Не горюй о сердце — я скую другое

Проснувшись, Марья с трудом могла вспомнить прошедший день. Что-то тревожило ее, да и утром она не нашла в постели Кощея; Марья слепо скользнула рукой рядом с собой, но не ощутила даже остывающего тепла… Едва ли он ушел давно: Марья смутно припоминала его руку, коснувшуюся плеча, и брезжащую за окном зорьку… Нет, ее волновало иное: рука Кощея не была живой. Теплой, ласковой, какой он когда-то впервые коснулся ее лба. Марья встала чуть раньше, чем в опочивальню просочилась Любава. Она, как и обычно, притащила громоздкий таз и кувшин с водой — это были ее обязанности, как первой служанки, которые ведьма исполняла гордо. Марья давно не боялась ее когтей, едва касавшихся кожи, доверчиво прикрывала глаза, ныряя не в ледяную трезвящую воду — в свои бестолковые, смятенные мысли… Утро прошло молчаливо, и Любава была на диво тиха, хотя в другие дни стрекотала, точно сорока в лесу. Нет, она тоже уловила, как нечто придвигается к ним, угрожающе сипя, гремя и свистя. — Ты помнишь прошлую войну с Китеж-градом? — спросила Марья, вертясь у зерцала, пока Любава проходилась можжевеловым гребнем по ее волосам и нашептывала свои вечные присказки. Почувствовала, как рука ведьмы запнулась, не скользнула ниже. Но непослушные волосы Марьи всегда путались, она не помнила ни дня, когда Любаве не пришлось бы распутывать колтуны золотых прядей… Они столкнулись взглядами в отражении. Любава вспыхнула, смущенно отвернулась, не смея так прямо глазеть на королевну. Кощеево зерцало показывало правду, это он ей так сказал, а Марье всегда казалось, что отражение ей льстит. Но испуг Любавы она успела уловить. — Тогда я была совсем юной, — прошептала Любава. — Я не умею сечься, моя королевна, но нашей дружине нужны были все, кто может держать меч. Мой конь пал почти сразу, сраженный чьей-то меткой стрелой, меня выбило из седла… Было больно, я не могла встать: упала на ногу, подвернула. Мне казалось, по мне вот-вот проскачет конь. Растопчет меня, растерзает… Привычная работа помогла ей справиться: Любава расчесала волосы и стала укладывать их в венец, сплетенный из двух кос. Ни один волосок не выбивался — наверняка чародейство помогало Любаве смирять непокорную гриву Марьи. — Мое счастье, что я выползла под копыта Кощееву коню, — продолжила ведьма. — Мы отступали в Лихолесье, все было так смятенно… Слава Чернобогу, в той битве не было волхвов Белобога. Они оказались бессильны на нашей стороне Смородины, иначе ни один из нас не пережил бы тот бой. А царь подхватил меня, просто потому что мог спасти. Спасти хоть кого-нибудь. Царь милосерден, и я на крови клялась служить ему вечно… — Но он же и призвал тебя сражаться, — прошептала Марья. — И от этой просьбы нельзя было спрятаться. Любава не посмела бы сказать этого, но Марья знала. Какая-то неведомая сила повелевала нечистью, что они не могли ослушаться ни единого слова, сказанного Кощеем, если он того пожелает. Именно он собрал великое войско, которое повергнуть смогло только единое войско князей… Сила вынуждала нечисть браться за оружие — или выходить на сечу с оскаленными клыками и выпущенными когтями. Но Кощей сотни раз клялся ей, что большая часть войска шла по своей воле, а в преданности волкодлачьей дружины ей не приходилось сомневаться… — Не нужно серег, — отрезала Марья, видя, как Любава робко потянулась к шкатулке с драгоценностями, — и дорогого платья. Каменьями стоит сверкать в мирное время, но сейчас мы готовимся к битве. Достань мой меч, — прошептала Марья. Она не обернулась, но услышала, что глухо хлопнула крышка сундука. *** После долгого путешествия в богатый дом степного хана Кощей с неохотой взлетел на коня. Тряска постоянной скачки утомляла его, и он по-своему завидовал неутомимым сильным дружинникам, мягкие волчьи