Не горюй о сердце — я скую другое

Ей удалось скрыть изумление, справиться с оцепенением. Иван ничего не заметил или сделал вид — быть может, он самодовольно подумал, что она поражена его неземной красотой, о которой с восторгом говорили девушки. Но Марье удалось улыбнуться ему елейно, чуть склонив голову, отведя взгляд. Она даже ответила что-то, и ее слова Ивану польстили: он просиял и начал быстро говорить, приглашая ее пройтись во внутреннем дворе. Должно быть, на свободе ему нравилось больше, чем в душных покоях, и Марья с радостью согласилась: ее не выпускали из терема, кроме как в святилище, куда она ходить не хотела, и она соскучилась по ощущению ветра в волосах. По приказу Ивана появились девушки и увели Марью, подготовляя ее к прогулке; она привыкла, что ее постоянно переодевают и украшают, и не сопротивлялась, лишь попросила не трогать прическу, которая так полюбилась ей. Платье подобрали куда скромнее, чтобы не привлекать внимание, а на волосы набросили дорогой расшитый платок. Марья помнила, что голову покрывали замужние женщины (в Лихолесье все ходили без уборов, как ведьмы в сказках), однако поняла, что это из-за близости стольких святилищ; Китеж-град весь был городом Божьим, и Белобог мог смотреть на него прямо с неба, и опростоволоситься перед ним — страшный грех… Но ей наказали чуть прикрывать лицо платком, чтобы никто не узнал ее. Так охраняли невесту княжича, будто кто-то мог бы на ее жизнь покуситься. Он ждал ее, советуясь о чем-то с Василием. Выйдя в горницу, Марья заметила, что черниговский князь опасливо покосился на нее и поспешил удалиться, и ей показалось, что он боится ее. Не потому ли, что она узнала его тайну? Но разве Иван не догадывался, что в его ближайшем кругу затаилась нечисть? Должно быть, нет… Она ликующе улыбнулась, и княжич принял это на свой счет. — Чудесный платок, к глазам, — заявил он, видимо, изо всех сил стараясь ее похвалить. Марья пробормотала благодарность, хотя платок был, на ее взгляд, не очень удобный — не привыкла она прятать волосы, что так любил ее муж. При мысли о нем тоскливо заныло сердце. Марья с любопытством приглядывалась к Ивану, отмечая, что сходство их с Кощеем не так уж явно: одно дело — общие черты, лицо, но совсем другое — как это лицо улыбается. Княжич разменивал улыбки запросто, словно бы привык, его воспитали с ней, с этой располагающей ухмылкой, на которую, Марья была уверена, падки все девушки. Улыбки Кощея были редкими, ценными, их нужно было улавливать, и в этом тоже была особенная будоражащая игра, охота. Иван казался… куда проще. Зауряднее. Марья почти что была разочарована. Золотой княжич был в родстве с ее мужем — это несомненно. На миг Марья подумала: а что, если у Кощея есть сын, о котором она не знает? Он был древнее, чем казался, колдовство хранило его от старости, а на деле разница между ними была большая. Но тут же спохватилась: нет, это она совсем нелепицу придумала. Скорее — брат. Младший братец ее Кощея, наглый и, должно быть, не подозревающий о родстве. Их сопровождала охрана, но все же Марья была рада оказаться снаружи. Не наблюдать за жизнью китежцев издали, а слиться с ней, почувствовать. В Лихолесье Марья любила бродить по посаду, оставляя позади приставленную волнующимся Кощеем свиту, и смотреть за тем, как нечисть работает что-нибудь: кто чинил крыльцо, кто ухаживал за немногой скотиной, которую они угоняли у людей, кто волок от колодца ведра с водой… Их быт всегда побуждал в Марье любопытство. Работа казалась ей достойным, честным занятием, потому что она не любила бездельничать, хотя в доме Кощея ее ничем не отягощали. Жизнь китежского двора мало отличалась. Они сделали круг возле терема, почти отдаляясь, и Марья, глядя на маленькие окошки, затянутые слюдой, попыталась угадать, где ее покои. Вокруг царила привычная жизнь: дружинники следовали к гриднице, переговариваясь, на конюшне раздавалось громкое ржание — туда побежал мальчишка с ведром овса. Она не слушала болтовню княжича, бесполезную, пустую, больше хвастливую: он рассказывал, как один из его предков отстраивал этот город из крохотной деревушки и возводил с помощью заморских мастеров прекрасные святилища. В обращении Ивана к ней Марья с изумлением заметила какую-то смущенность, что он старался скрыть. Возможно, никогда раньше он не пытался никого очаровать. Она представляла: по приказу отца и его приближенных княжичу подкладывали на все согласных девок (может, их семьи душила нужда, а может, их запугивали), а прислуга никогда не отказывала своему будущему государю. Марья знала, как все делается. Но для чего княжич пытался подобраться к ней, сделать вид, что это нечто большее, чем привычный брак по расчету, в давние времена устроенный их родителями, когда они оба были несмышлеными детьми?.. «Не приведи Чернобог этот дурак в меня влюбится», — с испугом и отвращением подумала Марья, замечая долгие взгляды, которые кидал на нее воодушевленный княжич. Ее брала оторопь при мысли об измене мужу. Тем более — с его братом… Они не вышли за пределы крепостных стен, но Марье понравилось обходить святилища и рассматривать изображения волхвов. Ее восхищали не они сами, а труд художников, создавших эти фрески. На них часто оглядывались люди, отвлекаясь от работы. Неподалеку шла стройка очередного святилища, маленькие, как казалось снизу, людишки сновали в лесах. Кто-то взмахнул ей рукой — а может, подавал команду другим работникам. К княжичу здесь обращались