Не горюй о сердце — я скую другое

Марья знала битву, знала резню меж деревьев, что тоже стонали, сгибаемые ветром, болезненно, как-то по-детски отчаянно, знала и свой визгливый голос — будто кто-то другой кричал, вселяясь в ее хрупкое тело, едва удерживающееся в седле обезумевшего Сивки. Она знала кровь на руках, стрелу, мягко проскользнувшую возле уха, напоследок будто бы пощекотавшую ее игриво. Марья кидалась в пограничные стычки — они случались зимой, когда оголодавшие люди рвались за богатствами леса, подбирались совсем близко к тому берегу, или летом, когда степняки в выжженной траве приносили жертвы своим разноликим божкам и отваживались подойти к полному дичью, как они думали, лесу. Хозяин давал Кощею и его подданным приют и охрану, но и они должны были оберегать свой дом, оттого и случались битвы. Волкодлаки уже взлаивали, как гончие псы, торопясь. Охота близилась. Рядом с Марьей на тонконогом коньке, прижимаясь к гриве, мертвенно-бледная, скакала Любава, и круг ее обескровленного лица запомнился Марье навсегда, и оно виделось ей среди темных веток Лихолесья, раздвигающихся перед ними. Копыта Сивки гулко топотали, и нельзя было остановиться, назад повернуть — да она этого и не хотела, раззадоренная своим страхом и чувствующая впереди мужа, точно какой-то волшбой. Бок о бок с ней спешила озлобленная, сердитая стая, скакали ягинишны на своих бешеных, злых конях с огненными глазами, не имевших ничего общего с обыкновенными людскими лошадками, но удивительно похожие на них. Сивка под Марьей ходил нетерпеливо, взвивался, спеша, перемахивая через пни и кочи. Она вновь вырвалась вперед, как и давеча, но теперь Марью манили и подгоняли не жажда гонки, а страх за Кощея. Страх разливался в ее душе, привольно выхлестываясь, запутывая все. Лихолесье выпустило их на границу, напутственно подтолкнув в спину, и Марья задохнулась. Сразу увидела: привычно пустую полосу между лесом и рекой устилают тела, пятнает грязно-бурая кровь. Она закричала, яростно рванула меч. Следуя за ней, волкодлаки и ягинишны влились в свалку тел, копошившуюся у реки. Среди дружинников Всеслава было больше пеших: они уж знали, как волкодлаки сводят с ума животных, кусая за ноги, и те ржут, поднимаясь на дыбы и стряхивая всадников. Однако ж и воин с копьем мало что мог сделать громадному оборотню, лязгающему клыками и завывающему, как орда ночных кошмаров. Проносясь, Марья наискось, свесившись из седла, рубанула какого-то зазевавшегося воина, не чувствуя мучительных сомнений. Добрая сабля, подаренная ей казанским ханом, запела и ужалила пребольно, рассекая плоть между плечом и шеей (его шлем был кем-то содран, являя перепуганное лицо). Дружинник упал как подкошенный, кровь густо лизнула саблю, а Марья, пьянея, лягнула Сивку и послала его вперед. Подле нее надрывно голосила Любава, пугая дружинников — из ее горла лились такие вопли, что и Марье хотелось покрепче уши зажать. — Обереги с них срывайте! — прогремел голос Кощея, заставив Марью порывисто обернуться. — И в воду! В Смородину! Смородина волновалась рядом, готовая принять жертву в беззубую слюнявую пасть. Да только обереги — неужто смогшие победить Смородину-реку? — были под надежными новыми кольчугами, сиявшими на солнце, и Марья не вняла странной просьбе мужа. Марья столкнулась с копейщиком, безумно пучившим глаза; тот попытался ударить Сивку, но конь неведомо отпрыгнул, как кошка скакнула, невредимый и злой. Острие задело наруч Марьи; злая сила удара отдалась по руке, хлестнуло болью, но она не выронила