лапы которых гулко ударяли по земле. Конь шел неудобно, переваливаясь, дергая седло. Но давно прошли времена, когда Кощей мог бы взобраться на спину побратима, впившись пальцами в густую пушную шерсть… Хотя Вольга и тогда огрызался и жаловался на свой бедный хребет. Словно почувствовав его мысли, Вольга обернулся, скосил янтарный глаз и фыркнул. Рядом с рысившим конем запросто держался большой, чуть не со скакуна в холке, волчище. Его сосредоточенный, хищный вид успокаивал Кощея. Он не боялся вражеской засады, поскольку давно выучил, что чародейство стоит десятков самых умелых и верных воинов, но куда хуже ему было бы ехать через потемневший, помертвевший лес в одиночестве. И все-таки близость побратима напоминала ему о свободных славных временах, когда за его спиной был ветер, а не сбившаяся в стаю отчаявшаяся нечисть… Лихолесье чувствовало; этот лес всегда был живее большинства тех, кто таился в нем. Живее даже Кощея. Он усмехнулся этой мысли, бесполезно тронул поводья, но конь шел по-прежнему медленно — его пугали волки. Под их лапами шуршали мшистый подлесок, травы и мелкие кустарнички. Оглядываясь, Кощей щурился, всматривался в сгустившуюся тьму между деревьями и отчасти надеялся встретить там чуткий взгляд Хозяина Леса. Старик нравился ему вдумчивым, внимательным нравом и заботой обо всех лесных тварях. Видно, населившую его Лихолесье нечисть он тоже относил к ним, а потому благоволил им… Но сегодня Хозяин не явился, точно Кощей чем-то обидел его или его детей; мельком он заметил пару моховиков, в любопытстве высунувших плоские мордашки из-за приземистых пней, глазея на проходящий мимо отряд. Пограничье до сих пор было пожжено. Лес обрывался, начиналась полоса пожарища; Кощей издалека почуял крепкий запах пепла, точно горело вчера. Но Вольга предупредительно рыкнул и махнул хвостом, приглашая проехать чуть правее… Дружина знала обязанности и быстро разделялась, юркая в разные стороны, однако Вольга вел его прямиком к спуску к реке… Лес и впрямь горел недавно. Кощей заметил свежие угли, а запах не чудился ему, не был напоминанием о десяток лет назад минувшей битве. Кто-то жег Лихолесье, и в нем неудержимо вскипела злость. Сначала они пришли охотиться к его владениям, а теперь явились спалить их! Неужто стреляли через реку огненными стрелами? Много так не спалишь… Конь споткнулся. — Люди? — протянул Кощей зловеще. — Они перешли Смородину? Река плескалась, как ему показалось, тревожно. Барашки, шедшие по глади, проскальзывали все чаще и чаще; когда же он подъехал ближе, в глубине что-то едва слышно зарокотало. У кромки воды стояло четверо юнцов, окруженных оскаленным отрядом волкодлаков. Один, самый трусоватый, завидев Кощея, дернулся и ступил назад, замочил штанины плеснувшей речной водой. — И отчего ж они не горят? — недобро спросил Кощей, поглядывая на Вольгу. Тот весь перетряхнулся, словно его грызли какие-то мелкие гадины, и встал во весь человечий рост. Кощей спешился, кивнул на коня молодому волкодлачонку, и тот преданно припал к бабкам его ног, чуть щеря зубы. Вольга тоже скалился — многообещающе-радостно, как и каждый раз, когда он подбивал Кощея на какую-нибудь опасную глупость. Кощей покачал головой. Когда побратим на заре ввалился к нему в палаты, он сразу понял: придется ехать с ним в лес. Упрямства Вольге было не занимать. Скорым шагом Кощей приблизился к четверке пойманных, оглядел каждого, не найдя в широких простецких лицах ничего примечательного; у самого старшего уже пробивалась жалкая бороденка, а младший, стоявший на мелководье Смородины и бестолково хлопавший губами, но не произносящий ни звука, был почти что дитем. Наверняка — братишка, хвостом увязавшийся. Кощей оглядел каждого, принюхался, почуял солому, овчину и брагу, придающую храбрость, и