почтительно, кланялись ему при встрече, а на Марью поглядывали с любопытством. Она провожала их долгими взглядами, размышляя, не может ли одним из незнакомцев оказаться верный Вольга, приглядывающий за ней. — Я знаю, что еще хочу показать! — ликующе улыбнулся княжич, подводя ее к неглавным воротам. Стражники из дружины стояли неподвижно, как каменные, а солнце играло на лезвиях их больших топоров. — Здесь пешком доберемся, — остановил он слугу, метнувшегося за лошадьми. Марья очутилась в небольшой просеке. Заповедная роща, как объяснил Иван. Жалкая тень Лихолесья! Эти деревья не были живыми, не переговаривались — когда ветерок запутывался в листве, раздавались не вкрадчивые шепотки, а какой-то невзрачный шелест. Это только разозлило Марью, покорно идущую за Иваном, заставило ее вспомнить о том, как люди уничтожают все волшебное. Как же там Хозяин, не сожгли ли, не выкорчевали его лес? От тревоги она чуть не споткнулась о корень, вылезший посреди протоптанной тропинки. Она издалека увидела приземистые деревянные домики. Уже отсюда было слышно что-то — подойдя поближе, Марья поняла: птичий крик, клекот, разговор на непонятном ей чудесном наречии. Выбрав прямую дорогу, княжич перелез через невысокий плетень, отворил калитку изнутри и подвел Марью ко двору. Был он куда увереннее, чем в собственном доме, и Марья догадалась, что в Китеже Иван любит больше всего. На птиц же, приблизившись, она поглядела с сочувствием: они сидели под навесом, в своих отсеках, с обвязанными лапами, не позволяющими двинуться. Захваченные в плен, они казались жалкими, но заботились о них хорошо: ни одна из птиц не казалась нездоровой, немощной. Поздоровавшись с сокольничими, Иван представил им Марью. Она решила ничего не говорить, изображая смущение. Вид стреноженных птиц что-то задевал в ее душе, заставлял сопереживать им, вынужденным развлекать княжеский двор, а не свободно летать в поднебесье. — Вот здесь мои любимцы, — рассказывал Иван, провожая ее в отдаленный темный угол, к большим ястребам-тетеревятникам, угрюмо громоздившихся на насестах. — Отец, когда был крепче здоровьем, любил с птицами охотиться, я у него это перенял. С детства научился, а когда он занемог, я стал за соколиным двором присматривать. Он для него важен был. Даже мать называл соколицей… Княжич замолк, неподдельная скорбь нарисовалась на его лице. Марья не помнила, слышала ли что о китежской княгине, но она определенно оставила их мир и обрелась в Прави, как обещали волхвы Белого бога. Марья устало размышляла. Все незаметно складывалось: и сходство, и ласковое прозвище, данное ей Кощеем, видно, подслушанное в семье, и даже его искренняя ненависть к Китеж-граду. Нет, не желание отмстить за обиды нечисти горело в нем, а личное, потаенное. Всех их он использовал для кровной мести, мечтая лишь пробраться в сердце защищенного кремля и найти отца, не выкупившего его из ордынского плена… Раньше Марья считала, татары не сошлись в цене, затребовали еще поверх, но, может, все было проще. Отец оставил его, посчитав погибшим, не стал растрачивать казну на мертвеца… Ему нашли замену. Даже дали брату то же имя — словно Кощея никогда и не было! Стерли его, уничтожили… — Вижу, птицы тебе не нравятся, — с заминкой сказал княжич, поглядев на Марью. Он потянул ее обратно, возвращаться в собственную темницу, и она с печалью поняла, что лучше еще поглядела бы на плененных птиц, чем оказалась запертой в окружении приглядывающих за ней девушек. Почему-то они вызывали в ней большие опасения, чем суровые воины, шагавшие за княжичем. Их она понимала, но чего ожидать от столь незаметного врага, притворяющегося заботливым и любезным… — У моего отца не было сокольничих, мне это непривычно, мой княжич, — произнесла Марья, вкладывая всю обходительность и вежливость, какую наскребла. Ей казалось, она достаточно научилась притворствовать, и Марья надеялась, что ее скромность китежцам не приестся. — Может быть, со временем я смогу полюбить это место так же, как и вы, — отважно заявила она. Для чего давать ему надежду, что она когда-нибудь сможет смириться, стать его женой, даже полюбить его? Княжич был еще очень юн, Марья теперь это осознала, и смотрел на нее с восхищением, как и полагается неопытному мальчишке, а у нее это вызывало лишь раздражение. После того как она полюбила Кощея, его ухаживания казались ей нелепыми. Хотя, может, окажись Марья в Китеже в отведенный ей срок, ее бы и очаровал златокудрый княжич… Но ей нужно было узнать, что стало с Кощеем. Свадьба близилась, и на следующий же день плененное чудовище должны были казнить — это ей не понадобилось выспрашивать, это все и так знали. Омрачать праздник не станут, но после него сразу придет его черед. Времени оставалось мало. Возвратившись, они неожиданно столкнулись с волхвом Михаилом — тем самым стариком, что колдовал над ней что-то, когда Марья едва прибыла в Китеж. Он шагал целеустремленно — совсем не похоже, чтобы он прохаживался в свободное время, на пользу здоровью. Несмотря на белоснежную широкую рясу, обычную для жреца их Белого бога, Марья заметила, что старик крепок и широкоплеч, как воин — может, прежде он служил в дружине? — Вы меня искали, отче? — с легким вздохом спросил Иван, спокойно улыбнувшись ему. — Прошу простить, задержался… — Что ты, мальчик мой, это не такое срочное дело, — отмахнулся волхв почти по-семейному. Он лукавил, не хотел смущать княжича, а на деле сгорал от нетерпения. Взгляд Михаила задержался