглядывал игрушку, а потом вдруг что-то вспомнил. Встал и скрылся где-то в темноте коридора. А затем вернулся, и Россия с несколько испуганным недоумением заметил в его руках пистолет. – Вот, – сказал он, протягивая оружие. – Это я тоже сделал сам, когда мне было семнадцать, как тебе сейчас. Россия дрогнувшими руками принял светлый револьвер, на котором и правда остались следы сварки и шлифовки. – Он… работает? – неверяще протянул Руслан. – Конечно. Стрелять может. Убить им тоже запросто, но патронов там нет. Я был мелким, мне было любопытно. А в те времена, как и сейчас, чтобы приобрести оружие, нужно было разрешение. Сначала учишься пару лет, потом проходишь какие-то экзамены, психотерапевтов… деньги тратишь, в общем. А пистолет мне тогда очень хотелось. Вот я и сделал по старым чертежам бати, своими руками. Не знай сейчас Руслан этого всего, и не подумал бы, что револьвер ручного сбора. Он вообще был шокирован новостью, что работающий пистолет можно собрать вот так просто, вручную. Подросток прошаркал до дивана и упал на него, не переставая рассматривать игрушку отца. Повертел в руках, направил на стену чуть сбоку от себя, нажал на курок. Что-то щелкнуло, и он дернулся, будто ожидал выстрела. – Выходит, у нас с тобой общие увлечения. – усмехнулся СССР, садясь рядом и снова беря в руки пульт. Ничего нормального по их старенькому ламповому еще телику не показывали, конечно. Он какое-то время молчал, а потом как-то странно тихо вздохнул и, не глядя на сына, начал: – Знаешь… ты ведь, должно быть, и не догадываешься о моем прошлом. А все-таки сын, все надежды на тебя. Россия поднял на него взгляд, но не выдержал и снова опустил его на револьвер в руках, поглаживая серые холодные бока пальцами. – Мой отец, твой дедуля, тоже ангелом не был. Из-за того, что он профукал как-то все состояние в карты, мы остались без денег и мне пришлось пойти работать на завод в четырнадцать. Сам знаешь, какое время потом наступило… гражданская война, революции. Я видел все это, я сам стрелял по своим же соотечественникам, приняв сторону красных. Эта идея о социализме, о светлом будущем с коммунизмом поглотила меня. Как истинный фанатик я убивал людей и загонял совесть подальше, чтобы не видеть их, истекающих кровью, в ночных кошмарах. Я говорил себе: это на благо родины. Ради светлого будущего. А потом – голод. Страшный, тогда было не до войны. Люди умирали прямо на улице от жажды, недоедания и переработок. Власти не было, она дралась сама с собой за право управлять огромной территорией, это была величайшая смута в истории нашей страны. Затем – международная война, фронт. Мне повезло, что я родился не такой сентиментальный, и мне было порой просто плевать на несчастья людей, потому что я был такой же, как они. Даже казалось, что я привык к смертям, они меня не трогали. Но жестокость всегда влияет на тебя, и принимая ее как должное, ты, наверное, не можешь больше считаться человеком. Черт его разберет. Но Рейх, с которым мы знакомы с университета, всегда говорил, что я не человек уже, а бездушная машина. Может, он был прав. Но все потому, что я должен был сам о себе заботиться, а это было не просто в то время; Российская Империя не разделил моих взглядов и, как иронично, оказался по другую сторону от меня. Мой собственный отец был моим злейшим врагом, моей мишенью, которую я должен был обезвредить в годы гражданки. Затем, после войны, все вдруг резко захотели мира, и слишком внезапно в жизнях таких, как я, наступило затишье. А мы уже были разогнаны до предела и не могли остановиться, это было невозможно. Оттого, кажется, мы и разрушили некогда огромную страну. Начали воровать, как дикие звери, слепо и бездумно, лишь бы что-то делать, лишь бы не вырываться из этого круга Сансары. Мы воровали и бежали. Мы вступали в КГБ, становились шпионами, убивали диссидентов. Мы давно закончили войну, но война не ушла из нас. Я стал членом КГБ и дослужился до высоких чинов. А когда и КГБ развалился, потеряв былую мощь и влияние, когда место вождей заняли продажные генсеки – что мне еще оставалось делать, как прикидываться ими какое-то время, будто ничего не случилось? Так я начал двойную жизнь. Война все еще не уходила из меня, и, собрав таких же, как я вокруг, я стал тем, кого вы называете «русской мафией лихих девяностых». Может быть, это было воровство, мародерство, убийства без суда и следствия, но мы все преследовали благую цель: очистить землю от грязи, всякого сброда и предателей. Мы не воровали ради себя, а делали это ради таких же, как мы. В то время уже все понимали, что когда-нибудь ельцинский и горбачевский беспределы кончатся, и тогда от нашей страны останется лишь горстка трущоб, кризис и разруха. Мы этого не хотели. Создавали подпольные группировки, подрезали головы всем, кто пытался увезти за границу государственные, народные денежки, а куда еще было девать эти деньги? Государства как такого не было – одни крысы, им бабло дашь – так потом назад получишь только пожизненное в тюрягах вместо благодарности. Поэтому мы делили их между «братьями», складывали, чтобы деньги оседали внутри страны и были под нашим надзором. Мы думали, что когда эти Горбачевы и Ельцины уйдут, мы сможем встать вместо них и, авось, возвродить что-то похожее на коллективное государство. Восстановим партию, не подвластную единоличным правителям, и уж тогда-то денежки нам пригодятся. Ага, как бы ни так. Кто ж знал, что генсеки в итоге окажутся настолько отпетыми на голову, что смогут за такой короткий срок не только страну развалить, но и деньги обрушить, практически обесценив их. То, что мы так долго копили в надежде использовать на благо отечества, просто превратилось в гору бесполезных бумаг. И, да. Когда у меня появилась жена и дети, я все еще оставался в тех кругах бывших КГБшников и мафии, но уже отошел от них. Сам понимаешь – возраст не тот. Как в песне поется: «А моя душа захотела на покой» - не весь же век оставаться при делах. Захотелось и семью построить, хотя это так, больше для отвода глаз, чтобы не было скучно на пенсии. – Союз хрипло рассмеялся и коротко кашлянул. – Но связи остались. Многие из моих «товарищей по ремеслу» и сейчас в деле, правда под прикрытием, все такое, наружу не показываются. А деньги-то вертеться продолжают. Он тяжело вздохнул, заканчивая рассказ, и надолго замолчал, будто погрузившись в воспоминания. Россия сидел и не двигался, стараясь переварить и усвоить все, что только что на него обрушилось. Кажется, по сравнению с его маленькими тайнами, тайны его отца – это целый склеп с проклятыми драгоценностями. Он не мог поверить, что все это случилось с человеком, который сейчас сидит рядом с ним и спокойно попивает остывший какао. Казалось, такие личности могут встречаться только в кино про каких-нибудь шпионов или мафию. Но то была реальность. Россия сглотнул и опустил взгляд на револьвер, внезапно показавшийся ему таким чужим, далеким, хранящим страшные и полные событий воспоминания из прошлого его отца. Теперь он мог сказать, что все его представление о мире перевернулось раз и навсегда.