презрительно хмыкнул. — Нечисть! Служка Чернобога! — выплюнул старший. Никто не отважился его поддержать. — И то верно, — согласился Кощей, — но всего-то в нас разницы, что мы ползаем на коленях перед непохожими божками… Все мы — рабы их. — Он перекривился помимо воли, так неприятна и правдива была эта мысль. — Да я, в отличие от вас, могу хотя бы усмехнуться в лицо тому, кто держит меня за шею. — Они не шли по Калиновому мосту, перебрались вплавь, вон там, где мельче всего, — доложил Вольга. — Мы не так сильно охраняем броды. Мои волки сторожили у мостов, потому не сразу учуяли. А они… Ночью пришли жечь лес. Горело неярко, но пограничный отряд успел заметить, их схватили… Ведь я говорил, что это покажется тебе любопытным! Кощей кивнул. Обычного человека жгла вода из Смородины-реки, и жгла насмерть, поэтому никто не ожидал, что враг заявится вплавь. Еще недавно причина, по которой Вольга выволок его в лес, не казалась такой уж важной, но теперь он увивался вокруг человечьих мальчишек и вглядывался, пытаясь разгадать. Может, все они втайне были нечистью, и потому смогли преодолеть ядовитое для людского рода течение реки? Но Кощей не ощутил ни единого вздрагивания силы, покойно лежавшей в руках. Только глупость и молодость. Чудно! — Чудовища задрали наше стадо! — воскликнул один из юнцов. — Мы пришли… отплатить!.. Вольга рассмеялся, и мальчишка замолк. Он-то прекрасно знал, что его отроки загрызли не целое стадо, а несколько овечек, притом не самых молодых; Кощею Вольга никогда не лгал, так что он не сомневался в рассказе побратима. Но человеческое дитя уже пыталось выкрутиться, юлить, представить задуманное благой местью за обреченное на голодную гибель поселение… Кощей не терпел обмана. — Стоит ли сжигать все Лихолесье из-за пары животных? — спросил он железно, и мальчишка помимо воли втянул голову в плечи, хотя старался глядеть смелее и тверже, по-взрослому. — Уверен, вы видели лесные пожары… Разве вас не учили платить око за око? То, что вы учинили, могло самого Хозяина Леса сгубить. — В лесу скрывается нежить! — гаркнул старший, не позволяя друзьям усомниться, проникнуться речами Кощея хоть на мгновение. — Если он обратится пеплом, нам же лучше! — Не твои речи, так чьи? — цепко спросил Кощей. Он умел различать вдохновенных детей, твердящих чьи-то чужие слова. — Княжича китежского, Ивана! — воскликнули ему в лицо. — К нам его люди приезжали, рассказывали! Скоро он соберет войско невиданное и придет спалить Лихолесье! И вызволит Марью Всеславну! Недолго тебе пировать, нечисть! Оканчивая речь, мальчишка хотел плюнуть ему под сапоги, но Вольга так зарычал, что у того язык примерз к небу. Кощей ненадолго отступил, тихо смеясь. Угрозы мальчишки заботили его мало, однако весть о княжиче… Верно, его желание вызволить якобы пленницу Марью разнеслось по всем землям — о нем знали не только вороны-соглядатаи, подбиравшиеся к княжескому терему, но и крестьяне Пограничья… Нет, Иван нарочно посылал своих людей раззадорить народ. — Почему вода их не берет, Вольга, мне наскучила эта игра! — рявкнул Кощей. — Отвечай, старый прохвост, иначе я отдам тебя в услужение Марьи, она тебя загоняет! — Амулеты у них под рубахами дурно пахнут, — довольно проурчал Вольга. — Живой водою. Это тебе не чародейство их смешных старцев! Бел-Горюч камень отрыли в Китеже, тот, к которому подобрать семь ключей, а из-под него ручей… — детской присказкой перелился голос. — Охраняет он их. И деревяшка необычная, нос мне щекочет, сам погляди… Волшба Белобога не могла причинить вреда никому в землях Чернобога, это верно, однако простенькие амулеты оказались куда разрушительнее, чем самые сильные белые волхвы, какие пытались брать приступом мосты на Смородине. Вольга осклабился; Кощей кивнул ему. Да уж, не подумал он: навредить