на Марье, словно ему не хотелось бы, чтобы она стояла тут и подслушивала, но та притворилась рассеянной и посмотрела на Ивана… — Нужно решить с податями, — пояснил он охотно. Видимо, то, что он выполняет княжескую работу, тоже заставляло его неизмеримо гордиться собой. — И насчет… острога, — туманно намекнул волхв, и Марья насторожилась: он определенно говорил о Кощее — кто еще был таким важным пленником, чтобы обсуждать его с княжичем? Дружинник позади них вздохнул. — Я хотел бы сам посмотреть… — заикнулся Иван. — На эту богомерзкую тварь… Впервые Марья услышала в его голосе искреннюю ярость, подрагивающую, опасную. И насторожилась. — Позже, позже! — отговорился волхв Михаил. — Простите, княжна, вынуждены вас оставить… Благослови вас Белобог во всех начинаниях ваших. — Благослови, — согласилась Марья, стараясь скрыть, как ей непривычны эти слова. Она задумчиво смотрела вслед Ивану, жалея, что не смогла разузнать ничего больше о Кощее — кроме того, что он жив и что китежцы, судя по всей этой суете, не знают, как его удержать. *** Она заявила, что устала и хочет лечь пораньше, при себе оставила Любаву, а остальных служанок попросила удалиться. Те послушались: думали, ей нужно отдохнуть после встречи с женихом. До этого Марья снова притворилась проводящей время в молитве, признавшись как бы по секрету, что воспоминания о Лихолесье мучают ее. Ей поверили — а кто бы не поверил? Столько ужасов люди знали про этот темный лес. Никто не разубеждал их, сказки охраняли их от молодых дураков, ищущих славу… Но, видно, от самого главного из них не смогли уберечь. А Марья сидела и ждала, что явится Вольга. Он не обещал ничего, но она предчувствовала гостей. Рядом с ней осталась Любава, хотя это и могло вызвать подозрения. Коротать время, говоря с подругой, было куда приятнее, чем постоянно оглядываться на окно и высматривать подлетающую птицу. Так и с ума сойти недолго. Они вместе посмеялись над княжичем, который хотел заполучить ее сердце, похваставшись жестоко плененными птицами — напротив, это породило в душе Марьи глубокое неприятие. — Он совсем юн, Марья Моревна, — вздохнула Любава, кривя губы в презрительной усмешке. Ей нравилось, что враг оказался так обманчив, что за ним ничего не стояло, кроме мальчишеских гневных воплей — слов, вложенных ему в голову волхвами. — Возможно, он и не понимает, какая война началась из-за его криков о нечисти и грехе… Его же не выпускают из Китежа! — Но Василий должен был рассказать ему, — поспорила Марья. — Вряд ли он совсем не сознает, что делает. Но Иван никогда не видел, какова война, как мертвые лежат на земле, а над ними грают вороны. Он не знает веса своих слов. Это не остановило бы ее от убийства. Сейчас Марья держала гребень в руке, и ей казалось, что он становится тяжелее, наливаясь ее злобой. Она не делала одолжений: княжич должен был ответить, не важно, насколько он умен и смел. Лихолесье жгли и убивали с его именем на устах — и этого было довольно. Она посмотрела на гребень и с беспокойством увидела, что он совсем потускнел. Сил у Кощея оставалось все меньше. — Ты когда-нибудь слышала, откуда Кощей пришел? — допытывалась Марья у Любавы. Ей хотелось знать, что случилось в Китеже, и она гордо посмотрела на ведьму, напоминая, что она все еще царская жена, что на вопросы ее нужно отвечать незамедлительно. — Разве же я знаю, моя королевна? — испуганно охнула Любава. — Ежели царь вам не поведал, думаете, я, простая прислужница, о чем-то знаю? Марья улыбнулась, и впервые за долгий день улыбка ее была искренней. — Я знаю, что народ шепчется, слухи всегда есть, — убедительно сказала она. — Мне нет дела, кто и как их начал. Я просто хочу знать… Ей было неловко, что она раньше не спросила Кощея о его семье, но именно при разговоре о родичах он замыкался и замолкал, так что она не сильно досаждала расспросами. Марья тоже не любила вспоминать отца и не могла укорить его в скрытности. В прошлом Кощея было много боли — одну он принял и сделал своей силой, свыкшийся с жуткими шрамами от ордынских кандалов, но нечто детское, страшное он никак не мог побороть. — Мы ничего не знали о нем, кроме того, что он пришел из степи, — начала Любава слегка таинственно, как будто сказку. — Появился со стороны Лихолесья. Вольга Святославич был с ним; он отвел царя к Хозяину, чтобы тот исцелил те раны, которые даже сила Чернобога не вылечила, — в трепете проговорила она, понизив голос. — Они путешествовали, встречали нечисть, а мы… нам просто нужна была надежда. Там, где они задерживались, мы собирались и просили его о защите. Марья представила это так живо: изумленно-мрачное лицо Кощея, насмешливый оскал Вольги и нечисть, приникающую к земле перед ним, отбивающую поклоны. Он никогда не хотел этих показных ритуалов — быть может, они напоминали Кощею молитвы в домах Белобога… — Я пришла позже, но слышала о нем. О царе говорили как о спасителе, который сможет отвести нас в Навь, подальше от людей… ну, или хотя б отвоевать нам такое княжество, где мы жили бы по своему разумению, не боясь Белого бога и его воинов, — уверила Любава. — Он выучился у Ядвиги и решился выступить против Китежа, защитить нас от притеснений. Я почувствовала зов, и я пришла к нему… Усмехнувшись, Марья кивнула. Это Любава думала, что Кощей начал войну ради нечисти, но она скорее сказала бы, что он нуждался в армии, чтобы уничтожить Китеж. Кто подходил для этого лучше, чем обиженная нечисть, которую сгоняли с их