клинок. Свесившись, Марья с оттяжкой хлестнула его поперек груди саблей и рыкнула сквозь зубы, чувствуя боль, прострелившую запястье. Но копейщик упал, раскинув руки, а Марья подхватила падающее копье, взвесила — оно было тяжелее, чем ожидалось. Но, навскидку прицелившись, зашвырнула копье в воина, наседавшего на седоватого волкодлака. Копье вдарило его в бок, заставив изумленно поперхнуться криком, а волк довершил дело мощным махом когтей, раскроил его шею и, мимолетно кивнув Марье с благодарностью, метнулся прочь, к другому врагу. И тут же рухнул, напоровшись на меч хитрого противника, заскулил, бессмысленно лязгая пастью… Марья взвизгнула, но не смогла достать воина, убившего волкодлака. Конь уносил ее дальше. Вдали, за темными воинами и серыми волками, свалившимися в общую кучу, как пьяные на ярмонке, идущие стенка на стенку, Марья рассмотрела мужа — в седле, с такой же кривою саблей, хищно разившей. Подле него, вздымаясь на задние лапищи, рычал и грызся Вольга — поднимаясь над дружинниками Всеслава, он казался настоящим богатырем, страшным великаном. Он хапнул чью-то руку, заставив выронить меч, затрепал головой; махнул хвостом, сшиб кого-то, подло заступившего за спину… Перед Марьей, пересекшей поле быстро, как скоро вспыхивает степной пожар, смыкая строй, сгрудились ярославские дружинники, прикрываясь щитами от волкодлачьих когтей, и Сивка заволновался, приплясывая. Тогда Любава, до того следовавшая за Марьей верной тенью, сунула руку в притороченную к седлу суму, пошарила там и кинула что-то под ноги воинам. Земля тряхнулась, вырываясь у них из-под ног, и дружинники рухнули в черных комьях почвы, а волкодлаки кинулись к ним, радостно подвывая. «Разрыв-трава», — поняла Марья и кивнула ведьме. У Любавы тряслись губы, словно она силилась не разрыдаться. Марья не могла сказать, кто одолевает: шумная грызня не прекращалась, не утихала. Ярославские дружинники падали под звериным напором волкодлаков, но их было куда больше, и они изматывали лесной отряд Кощея. Сначала испугавшиеся нечисти, они пересилили ужас и пошли в наступление. Одну из ягинишен на глазах Марьи выбили из седла, а она не смогла прорваться к ней, вытянуть. Ярославская конница — горстка ее — больно вдарила сбоку, но там и завязла. Стрелы не мелькали: видно, князь не стал переправлять через Смородину лучников, зная, что придется столкнуться лоб в лоб. Исход битвы решала ярость. Дружинники рубились отчаянно, Марья слышала отрывки молитв, и, хотя колдовство Белобога не помогало его слугам в Лихолесье, слова придавали им душевных сил. Они не собирались сдаваться. Волкодлаки медленно брали ярославских воинов в тиски, кружа, как будто волки на охоте. На Марью навалилась слабость; порез на руке, где рассекло кольчугу, сильно кровил, а она отказывалась замечать это, пока не поняла, что в глазах темнеет. Руки дрожали от рубки, а сабля словно стала весить целый пуд. Она уставала. А устать значило пропустить серьезный удар. Марью задели по ноге — она дернулась, вскрикивая, как раненая птица. В отместку она развернулась, сшибла конем того воина, с пугающим ее саму наслаждением слыша треск его руки, попавшей под тяжелые копыта. Любава заливалась визгом, будто на шабаше. Глухо бухала разрыв-трава; ее мешок словно был неиссякаем, но Марья знала, что рано или поздно зелье кончится и они с ведьмой окажутся окружены. Перед ней замаячил всадник, и Марья пришпорила Сивку, полная решимости сбить его на землю. Заметив ее, он развернул коня, но не стал нападать. — Марья! — ахнул голос под шлемом. Воин