слугам Черного бога они не могли, но вот охранить себя… — Откуда обереги взяли? Тоже люди китежского княжича раздали? — Да, а то ж! — совсем рассвирепел старший. — Нас белая волшба охраняет, ты ничего нам не сделаешь! Рычащие волкодлаки не позволили мальчишкам дернуться. Нетерпеливо Кощей цапнул старшего за рубаху, раздирая ворот, добрался костлявой когтистой рукой до простенького деревянного амулета — разодрал кожу, хватая. Горячая, живая сила куснула ладонь, не позволяя сорвать с мальчишки оберег, и Кощей недовольно взрыкнул, потянул на себя, обжигаясь. Тесемка лопнула, оберег затерялся в сухой траве, а он медленно поднял ладонь, на которой вспухал водянистый волдырь ожога. Сильное чародейство… Иное и не позволило бы пересечь реку. Краем глаза Кощей видел, как дымится трава. Простая деревяшка с вырезанными рунами, да только кропленная необычной водой. Ошалевшего мальчишку Кощей толкнул в грудь, заставляя сделать размашистый шаг назад… Смородина лизнула его по ногам, промачивая портки, приникла, точно голодный зверь. Дикий вопль потряс Пограничье, где-то завопили галки. Пахнуло едким, дерущим горло; мальчишка пошатнулся, упал в воду, окатывая их брызгами. Забился, точно его душили, драли на части. Кощей смотрел, как он горит в воде… Осталась только одежда, покачивающаяся на воде, остальное рассыпалось. Указав на оставшихся, он махнул было рукой… — Они не из черни; может, сынки каких дружинников, обычным обалдуям такие драгоценные обереги не достать, — придержал его Вольга, наклонившись к самому уху. Мягким, успокаивающим голосом втолковывал: — Подле нашей границы всегда много китежских воинов стоит. Сам подумай, если всех их в Смородину скинем, назавтра не явится к нам целое войско? — Явится не назавтра, так к концу седьмицы, — стиснув зубы, выговорил Кощей. — Вздумаем их щадить, они расскажут, что нас не надо бояться! Взглянул снова на этих ребятишек. Задержался на самом младшем, покачал головой: у проклятых не бывает детей, так что в нем не зародилось ни капли жалости. Коль они могли держать в руках кресала и подпалять ими подлесок, должны были отвечать по-взрослому… — Выгнать взашей, — решил Кощей. — Пусть возвращаются на свои заставы и расскажут, что Белобог их не защитит. Что стоят его обереги, если их так легко сорвать… Однако волшебные обереги взволновали его, впервые волхвы Белого бога подобрались так близко. Уж не хотели ли они на этих юнцах испытать, спасет ли их амулет от ядовитой реки? Вольга свистнул, и волкодлаки отволокли пленников от реки, к зачарованному мостку. Они упирались, не хотели идти, пораженные незавидной судьбой товарища, и волкам приходилось толкать их в спины. Священный ужас сквозил в глазах, обращенных на реку Смородину, и Кощей с ликованием признал, что так и должны люди глядеть на ее вечное течение. — Княжич нахален и хвастлив, — выцедил Кощей, возвращаясь к коню. — Все еще думаешь, не нужно осадить его? Раз и навсегда? — Представь: его небось купают в живой воде, ты и близко к нему не подступишься, — напомнил мудрый Вольга. — Злобой дела не решить, и ты это знаешь! — У меня есть право злиться на клятый Китеж, и тебе это тоже известно! — круто развернувшись, заявил Кощей. Обвинительно ткнул побратима в грудь; волкодлаки оставили их по приказу Вольги, так что оба они не были стеснены условностями, не позволявшими кричать друг на друга, а то и с кулаками накинуться. Вольга задумчиво перехватил кощееву руку, оглядел почерневший ожог от оберега и болезненно скривился, точно отголосок этого мучения передался и ему. Красноречиво ухмыляясь, он указал на когтистые ногти, на узловатые выступы синих вен, ярко выделившихся на белой коже. — Вань, это нехорошо, — глубокомысленно протянул Вольга. — Мертвечина посадская краше выглядит. — Какой я тебе