земель? Так что устремления ее мужа были отнюдь не так благородны, как их видела Любава. Она любила Кощея так же, как и Марью, и это была слепая преданность слуги — колдовство сделало это с ней или ее собственная природа? — Но не все были так рады пришествию владыки, не так ли? — подогнала ее Марья. — Да, среди нас и прежде были вожди. Без вожака в волкодлачьей стае никак, так же и с прочими… Им не нравилось, что царь появился из ниоткуда, а другие, напротив, говорили, что так и надо, чтобы он сошел к нам из Нави! Мы ничего о нем толком не знали, — призналась Любава. — Он откуда-то отсюда, с восточных земель, как мы поняли по выговору. Но больше ничего. Он много не говорил о себе. Больше — о будущем. А у нас никогда не было будущего, и мы хотели ему верить. И их наголову разбили соединенные силы князей. Те научились объединяться еще перед лицом Орды, когда стали проигрывать и терять богатые торговые города. Отец Марьи похвалялся доблестью, но Кощей всегда говорил, что их вместе собрали деньги. Никто не любит голодать — особенно владыки. — Возможно, я смогу расспросить Ивана про его семью, — обнадежила себя Марья. Разговорить княжича не казалось очень трудно: он много болтал и без того, повод ему не нужен был — вроде бы, сегодня он уже начинал рассказывать про своего деда, выстроившего соколиный двор?.. Она вспомнила слова волхва: Иван до сих пор не видел Кощея, его охраняли отдельно, где-то рядом, наверное, внизу, в подземельях. Его стерегли… Да, на случай, если Кощей притворяется, если он сохранил силу, а сам коварно поджидает время ударить. А может, княжича спасали от осознания, что пленник — его брат, его отражение? Видел ли Кощей Ивана? Марья встала с края постели, где она сиротливо сидела, подошла к окну. Ее волновало, что никто не прилетает, хотя она предчувствовала появление кого-то близкого, связанного с Лихолесьем. Если она и злилась на Вольгу, сейчас это сошло на нет, она готова была первой броситься ему на шею и называть братом — так она тосковала по Лихолесью и его неспокойной, свободной жизни… — Не могут они следить за окнами? — встревожилась Марья, вглядываясь в ночь. Ей всюду чудились враги. Хотя ее не так сильно стерегли, как могли бы, возможно, благодаря заступничеству отца, с которым она редко виделась. — Темень такая, моя королевна, — успокоила Любава. И тут же потянулась, отстранила ее, схватив за рукав: — Ах, летит! Птичья тень пала в комнату, шумно трепеща крыльями, грянулась об пол. Марья даже вздохнуть не успела, как перед ней стоял знакомый черноволосый юноша — Ворон Вранович, Кощеев соглядатай. Она почувствовала досаду и изумление. Но у Вольги наверняка были свои заботы, и Марья не могла требовать его к себе постоянно… — Здравствуйте, моя королевна, — прошептал юноша, припадая к ее ногам — соглядатай Кощея был умен, он мигом понял, каким тихим и незаметным надо быть. — Недобрые вести… Нас окружили, и даже заступничество казанского ханства нам не помогает: они сказали, что не станут ввязываться в войну с Китежем, но могут пустить некоторых в свои города. — Их зажали в Лихолесье? — чувствуя жжение в груди, спросила Марья. — Проклятье… Они никогда не кормились за счет леса: выбирались ночами, крались в ночные селения. Даже те, кто мог обходиться без человеческой плоти и крови, понимали: нельзя во всем обирать приютившее их Лихолесье, истреблять охотой всех его зверей и птиц. Потому-то они добывали пропитание, занимаясь, просто говоря, грабежом или торговлей с местными, что не сразу хватались за вилы при виде незнакомого купца. А теперь, окруженные со всех сторон, погибли бы от голода рано или поздно. Или — хуже! — прогневали бы Хозяина, забрав у леса куда больше, чем он может дать. — Поговаривают, царя убили, — понизив голос, сказал Ворон. — Народ волнуется, моя королевна, не держите на них зла. Он мог бы успокоить их, но, видно, чародейство Китеж-града не дает пробиться его силе. Вольга благословил меня как-то по-своему, но я едва пролетел через границу, она мощна — не только озерная вода, но и небо над ней пропиталось силой. Раньше было легче, я проскальзывал в одну маленькую брешь ненадолго, а теперь ее почти не видно… По его голосу было ясно: Ворон боялся, что не сможет вернуться. И озирался с любопытством, оглядывал полупустые скромные покои, Марью с Любавой, уставших, но радостных из-за разговора с кем-то снаружи. Марья не могла дать ему и прочим, главным в Лихолесье, жрецам и купцам, хоть какой-нибудь знак, что Кощей жив, доказательство… Она показала Ворону гребень, объяснила хитрую выдумку мужа, но понимала, что этого мало. Однако посыльный порадовался, поверил ей, благоговейно глядя на острые зубцы. — Почему ты еще верен Кощею? — спросила Марья. — Моя служанка обязана моему мужу жизнью, Вольга ему брат, но что насчет тебя? Откуда мне знать, что ты не задумал ничего дурного? — Даже если он погибнет, — дрогнул голосом Ворон, — я вижу, что вы живы, моя королевна, — слегка заискивающе завершил он. — Царь завещал вам Лихолесье, и, пока вы живы, я стану служить, я буду верить, что есть надежда. Она задумчиво кивнула. Понимала ли Марья раньше, какая ответственность на ее плечах? Она с радостью кидалась в битву, потому что это было ей по душе, в ее природе — вести кого-то за собой. Но отвечать за все Лихолесье, за каждую его часть?.. — Вы спрашивали про Василия Черниговского, — сказал Ворон. Он был глазами и ушами Кощея долгие годы, присматривая за делами князей, объединяющихся