сорвал его с головы, тряхнул седой гривой. Она придержала коня, поглядела на его — на рубленые черты, будто у старого идола, на полосу шрама, белесый глаз. — Прикажи дружине отступать, отец! — гаркнула Марья громко, хрипло, как воронье. Она тоже удерживала Сивку, и вот они застыли друг напротив друга в напряженном нетерпении. — Лихолесье растерзает каждого, кто переступит границы с мечом в руке! Ее собственная рука дрогнула; она не смогла бы сразить, хотя в Марье вскипала злость, обида. Разве отцовская смерть отплатила бы за то, что ее забыли и оставили мертвой, быть может, отмолили в чистых святилищах Китеж-града? Забвение — вовсе не вечную память, какая полагается павшим в борьбе с поганой нечистью витязям, вот что они заслужили своей бездушностью… — Твой разум мутен, это черное колдовство, — неотступно твердил князь Всеслав. — Дочь моя, брось клинок… Марья рассмеялась. И Лихолесье откликнулось, разлетелось ее воплем и криком. Закричали птицы, взвиваясь над темным лесом, заревело что-то в глубинах, в самом сердце, задрожала земля, заставляя коней испуганно ржать и вытанцовывать, смешать строй. Хозяин Леса откликнулся; зашуршала листва, заговорили деревья. Хриплый волкодлачий вой заставил задрожать даже Марью. Холодок пробежал по спине. Что-то ворвалось — нечто древнее, сильное, способное потягаться с их богами. Хозяину Леса не нравилось, когда лилась понапрасну кровь; он давал приют, прятал нечисть, но не терпел свар и склок. И теперь земля дернулась, восставая, — гораздо сильнее, чем от травок Любавы; ветер немилосердно расшвырял их в разные стороны, играя волкодлаками, как кутятами, а Кощей согнулся в седле, хватаясь за голову. Марья раненой птицей крикнула и кинулась к нему, забыв о князе Всеславе. Заревело нечто страшное. И Марье показалось, что это она призвала эту силу, что ее боль воплотилась, но в следующий миг синее небо опрокинулось и над ней, и она рухнула со споткнувшегося Сивки. Земля встретила ее тяжелым ударом, оглушившим Марью и лишившим ее чувств. *** Она помнила, как бежала, как неслась сломя голову куда-то и ветки хлестали ее по лицу, по рукам, которыми Марья беспомощно заслонялась. Дыхания не хватало. Подол путал ноги, но Марья от ужаса не могла уж и остановиться и широко рвануть его. Ей слышались позади голоса, окрики, хрипатый смех разбойничий… Преодолев себя, Марья обернулась, но в сумрачном, предзакатном лесу гуляли длинные угрожающие тени, отброшенные темными деревьями, — и в каждой она видела врага. Ужас застилал глаза. Неожиданно земля оборвалась под ногами, опрокинулась, и Марья с отрывистым воплем покатилась вниз, ударяясь боками, локтями… Не приметила срыв оврага, отыскивая преследователей. Она попыталась закрыться, вывернуться, но, сорвавшись по склону на самое дно лесной прогалины, ударилась лбом обо что-то холодное и твердое. «Камень», — уплывающим сознанием подумала Марья; эта мысль была размеренная, спокойная, скользящая степенно. В опустившейся темноте Марья услышала отдаленный волчий вой. Она путалась в видениях и не различала, что дикий сон, а что — ее несчастная жизнь. Как жутко перепуталась ее судьба, как она заплутала. Марья на считанные мгновения очнулась в какой-то постели, и ей тут показалось, что не было никакого сватовства, что не отправляли ее с дружинной охраной в славный Китеж-град к княжичу, что не выскочила им навстречу разбойничья шайка… Нет, это были небольшие покои, теплые, а Марья утопала в перине и в своем бреду; она и двинуться не могла, урывками дышала — было душно… Кто-то склонялся