Иван… Есть уж один, княжич, нам хватит. — Так то княжич, а ты Ванька, — добродушно рассудил Вольга, показывая зубы, как кухонный кудлатый пес. — Засеку на конюшне, — бессильно поклялся Кощей. Побратим подмигнул желтым волчьим глазом; Кощей много раз угрожал ему расправой: когда Вольга поперек его приказов лез, когда в Лихолесье притаскивал человечьих девок из окрестных деревень для своих с дружиной развлечений, когда заливал все медовухой, отмечая чье-то имянаречение… И все-таки рядом с Вольгой ему было спокойнее: с его крепким плечом, большим топором и ехидной улыбкой. Хотя болтал побратим много и без продыху, словом никогда не ранил нарочно и не стремился унизить, и потому говорить с ним было легко. Точно по реке плыть. Кощей снова оглянулся на Смородину, подошел и опустил в прохладные воды обожженную ладонь. — Проклятие тебя изводит, — пенял ему Вольга, неосознанно вторя Марье. Дружина отступила от их серьезного разговора. — Скоро оно не одни руки твои захватит, но и разум. Разве, думаешь, я не видел таких, как ты? Волхвы всегда баловались дарами Черного бога, жертвы приносили, кровь из зверюшек выпускали — тьфу, мерзость. Я видел, во что они превращались, Ванька, и мне приходилось их убивать — топором. Потому что их гнилой кровью отравиться можно: клыков не сомкнешь… Вольга исходил многие дороги; иногда его сказки были лишь пустым хвастовством, трогавшим одних юнцов, едва поступивших в младшую дружину, но сейчас он говорил серьезно, стараясь глядеть в глаза Кощею. Он знал, что немногие на это способны, но побратим держался, не моргая, упрямо, тяжело дыша. — Без силы Чернобога нам не победить Китеж, — напомнил Кощей. — Ведь они сожгут все Лихолесье, если их не остановить. Раздерут на клочки нечисть. Минет век, другой… И не останется их вовсе. Ты, может, и сможешь уйти, затеряться на распутье, но в посаде те, кому хочется покойной жизни. — У них был десяток лет. Иным и этого не удалось выцарапать. А что заслужил ты? Стоит ли приносить в жертву себя ради них? — настаивал Вольга с отчаянием. — Все лучше, чем резать других в жертву, да?.. Я решил принести себя. Я заслужил месть! — рявкнул Кощей. — Заслужил трон из костей моих врагов. И если мне придется умаслить нечисть… — Да ты сам-то в это веришь? — рассмеялся Вольга. — Они стали твоим народом. Погляди на Марью: с ней случится то же, что и с тобой! Она все дальше от своего отца, от отца его отца — от этой благородной княжеской крови. Носится по лесам, точно упырица, а в свите у нее ведьмы… — С ней не будет того же. Я не позволю. Холодок, проскользнувший в голосе Кощея, заставил Вольгу замолкнуть. Наконец Смородина отпустила руку, напоследок прохладно лизнув его, как преданная собака, и на ладони не осталось ни следа. Да и рука была человеческая — обычная рука, даже не воинская, тонкая. Рядом с лапищами Вольги так вообще — тростинка. Неожиданно Вольга обернулся, скакнув в сторону, заслоняя собой Кощея. Выхватил нож, занес руку для броска, но клинок задрожал, своевольно вырвался из руки Вольги и рыбкой, сверкая лезвием, скользнул к его горлу. Недовольный, но беспомощный рык забился… Из ниоткуда шагнула женщина — дородная, но по-своему красивая, цепляющая взгляд. В цветастом платье, с платком на плечах, складывающимся в неведомые узоры — там бежали звери, взмахивали крыльями птицы, распускались соцветия. Она будто бы вышла откуда-то, где гораздо холоднее, чем на берегу Смородины-реки, дыхание клубилось паром. Кощей замер, поглядев в ее пронзительные темные глаза. За ее спиной лес преломлялся, словно смотреть приходилось в мутное отражение. — Обижаешь мальчишек? — зычно спросила она, точно бросая вызов. — И отпускаешь их потом, чтобы нажить себе новых врагов? Я думала, ты куда умнее… — Они мне не враги, всего лишь ничего не понимающие