вокруг Лихолесья, потому знал их лица и истории. — Это любопытная нить, моя королевна. Его родителей убили в усобице… — Разве это странное дело? Родители моего отца погибли так же, — перебила Марья. — Их сожгли, моя королевна. Так чаще всего обходятся с нечистью, им кажется, что это очистит землю от нашей тьмы. Это не случайно. Не везде нечисть притесняли и уничтожали, некоторые были добры к нам, — с благодарностью вспомнил Ворон. — Там, где кто-то, подобный нам, выбирался наверх. Родители князя Василия помогали нечисти, я знал его отца. — Значит, он… нечисть? Колдун? — нетерпеливо спросила Марья. — Или… оборотень? — Мне это неизвестно, — покачал головой Ворон. — Я думаю, его пожалели убийцы родителей; никто не ожидал, что он выберется из темницы. Для чего Василия освободил Китеж, я сказать, увы, не могу. — Чтобы пройти в стан нечисти и убить нас, — прошептала Марья, охваченная догадкой. — Смородина пропустила бы его из-за природы, несмотря на то, что мысли у него недобрые. Да, Василий не провел бы целую орду, чтобы они перебили все их, как тут говорили, черное гнездо, но он мог бы стать незаметным убийцей, пробравшимся в дом Кощея. Однако позже они нашли источник под Китежем, истинную силу, проломившую ограду над Смородиной-рекой, и князю Черниговскому не понадобилось рисковать собой. Кощей говорил, к ним и прежде подсылали нечисть, запуганную, измученную, но утихомирить таких убийц было легко. К чему служить Китежу, если можно спрятаться за границей, где тебя не достанут палачи? Но Василий, выкормыш князя, не отступил бы, как те несчастные… — Быть может, они не знают, кто такой Василий? — встряла Любава, до этого молчавшая, позволявшая говорить Марье. Она несмело поглядела на нее, ожидая дозволения, и после кивка Марьи зачастила: — Княжич так яростно говорит о нас, проповедует! Мне кажется, это ему не приписывают. Вы сами видели… Но разве он смог бы так чернить нечисть, если бы знал, что его ближайший друг сам из нашего племени? Княжич Иван блуждал в темноте, и это открытие заставило Марью почувствовать какое-то странное удовлетворение. Движениями его определенно управляли волхвы во главе с духовником и, возможно, старый князь. Уж он должен знать о Василии, о волчонке, которого спас, забрал вместе с изрядными черниговскими землями… Но князь болен, скоро отойдет к праотцам. А ежели нет?.. — Нам нужно поговорить с Василием, — решила Марья. Ворон остался еще немного, рассказывая ей новости: народ боялся и даже бунтовал, но с помощью старого жреца, деда Врановича, удавалось их увещевать и сдерживать. Татарам не доверял никто, видно, потому что они молились своим множественным богам, и это порождало в слугах Чернобога некое подозрение. Марья тоже на них не полагалась бы. Твердо держалась дружина с ягинишнами: они воевали, сдерживали китежские войска, и ни на что более не оставалось ни сил, ни времени. — Я могу отвлечь Василия завтра на утренней молитве, — вспомнила Любава. — Выходной день, народу соберется перед святилищем… Видимо-невидимо! Он уж наверняка не зайдет, никогда не заходит, я проследила! — оживленно выговорила она, блестя дикими глазами. Марья не просила ее об этом, опасаясь, как бы умелый воин не заметил, но ведьма сама отважно преследовала его. — Отвлеку его, скажу, что княжич Иван его видеть желает. — Думаешь, поверит? — встревожилась Марья. — А вдруг поймет, что ты не из здешних служанок, а какая-то пришлая… Да и странно это — звать через девушку, а не какого-нибудь посыльного мальчишку. — Такие люди, как он, мало смотрят на слуг, — пояснила Любава важно. — Если схватит, скажу, что с другим воином его перепутала. Главное — чтобы он поверил, что княжич послал. Они тут не говорят о войне, — сказала она, что заметила. — Словно другой мир. У нас постоянно гудят, тревожатся, рассуждают о трудной зиме. А если я скажу что-нибудь о войне, он пойдет, обманется. Марье не хотелось так подставляться, рисковать жизнью Любавы… Если что, как-нибудь ее отговорят, отдадут под шумок в жены княжичу и заставят замолчать навсегда, вовек оставаясь в его тени, а вот ведьму отправят на костер, как некогда — родителей Василия. Каково ему воевать со своим родом? Жечь их и убивать? Чего не сделаешь ради выживания… Распрощавшись с Вороном тепло, не как королевна, отпускающая вестника, а как сестра, скучающая по брату, Марья еще недолго смотрела в окно, наблюдая, чтобы птица благополучно скрылась в темных облаках, прикрывающих луну. Больше всего она боялась, что откуда-нибудь свистнет стрела и вопьется в грудь Ворону. Но он улетел, и Марья пожалела, что у нее нет крыльев. Ночью ей снился сокол со связанными лапами. *** Утром Марья была бодра и деятельна, хотя ворочалась долго и не могла заснуть, размышляя о Кощее и о том, что их ждет. Их судьбы слишком перепутались, и она думала, что не сможет жить без него — казалось, если его казнят, она тут же упадет без дыхания, что сердце ее просто остановится. У Кощея оно почти не билось — значит, ее колотилось за двоих? Это было разумно, и Марья зачастую так и чувствовала. Как и обещала Любава, толпы у святилищ были огромные, что Марья даже потерялась бы, если бы ее с отцом, встретившим ее в горнице, не довели к храму под охраной. Она оглянулась, увидела впереди златокудрого Ивана, поднимающегося по ступеням к храму с золотой крышей; он шел рядом с каким-то волхвом — для Марьи они все сливались в одно бородатое лицо. Отец смотрел на нее и будто бы что-то хотел сказать, но