над ней, шептал, и этот шепот патокой вливался в уши Марье. Она не запоминала слова, а различала долгие, протяжные напевы, вторящие им. Ее отпаивали чем-то смолянистым и пахнущим лесными травами, придерживая голову, как дитю. Легкая рука изредка касалась ее лба с испариной, отирала виски. Марье почудилось, что это мягкие, ласковые материнские руки, хотя ее мать умерла родами и никогда не лелеяла ее, не нежила так. Она силилась рассмотреть, почти уверовала, что Белобог послал ее образ — успокоить, унять тревогу. Когда прояснилось, когда Марья рассмотрела в своей искусной врачевательнице бледную ведьму с болотными пылающими глазищами, с загнутыми когтями, с выступами острых звериных клыков, она закричала отчаянно и снова надолго лишилась чувств. На следующий день Марья проснулась с чистой головой, отдохнувшая и свежая, из ее памяти почти изгладилось все недоброе. Она скользнула взглядом по темному деревянному потолку, нависавшему над ней. Теплая, маленькая комнатушка; здесь пахло не сыростью, а сухими травами. Марья не узнала своих покоев, не услышала топота в горнице, девичьих голосов… Навалилось: китежцы, шумные сваты, долгий путь лесом, который она с любопытством оглядывала с повозки, спокойствие дружинников, храбрившихся и задиравших друг друга, когда, как они думали, княжна не видит: вдалеке тянулась граница Лихолесья. И нападение, и кровь, и ее побег… Чуть сгибаясь, у простой деревянной двери стоял какой-то мужчина. Не дружинник и, уж конечно, не отец, которого Марья наивно понадеялась увидеть; гость был высокий и тонкий, как вечерняя тень. Марья сощурилась, пытаясь рассмотреть его яснее. Заметила, что на ней одна исподняя рубаха, липнущая к телу, но постаралась не смутиться, а прямо и с вызовом глянуть на него. Вспомнилось сразу: бородатая рожа разбойника, драный сарафан, вкус крови во рту: она впилась ему в руку крепко, по-звериному, он выпустил Марью, и она порскнула в лес, бежала, пока могла, и даже когда стала задыхаться — все равно неслась вперед, надеясь, что погоня давно отстала. Ужас гнал ее далеко… — Где я? — ахнула Марья, даже не заботясь, кто ей ответит. Он не был похож на разбойника; впрочем, Марья за всю жизнь видела только тот грязный лесной сброд и в душегубах не разбиралась. — В Лихолесье. Голос был хрипловатый — от долгого молчания. — Но… люди не могут попасть в Лихолесье! — Марья нахмурилась. Переносица болела — она саданулась о камень… — Думаешь, я лгу? — ледяно прозвучал ответ. Она почему-то помотала головой. Не от страха перед неизвестным: вспомнила ведьму над собой. — Вольга тебя принес, мой побратим. На волчьей спине можно пройти в Лихолесье, — тихо сказал он. Голос лился тихий, чуть рокочущий, вкрадчивый. Он выступил из тени, и его темные глаза опасно заворожили Марью, заставили забыться. — Что княжна ярославская забыла на границах Лихолесья? Неужто нет иного места для прогулок? Скрытая насмешка проскальзывала в его словах, и Марья поняла: он видел все. Тела дружинников, истыканные стрелами, что вылетели из кустов. Глупая, бесчестная смерть. «Лук — оружие подлецов», — любил говаривать князь Всеслав, предпочитавший заглядывать в лицо тому, кто дерзнет его убить… На них напали, а лошади волокли на повозке не одну Марью, но и сундук с приданым, и двух девок, что ей отдали, а рядом шагал отряд дружины… Что же с ними стало? — На границе Лихолесья давно поселились разбойники, — произнес мужчина, наблюдавший за ней. — Княжеские люди боялись углубляться в лес, в отличие от лихих людей, а потому дружинники об опасности