дети. Мой противник сидит на китежском престоле и вертит этими глупцами, как ему захочется. Они выполняют его приказы. Как, скажем, волкодлаки — мои. — А то ж, — проскрипел Вольга, следя за ножом. Она улыбалась полными красными губами. Словно крови хлебнула. — Ядвига, я не звал тебя и не просил помощи, — огрызнулся Кощей. — И не грози моему брату, если не желаешь ссоры. Тебе этого не хочется, поверь. — Вырос, а угрожать так и не научился, — протянула та. Нож упал в траву, чиркнув Вольгу по горлу — тоненькой легкой полосой. — Тебе не выиграть в войне, об этом кричат птицы, об этом рассказывают мои сны. Ты думаешь, сможешь озоровать с силами, которые сломят нас обоих щелчком ногтя. Так ради чего ты идешь вперед, а не бежишь в степь? — Не люблю возвращаться к тому, с чего начал. Она не пришла на помощь в прошлый раз, отговариваясь неясным «равновесием». И отчасти потому его воинов смели, точно по полю метлой прошлись. Послала в помощь ему дочерей-ягинишен, коих сама обучала, они клялись Кощею быть верными до последней капли крови, но что могла сделать против магии Белобога горстка воительниц… Никто из них не мог. — Зря ты убил мальчишку, теперь они точно придут. Ты ведь знаешь, чем это закончится, Кощей, что все предрешено, — горько протянула Ядвига. — Все катится кругами, как яблоко, пущенное по блюдцу, вечно вьется, но конец будет один. Неужто ты надеешься, что на тебе мир запнется, не сделает оборот? — Надежда — для тех, у кого нет силы. Руку объяло черное пламя, беззубо куснувшее рукав рубахи. Не пожгло ни нитки, но оплавило кости, сковало руку, и, сжимая кулак, Кощей вновь ощущал резь когтей, впившихся в плоть. Смыть это не получилось бы никогда. — Я — мост между Навью и Правью, Кощей, — провозгласила Ядвига с присвистом. — В тебе темень беспросветная, ни один чародей в себе такой не носил. И все-таки не она твое спасение. Ты и сам это знаешь, потому и выбрал в жены человеческую девицу. Не губи в себе жизнь — все равно сгинешь. Сбереги хоть то, что осталось, что отведено тебе… — И сколько же? Ядвига пропала так же незаметно, как и пришла. Где-то вдалеке завыли волкодлаки. Неужто гости были не одни? *** На гульбище Марья любила выходить в погожие дни. Удивительно, но солнце над Лихолесьем сияло гордо, полно, заливая посад. Нечисть страдала, прячась в тенях, боясь обжечься, точно в раскаленной печи, но Марья с радостью подставляла бледные щеки под ласковые теплые лучи. В этот раз она зорко оглядывала городок, знакомый ей до последней избы. Она не могла покинуть Лихолесье, но с жадностью изучала каждую улочку, взирая свысока, и теперь с закрытыми глазами нарисовала бы город, дай ей только кисть. Может быть, этот наглый молодец, китежский княжич, и был прав: она пряталась в темнице, излазанной вдоль и поперек, но не успевшей еще ей опостылеть. Однако Марья знала, что и Любава не покидает границ Лихолесья, и большая часть ее слуг, кому не нужна была для жизни свежая человечья кровь, тоже оставалась в пределах последнего клочка земли, оставшегося нечисти… Прятались, шептали. Говорили, будто бы самые счастливые из них ушли в Навь, в мир по ту сторону, где вовсе нет людей и белых волхвов, некому их преследовать, нет жажды у упырей и памяти о прошлой жизни у мертвецов. Но в Навь врата были закрыты надежно, и они были заперты в городке в Лихолесье, куда пустил их милостивый Хозяин. И, если Марья называлась их королевной, обязана была томиться в том же городишке — пусть и в палатах богаче, покрасивее, чем можно было найти в городе… — Моя королевна, ворон! — воскликнула Любава. Она заметила темную кляксу птицы, стремительно приближавшейся к терему, подняла, подставила руки, и ворон упал в них, дрожа. Марья почувствовала хрупкую жизнь, теплое птичье тельце, мягкость черных перьев, стук