никак не мог собраться с мыслями. Она делала вид, что не замечает. Ей было отчасти любопытно взглянуть на праздник, на разодетых людей, отбивающих поклоны (пройти из-за этого было очень трудно), на яркий блеск солнца на крышах, послушать колокольный звон, сегодня звучащий чище и торжественнее… Но тут же Марья вспоминала, какого страдания этот праздник стоит Лихолесью, и замыкалась, злилась, негодующе оглядывала сияющие каким-то нездоровым обожанием лица, обращенные к волхвам и к молодому княжичу. Василий, как и прежде, остался снаружи. Любавы тоже не было видно, но Марья порадовалась, что ведьма решила смешаться с толпой, которую стены святилища не вместили бы, и не мучить себя, ступая на белобогову землю. Она покосилась на черниговского князя, насколько позволял платок — словно шоры, он закрывал обзор, а вертеть головой было бы слишком приметно. Отец торжественно ввел ее в святилище. Марья послушала проповедь, поглядела на Ивана, стоявшего в первых рядах. Он ничуть не скучал, глядя на духовника во все глаза, а вот Марье, попривыкнувшей с прошлой молитвы, действо казалось таким медленным и вяло текущим… Она считала про себя, а когда пришло время, обговоренное с Любавой, нетерпеливо дернула отца за рукав, заставляя наклониться. — Плохо, — жалобно прохрипела Марья, изображая на лице болезненную муку от режущей боли. Взгляд князя Всеслава в страхе заметался, но Марья не отпустила его и зашипела: — По женской доле, отец… Позволь вернуться. Марья внутренне хохотала, видя, в какое смущение привела бывалого воина эта обыкновенная просьба. Пользуясь замешательством отца, потянула его к боковому, черному ходу: она приметила, как им проходят служки. Они стояли с краю, так что никого не потревожили. Было темно, взгляды устремляли на волхва Михаила… Когда они дошли до небольшой дверцы, неожиданно появилась Любава, перехватила Марью и, поклонившись князю Всеславу, заверила его, что доведет княжну до покоев. Даже Марье показалось, что ведьма всегда была с ними, молчаливо следуя — неудивительно, что им удалось провести князя. Она прикрыла дверцу за собой и жадно вдохнула — чисто, не сладковато-приторно, как в святилище. Неподалеку от черного хода, у стены соседних палат, стоял Василий, нетерпеливо оглядываясь. Марье стало любопытно, что такое ему сказала ушлая ведьма, раз он тут же примчался, ища своего господина, внезапно сбежавшего с молитвы. Уж конечно, причина должна быть серьезной — может, Любава соврала, что волкодлаки прорвали строй китежских войск и смяли их… Ах, если бы все так и было. — Вы… — Василий заметил Марью. Вид у него был искренне удивленный, но тут он увидел следующую за ней Любаву и едко усмехнулся: — Ах, вот что… Так и знал, что Иван ни за что не оставил бы своего духовника. Особенно в такой день, когда он молится о победе. Что же вам от меня нужно, Марья Всеславна? — Я знаю, кто ты такой, княже, — перешла к делу Марья. — Знаю, почему твоих родителей спалили. Он хорошо скрывался — ухмылка лишь ненадолго дрогнула, но Марья приметила это. Василия напугали ее прямота и решительность, и он замолчал. Слышен был гул и гомон близкой толпы, отзвуки песнопения в святилище. Он потянулся к мечу, но отстранил руку: помнил, что она все еще невеста его друга и господина. — Кто же вам поверит? — оскалился Василий. — Я здесь с детства и всегда был верен Китеж-граду, а вот вы, княжна, появились совсем недавно и ничего не понимаете. Вы… глубоко ранены пленением у царя нечисти. И вам везде видятся враги. Вот и все. Он двинулся на нее, собираясь покровительственно коснуться плеча или всего лишь желая подчеркнуть их разницу в росте, надавить, возвышаясь над ней — как будто это напугало бы Марью! Она рванулась наперерез, выхватила из рукава гребень и притиснула опешившего Василия к стене, вплотную вжимая зубья ему под челюстью. Верная Любава стерегла, следя, чтобы никто не вышел из святилища или не появился в узком ходе между зданиями… Сердце у Марьи колотилось. Василий напряженно замер, косясь на ее странное оружие — оценил его и расслабился. Но не обманул ее: Марья не ослабила хватку, а лишь осклабилась, показывая зубы по-волкодлачьи. — Как думаешь, что с тобой сделает твой княжич, когда узнает? — прошипела Марья. — Я ему расскажу! — жестоко добавила она, видя, как побледнел Василий. — Он каждый день молится, и он, в отличие от нас с тобой, верит в благословение Белого бога. Нечисть не должна жить — вот что шепчут ему волхвы. Он, может, и не такой ужасный человек, — сказала она скорее себе, — но разговор с тварями вроде нас тут короткий! — Вы человек, вы пахнете человеком, — отбивался Василий, словно запутавшись, не понимая. — Для чего это нужно? Когда выйдете за него, у вас и так довольно будет власти. — Мне нужна услуга, — железно проговорила Марья. — Скажи, где прячут Кощея, и никто ничего не узнает. Мне вовсе не хочется портить твою жизнь, князь, если я получу все, что хочу. Он неожиданно рассмеялся, рискуя напороться на гребень без помощи Марьи. — Как успешно вы прикидывались беспомощной девицей, — с долей восхищения протянул князь Василий. — Все поверили, даже этот старый змей, Михаил… — Не отвлекайся от сделки. Марья ощутила странное опьянение. Наконец-то она не сидела сложа руки, а чего-то добивалась, почти сражалась… О, как она хотела бы сойтись с этим Василием в сече — он был ловким, умелым воином, и ей удалось его схватить, потому что он не ожидал ее внезапного броска. — Мы с ним росли вместе, — процедил