знать не могли, иначе ни за что не повезли бы тебя той дорогой. Эти разбойники прикрываются нечистью, зная, что немногие отважатся идти за ними в Пограничье. Стоило давно приказать Вольге с ними разобраться, хотя они не тревожили нас… — Он, кажется, досадовал. — Волхв благословил меня и весь отряд от нечисти, — дрожащим голосом протянула Марья. Она коснулась груди, ища амулет Белобога, но цепочки не было. — Но не от стрелы, да? — усмехнулся ее собеседник. — Ничто не защитит от точного выстрела, даже самое искусное чародейство; надо лишь знать, что бить стоит в сердце. В его словах прозвучало какое-то страшное предзнаменование. И Марье показалось, что он говорил вовсе не с ней, а обращался к самому себе: так затуманились его глаза, будто он позабыл о Марье. Нечто пугающее было в этой тощей фигуре. Марья разглядывала бледное лицо, пытаясь угадать, кто перед нею; он не носил оружия и не казался опасным воякой, но отчего-то она поняла, что не сможет выбежать из этой крохотной кельи, прорваться. — Что будет потом? — спросила Марья. Она вернула его, разбудила. И ему это не понравилось; досадливый темный взгляд обжег ее. — Время покажет, — неразборчиво отозвался незнакомец. Простер тонкую руку, указывая на стол в углу, на котором Марья увидела большой кубок с удивительной резьбой. — Пей отвар и во всем слушайся лекарей. И не доставляй нам неприятностей, — велел он, прежде чем закрыть дверь. *** Марья открыла глаза, поморщилась. Гулко ныло в голове: словно она еще слышала отзвук удара по шлему. Нашла себя на постели. Попыталась подняться, но ощутила накатившую дурноту и откинулась, сердито глядя вверх. Сон напомнил ей страшное — беспомощность. Девчонку, попавшую в Лихолесье, спасавшуюся от разбойников бегом, как испуганный олешек от нее — несколько дней назад. Сейчас она выхватила бы клинок одного из павших дружинников и напала бы с ним на лесной сброд, сражалась бы, словно волчица, а не жалко кусалась и царапалась. За себя прошлую было стыдно… Но того уже не изменить. А предпочтя смерть в бою, она никогда не побежала бы к границе с Лихолесьем и не встретила бы Кощея. За окном стояла лунная ночь. Чувства понемногу возвращались к ней, и Марья ощутила касание к своей перевязанной руке, с трудом повернула голову и увидела Кощея, сгорбившегося на краю постели. Он заснул или глубоко погрузился в свои мысли, не замечал, что Марья пробудилась. Рука лежала на ее запястье, и она поглядела на когтистые длинные пальцы, похожие на лапу какой-нибудь хищной птицы, и забеспокоилась. — Ваня! — отчаянно позвала она, сжимая его пальцы. — Любовь моя, погляди на меня… Он вздрогнул, очнувшись; все-таки спал сидя, утомившись ждать ее пробуждения, — Марья с облегчением вздохнула. Он встретился с ней взглядом, тускло улыбнулся — лишь тень его обычно мягкой улыбки, которую Кощей берег для Марьи. — Я размышлял, что стало бы со мной, если бы я потерял тебя, — прошептал Кощей. — Я видел, как ты упала с коня. Думаю, у меня все еще есть сердце, ведь не может болеть то, чего нет, верно? Он мягко скользнул пальцами по ее волосам. Кто-то расплел их — вряд ли старался Кощей, но Марье было приятно, что он играется с ее золотистыми локонами. Это позволяло ей отвлечься от боли, поселившейся в затылке. — Да уж, жена у тебя красавица… — протянула Марья, касаясь лица, морщась и представляя, как уродливо смотрится темное синюшное пятно в серебряном свете. — Ты покатилась по земле… Ничего. Любава принесла ведьмовскую мазь, к утру излечится, — вспомнил Кощей и соскользнул с постели. Вернулся с