сердца… Улыбнувшись ворону, осторожно разжала руки, отпуская его — птица грянулась об пол грудью, и вот перед ней стоял тонкий юноша в черных одеждах с застенчивой, мягкой улыбкой. Любава, известная вертихвостка, зарделась, потупилась… Юноша дышал загнанно. — Пограничье, Марья Моревна! — выдавил он. — По мосту перешли воины! — Но течение! — Она ушам своим не поверила. — Ни человек, ни зверь под человеком, желающий Лихолесью зла… Ведь не перелетели они Смородину! Ей не ответили; Марья метнулась по гульбищу, беспомощно схватилась за голову. Ворон, сбиваясь, уверял, что Кощей предупрежден, что он скачет туда, в битву… И Марья неожиданно осознала: она торопливо, совсем не по-царски скатывалась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Миновала слуг, растолкала, вырвалась во двор — дружинники перед ней распахнули двери. Яркий день ударил по глазам. — Там люди ярославского князя Всеслава! — каркнул Ворон, принявший птичье обличье и вьющийся над ее головой. — Моего отца… — рассмеялась Марья; в своем смехе она услышала хохот Кощея. — За мной! Они за мной пришли! И неужто тот княжич, Иван, с ними? — Нет, только ярославская дружина! Марья зло усмехнулась. Не зря она с утра оделась не в сарафан, а в рубаху да портки, как будто сама научилась предвещать будущее. Отец решил спасти ее, выручить! Спустя столько лет — ее сотни раз могли жестоко убить, заморить голодом в казематах или обречь на участь еще более худшую… Как это подло! Нечто жестокое, злое сладко запело в ее груди. Ощущая прилив необычайной бодрости, Марья прытко выскочила во двор, огляделась, запыхавшись, сунула в рот пальцы и засвистела, как мальчишка-сорванец. Заныло на сердце, но она лихо крикнула: — Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой! — Пронзительный девичий голос разодрал тишину в клочья, и конь явился. Ступил будто из ниоткуда, отзываясь, вскидывая голову — такой же разгоряченный и жадный до скорой скачки. Слуги выглянули во двор, где гарцевала Марья; дружинники переглядывались, ворча по-волчьи, но не смея ее остановить. Кощей всегда им говорил не препятствовать королевне, а когда его не было в тереме, она становилась правительницей. Ввысь, вопя что-то, вскинулся Ворон, взлетел под самый купол неба, и Марья желала бы себе такой же силы и прыти, чтобы нагнать мужа. — Собирайте охоту! — крикнула Марья дружинникам. — В Лихолесье враг! Кольчугу мне принесите, скорее! Облачали ее в гриднице девушки из свиты, мертвые холодные пальцы были везде. Не только сарафан расшитый они могли натянуть в считанные мгновения, но и тяжелую кольчугу и зерцальный доспех, состоявший из металлических пластин, крепленных на груди, спине и боках, нарочно широкий в груди, чтобы подойти женщине. Подали шлем, кожаный ремешок застегнули. Стало жарко, душно, тяжело, но таковы битвы были всегда для хрупких людей, не обладавших чародейской силой. — Марья Моревна, я с вами, с вами! — ахнула Любава, хватаясь за стремя, когда Марья взобралась на Сивку. Она едва подоспела, щеки алели от бега, коса растрепалась. — Прошу, моя королевна! Не оставлю одну… — Любава, война… — жалостливо напомнила Марья, наклоняясь к ней. — Ты так боишься войны, я не заставлю тебя следовать за мной… И ей бы послушаться, примириться, потому что чем она была — лишь дворовой девчонкой, подобранной Кощеем в битве. Ее служанкой, которую муж ей пожаловал, чтоб Марья не заскучала без женского круга — он не догадывался, как она ненавидела девичий щебет в горнице… Но Любава стала ей опорой, помощницей. — Приведите ей коня! — гаркнула Марья на суетливых дружинников. — Скорее! Она чуяла кровь — родную кровь. И жаждала ворваться в бой и увидеть отцовское лицо, пересеченное шрамом, и того спесивого наглеца, который желал на ней жениться и которого она поклялась убить.