Василий, злобно глядя на нее колдовскими глазами, как волчонок. — Не станет он меня казнить! Он честный человек, а нечисть истребляет из-за того, что они людей едят. Я не чудовище… — Хочешь испытать его? — хмыкнула Марья. — Мне он поверит, уж ты это знаешь! У меня слава той, кто провел целые лета среди отвратительных чудищ, и я смогу разглядеть еще одно в его окружении, настолько к ним привыкла! Василий промолчал. Он не был глупцом. — Когда на тебя плеснут живой водой, скажешь, ты не пойдешь волдырями? — насмехалась над ним Марья. — Больше доказывать мне ничего не нужно будет. А проверку эту мне, конечно, дозволят, потому что какая же это мелочь… Как ты раньше-то избегал… — Она внезапно догадалась и радостно усмехнулась: — А, старый князь! Видно, любил тебя как сына. А теперь он умирает, и кто тебя защитит? На мгновение она увидела того растерянного несчастного мальчишку, едва вытащенного из сырой темницы. — Я могу сказать, но больше ни словом, ни делом помогать не буду, — сдался Василий. — Если я встречу тебя у Кощея, зарублю без колебаний. — Если повезет, — огрызнулась Марья, лихорадочно соображая, что теперь с Василия станется увеличить охрану при кощеевой тюрьме. — Спускайся в погреб, что при кухнях, будет проход за бочками с медовухой, откроешь дверь — уж твоя забота — и иди до конца, там спуск еще ниже, иди в самую глубь, а по правую руку увидишь дверцы. Там единственная темница, которая может его сдержать. Я не лгу, — честно сказал Василий. — Но тебе остается положиться на мои слова, правда? Марье хотелось зарычать, ударить что-нибудь с досады, но она тихо отступила назад и спрятала гребень, пока князь его не разглядел получше. Это было глупо, но она надеялась, что Василий ее не обманул. После ее угроз он должен был понять: если понадобится, Марья им пожертвует, отдаст на растерзание волхвам. Не говоря ни слова, Василий отделился от стены, зыркнул на Любаву гневно и пошел обратно, к толпе. Решив, что последовать за ним будет подозрительно, Марья задумала обойти храм с другой стороны и незаметно влиться в толпу, пробраться как-нибудь к терему и спрятаться от вездесущих слуг княжича. Они с Любавой уже сворачивали, идя вдоль беленой стены, как вдруг услышали приближающиеся голоса — дружинники обходили святилище! Может, боялись, как бы кто-нибудь не потревожил молитву, не сорвал в такой день… Марья остановилась как вкопанная, почти приготовилась драться, как вдруг услышала позади шаги. С двух сторон! Она затаила дыхание и украдкой оглянулась… — Отец? — не сдержавшись, одними губами прошептала Марья, глядя на суровое лицо князя Всеслава. — Вижу, тебе лучше, дочь моя, — ехидно сказал он, и в его голосе Марья с изумлением уловила собственные знакомые выражения. — Идемте, сюда… Он оставил их за углом, спрятанными, обошел Марью с Любавой и выступил навстречу дружинникам. До Марьи донеслись обрывки разговора: отец весьма убедительно заявил китежским воинам, что все спокойно и что он оставил у черного хода надежного сторожа. Они что-то пробормотали и потопали прочь… Выглянув, Марья несмело подошла к отцу, и они спокойно двинулись в обход толпы, там, где народу было пореже. Следом семенила Любава, снова ставшая незаметной. Помогало ли ей колдовство или все слуги обладали таким хитрым даром?.. — Оставь нас ненадолго, — неумолимо приказал князь Всеслав, оглянувшись на ведьму. На прощание она покосилась на Марью. Она была уверена, что Любава останется где-то поблизости, но ее отца это успокоило. — Идем, дочка, покажу тебе, как меня здесь устроили, — будто бы беззаботно поделился он — они были у терема. Это было совсем на него не похоже, и Марья задохнулась от нехорошего предчувствия. Сколько он слышал? Уловил, как она угрожала князю Василию, и раскусил ее? Но Любава охраняла черный ход — впрочем, что мешало отцу притаиться? Хотя он всегда был тем, кто первым ринется в бой, а не будет прятаться по углам… В молчании Марья прошла с ним в палаты, просторные, как будто совсем нежилые. Она даже толком не запомнила дорогу, съедаемая беспокойством. Огляделась, отмечая, как все пусто и чисто, словно отец вот-вот должен был отправиться в путь. Марья догадывалась, что ему сейчас больше хотелось оказаться на границе Лихолесья, с умирающими там воинами, но в Китеже его удерживала забота о Марье. — Сядь, дочка, — подсказал князь Всеслав, указав на стол с разложенными картами и письмами — удивительно ей напомнивший стол Кощея. Кажется, поутру он осматривал расположение войск: на явно дорогой карте стояли деревянные вырезанные фигурки — грубые, но все же наглядные. Марья неотрывно следила за отцом. Он замешкался: может, будь она сыном, он предложил бы ей выпить — на столе и стоял кувшин… Но в конце концов сел рядом с ней на лавку — но все же держась чуть в стороне, чтобы не напугать. — Не бойся, — сказал он. — Я с самого начала знал, что ты куда умнее, чем хочешь показаться. Конечно, ты же моя дочь, — с гордостью сказал князь Всеслав, позволив себе негромко рассмеяться. Смех у отца был приятный, но Марье все равно хотелось сдвинуться на самый край. — О чем… — Не нужно меня тут же разочаровывать, — серьезно попросил отец. — Мне жаль, что наша встреча так состоялась. На поле боя. Я считал, ты очарована, проклята… Хотелось мне, старику, так думать. Но я сам воин и могу отличить, когда сражаются по своей воле. С наслаждением. Она угрюмо молчала, не желая ни подтверждать его слова, ни оправдываться. — Расскажи мне