какой-то деревянной миской и, легко обмакнув пальцы, прошелся по ее лицу с нежностью, которой Марья не ожидала от когтистой руки. — Шла русалка лесной дорожкой, оцарапала нежну ножку, а из ранки той да не кровь-руда, а из ранки той да чиста вода… Марья невольно рассмеялась: колдовские присказки казались ей детскими считалочками. — Камень-Алатырь, — повторила она вслед за Кощеем. — Это он у Китеж-града, из-за него наши беды. Он таит такую силу, что позволяет им пробраться через границу? То, что они черпают воду из самого истока? — Да… А еще их обереги — из первого дерева. Дуб. Мы захватили несколько. Это сила, что выше нас… Что-то, что было с самого начала; Смородина слишком юна, чтобы оградить нас. Но Чернобог и Белобог — отражения, моя соколица, — напомнил он. — Из-под камня два ручья текут. — Откатить бы его куда-нибудь в сторонку, — буркнула Марья, устало прикрывая глаза. — Как под камень тот утекла вода, а за ней болезнь навсегда, — сказал Кощей, наклоняясь к ней и прикладываясь холодными губами ко лбу. — Ныне и присно и от круга до круга! Тако бысть, тако еси, тако буди! Она почувствовала, как Кощей лег рядом с ней, приобнимая за плечи. Открыла глаза, увидела его лицо близко-близко. Пахло травянистой мазью, испарявшейся на ее коже и приносящей холодок облегчения. Марья скользнула пальцами, задирая его длинные рукава, ласково касаясь старых шрамов. Что-то исказило лицо Кощея — не настоящая мука, а ее отголосок, отзвук. То, от чего не нашлось бы мазей и заговоров. — Это колдовство тебя изводит, — пожаловалась Марья, — и ты еще спрашиваешь, отчего я больше люблю меч и лук! Война источит тебя, все вычерпает. А тебе нельзя погибать! — воскликнула она. — Иначе в Лихолесье ворвутся, растопчут. Ах, а что же на границе? Что мой отец? — вспышкой припомнила она. — Он испугался, недобитки ярославской дружины отступили к мосту, что они перешли, — обстоятельно рассказывал Кощей, увлекая ее касаниями к щекам, к шее, к запястьям — словно нарадоваться не мог, что она цела и невредима. — Я приказал не гнаться за ними: нужно было позаботиться о наших раненых. О тебе… Но мы проследили, чтобы они покинули Лихолесье. С благодарностью она перехватила его руку, стиснула. — Вольга помог тебя донести. А твоя Любава сказала, что ты проснешься к утру, но я знал, что ты упряма и своенравна. Выгнал всех слуг… — Тебе нужно бы спать и видеть десятый сон, — попеняла Марья. Вспомнила, как Кощей встает по ночам, разбуженный кошмаром, шатается по кремлю, и застыдилась. — Да нет, там бывают и славные сны. По его оскалистой ухмылке Марья догадалась, что славный сон — о том, как он сжимает клыки на горле китежского княжича и упивается его кровью. — Он глупый мальчишка. Почему он доставляет нам столько забот? — У него есть сила, которую прятал его род… И он хочет прославиться, совершить какой-нибудь подвиг, — разумно объяснил Кощей. — Змии повывелись: последний Вольгову мать, княжну, украл и обрюхатил, да и того зарубил какой-то добрый молодец. Остались упыри да черные колдуны; как ни глянь, я нынче самое главное чудовище. — Неужто он надеется просто украсть чужую жену и взять ее себе? — Мы не венчаны, люди таких союзов не признают. Иван этот восторжествует, что бедную девицу вызволил из лап отвратительного чернокнижника. И до того будет милосерден, что возьмет ее в жены. — Нас могли повенчать по Чернобоговым обрядам, — нахмурясь, напомнила Марья, — но ты не захотел. — Все он у меня отнял — тебя не заберет. Не хочу тебя ему показывать. Он помолчал. Марья словно угадывала его мысли: Китеж поднялся за последние годы, нашел источник Белобогова колдовства, что делал их волхвов сильнее всех прочих чародеев. Теперь же они нашли способ пробраться в Лихолесье. А с властью невольно приходила жадность — до всей Руси. Еще до того, как Марья попала в Лихолесье, она разгоралась, а теперь нашла опору. — Нет, лучше смерть, чем за китежского княжича идти, — прошептала Марья. — Ваня… Да ты уж сам догадывался: я ему была обещана. — Не дурак, знаю. Думаешь, Вольга не рассказал бы мне про повозку с приданым? Оно, должно быть, где-то в казне Лихолесья лежит: волкодлаки все злато-серебро собрали, чего добру пропадать… Так вот Китеж ближе всего. Как же я обрадовался, что захватил невесту княжича! — Кощей рассмеялся легко, вспоминая о давно минувшем. — Ну, ты себе женишка не выбирала, это я понимал. И не спешил заявляться к нему за выкупом. Присмотреться хотел. Но Иван так и не пришел… Он тогда был совсем мальчишка, куда уж ему. — Говорят, с детства отцы наши договорились… Мне мамки все твердили, что княжества вместе станут, всю нечисть победят, а я не понимала ничего, маленькая совсем была. Марья вспомнила, как шептались эти суеверные бабы, с удивительной теплотой. Они-то по-своему думали, что муж ей нашелся герой героем, как из былин: еще с рождения княжичу Ивану, помнится, волхвы предрекли что-то великое… — С детства, говоришь? Так он младше тебя, Ивану осьмнадцатый год, — неожиданно с жаром переспросил Кощей. — Это, выходит… лет пять… Когда же вас сговорили? — Не знаю, — протянула Марья. — Говорили, сколько себя помню, что Иван, княжич китежский, меня в жены возьмет и увезет в дивный город, что на озере Светлояр милостью Белобога стоит… Кощей рассмеялся. И смеялся долго, радостно, что Марье не хотелось его прерывать. — Во мне страха нет, если помирать, так вместе, — выдавила Марья, щекой прислоняясь к его плечу, когда Кощей утих. — И все-таки это нечестно. Они могут пройти к нам, а мы пробраться в Китеж не способны… Там же тоже — граница. Неприступная. — Вольга предложил кое-что, — сказал Кощей. — Тебе это не понравится. — Как и все выдумки Вольги. Что же для этого нужно, жар-птица или царь-девица? — ядовито уточнила Марья. — Уж сколько я верю твоему побратиму, столько же и знаю, что затеи его добром не заканчиваются. — Нет, все гораздо проще, — помолчав, произнес Кощей. Посмотрел на свои шрамы: — Нужны только цепи. Все идет по кругу, права Ядвига. *** Все шло по кругу. Каждый день — одно и то же; впору завыть. Марья успела выздороветь, и ничто не напоминало ей о головной боли, сопровождавшей каждое ее движение первые дни, и страшной шишке на лбу. Ее выпустили из покоев, позволили бродить по терему, приставив к ней ту самую ведьму с рыжими космами, зелеными глазищами и когтистыми руками, нещадно пугавшими Марью. Но ведьма прямо-таки лучилась от гордости и с интересом ее рассматривала, видимо, гордясь своей лекарской работой, и со временем Марья к ней притерпелась. Любава была ласкова и отвечала на все ее вопросы, растолковывая, что этот город, притаившийся в сердце Лихолесья — последний оплот нечисти. Она не скрывала, что народ здесь дикий и что Марье не стоит выходить в посад, где ею непременно захотят отобедать. Как нимало не смущало Любаву то, что многие горожане по ночам преодолевают Пограничье и охотятся в ближайших селах. Они привыкли тут жить по-своему, если это можно было назвать жизнью, и Марья не смела учить их уму-разуму. И все-таки быт в Лихолесье немногим отличался от того, к чему Марья привыкла, разве что дневная жизнь шла небойко, как-то лениво. Однажды она истомилась, и Любава все-таки вывела ее в торговые ряды, но прежде обтерла Марью какими-то травками, отбивавшими живой человечий запах. Она бродила, рассматривала искусные поделки нечисти: здесь торговали, помимо снеди и одежды, мало отличными от привычных ей, самыми разными амулетами и оберегами с темными символами Чернобога. Поначалу Марья побаивалась их, но вскоре привыкла, как и к тому, что нечисть часто и без страха вспоминает своего покровителя. Заметила, что святилища в городе нет, но Любава шепнула, что в лесу есть большое капище, где они собираются по праздникам. В том загадочном мужчине, увиденном ею, Марья с оторопью узнала Кощея. Тот предпочел отмахнуться от нее и перепоручить Любаве и другим девушкам, которые с жадностью увивались возле нее и расспрашивали о жизни в Ярославле. Много раз Марья видела, как Кощей мелькает в кремле, сопровождаемый крепким рыжеватым воином, в коем угадывалось нечто северное — тем самым Вольгой, благодаря его дозору Марья оказалась в Лихолесье, а не осталась погибать в лесу. Пару раз, заметив ее интерес, Вольга улыбался Марье. Кощей даже не оборачивался. А вот волкодлаки Вольги напугали ее поначалу: диких зверей Марья всегда боялась. От них и пахло зверем. Но они не трогали ее, и она стала спускаться по утрам и наблюдать, как матерые волки изматывают отроков учебными схватками — это умиротворяюще напоминало ей отцовскую дружину. Каждое утро Марья спрашивала у Любавы, не явился ли за ней отец во главе войска или — она произносила это неуверенно, потому что упоминать Китеж в Лихолесье не любили — княжич Иван. Ведьма молчаливо улыбалась, и Марье мало-помалу стало ясно, что ее считают мертвой. Отпускать ее не собирались, а Марья понимала, что не сможет сбежать. Рассказы о губительной речке Смородине пугали ее. И она терпела, дожидаясь чего-то. Однажды утром за ней явился Вольга и, развлекая ничего не значащим разговором, проводил ее к Кощею — тот встретил ее в покоях, склоненный над какими-то картами, и заметил, лишь когда Вольга нетерпеливо окликнул его. Марья ожидала, что тому дерзость не сойдет с рук, но Кощей шутливо шуганул его прочь, шепнув что-то побратиму. Кощей рассматривал ее с тихой усталостью, и Марье показалось, что он чем-то тяжко болен, такое изможденное у него было лицо. Она не отваживалась первой прервать молчание, потому что осознавала: она в его власти, а помочь ей в Лихолесье некому, даже ее новая подруга Любава поперек его воли не пойдет. Этот чернокнижник мог бы сделать с ней что угодно: сразу на память пришли сказки, которыми ее, непослушную девчонку, загоняли в детстве спать. — Начнем с того, что ты умеешь, — решил Кощей. — Ну? Любава говорит, тебе скучно в Лихолесье. — Стряпать я не умею, вышиваю отвратительно, шью — и того хуже, — с гордостью объявила Марья. — Голос мой пригоден орать медведицей, как говорила мне нянька. Право, танцую неплохо. — Что ж мне делать с тобой, княжна? — утомленно спросил Кощей. — Чем тебя развлекать? Она поглядела на украшенный меч, висевший на стене над столом, где небрежно валялись карты, и что-то заныло на душе. Оружие ей давал отцовский воевода, добродушный дядька Ратибор с вислыми усами и приятным грудным голосом, а потом князь Всеслав увидел, как растрепанная маленькая княжна неловко держит большой мужской меч, и взъярился. С тех пор к оружию ее не допускали, но хотелось. Что-то звало ее. Марья решилась и указала рукой на меч. Ей почудилось, что в потускневших глазах Кощея зажегся неподдельный интерес.