все, — попросил отец. — Что тогда случилось? — Случилось, что вы меня не искали, — сквозь зубы процедила Марья. Это заговорила в ней обида, которую она лелеяла несколько лет, и она не смогла сдержаться. Вскинула гневный взгляд на усталого, постаревшего отца. — А проклятая нечисть позаботилась обо мне, вылечила меня, позволила мне делать, что я хочу! И никто не пленил меня, мне и самой некуда было идти! — Мы нашли… то, что осталось от повозки. Тела, кровь, обрывки… Мы решили, тебя убили! — в отчаянии воскликнул князь Всеслав. — Нечисть, дикий зверь или бандиты — не понять… Ничего не нашли. Все говорили, что ты мертва. Воеводы, охотники. И я поверил, потому что не было никакой надежды. Теперь я понимаю, что тебя спутали со служанкой, но тогда… меня мучило горе. — Почему вы не попытались… хотя бы поискать подольше?.. — прошептала она. — Просто бросили! Ведь это так легко — забыть! — Марья, девочка моя, — мягко заговорил отец, поняв ее растерянность. Хриплый голос старого воина прозвучал необычайно нежно, и Марья насторожилась, напряглась, точно кошка, готовая броситься с когтями, с истошным воплем. Но отец говорил, чуть волнуясь, искренне и проникновенно: — Я не мог поверить, что потерял тебя. После смерти твоей матери у меня ничего не осталось. А я был не лучшим родителем, не знал, как воспитать тебя. Надеялся, что всю работу сделают няньки. Сколько раз я спрашивал у Белобога, почему ты не родилась сыном! — досадливо усмехнулся он, и Марья настороженно, криво улыбнулась. — Все было бы куда проще. Без этой мороки. Я научил бы тебя воевать… И мы были бы счастливы. «Но ты мог научить меня, отец, — про себя поспорила Марья. — Разве не бывает женщин в ратном деле? Разве нет могучих полениц? Не одни ягинишни умеют драться так, что мужчины их боятся. Но тебе удобнее было держать меня запертой в доме…» — Когда донеслись новости с границы, что появилась какая-то воительница, что степняков побила, я не придал этому значения, — рассказывал князь Всеслав. — Но потом задумался. Еще в то время я хотел снова отправиться к Лихолесью и попытаться что-то узнать, но меня остановил князь китежский… А позже стали ходить слухи, будто Кощей тебя похитил. Тут я вознегодовал, собрал дружину, насилу дождался, пока Китеж объявил войну против нечисти. Слишком долго это делалось. Мне хотелось верить, что ты не по своей воле за Чернобога бьешься… — Как видно, ты совсем не знаешь, чего я хочу, — печально заключила Марья. — Что?.. — Я не хотела выходить замуж, — процедила Марья; теперь она могла высказать то, что не отваживалась прежде. — Меня даже не спросили! Даже у дворовых девок спрашивают, кто ей люб, а мне и выбора не дали. Все сговорено еще в раннем детстве — да что это за жизнь! — Разве бывало иначе? — усмехнулся князь Всеслав. — Нас с твоей матерью тоже сговорил мой родитель. Дед твой по матери не хотел отдавать Веселину, но мой отец настоял… Я впервые ее увидел на венчании, она маленькая была, дрожащая… И смотрела на меня испуганно, но все косилась из-под фаты, любопытная была. Я подумал — как же такого зайчонка не полюбить, не защитить? Я с ранних лет воином был, — добавил он сурово, — а она такая нежная, совсем чужая, и у меня что-то в груди зашлось — не поверишь! Он словно бы помолодел, рассказывая о любимой женщине. Лицо не казалось суровым, как у деревянного идола, смягчилось. И стало таким горьким. Выражение измученного старым неотступным горем человека, никак не могущего забыть свою жену, погибшую родами… — Почему… почему ты раньше со мной не говорил? — спросила Марья. — Про нее. Я хотела бы узнать! Но все, что мне оставалось от матери, это сплетни дворни. Да и те почти забылись, когда я подросла, чтобы что-то понимать. — Трудно это было, Марьюшка, — признался он. — Да и ты до тех пор не поняла бы, как я ей дорожу. А теперь ты взрослая совсем, и я… подумал, может, не так-то верно то, что мы замыслили, — засомневался он. — Здесь что-то неладное творится. Не верю я, будто Владимир сам по себе занемог. А при Иване вечно жрецы. Забрал бы тебя да уехал домой, но все давно сговорено. Она неловко пожала плечами. Марья никогда не думала о Ярославле как о доме, но сейчас, посидев с отцом, даже немного расчувствовавшись, проникшись его горем, она решила, что ей любопытно увидеть, как там все поменялось. Закончили ли стройку в княжеском тереме… Но тут же спохватилась, покачала головой. Ее настоящий дом умирал под сапогами китежских воинов. — Марья, ты же Кощея этого любишь, — сказал вдруг отец, и она обмерла. Подумала о гребне, единственном ее оружии — выхватить, вдарить в незащищенное горло. Но поколебалась, не смогла двинуться, не после откровения отца. Убить память о матери… — Как ты узнал? — обреченно спросила она. — Да я же не слепой! Видел, как ты и поначалу на него смотрела, все проверяла, как бы ему не навредили, а потом, когда в Китеж ехали, вся извелась. Может, Васька Черниговский и не понял, но это потому что у него, кроме войны, ничего в голове нет. Одна сеча. А я знаю, каково переживать за кого-то, кого любишь, места себе не находить, — терпеливо растолковывал отец. — Ты не бойся, я говорить не стану. Пусть все идет свои чередом. Ты мне ответь, он тебя силой в жены взял? — сурово нахмурился князь Всеслав. — Ваня?.. — она осеклась. — То есть… Кощей…что ты! — нелепо отмахнулась Марья. — Разве бы он меня обидел! Это все сказки про него рассказывают, их волхвы белые придумали. Он не чудовище. Не такое, каким его хотят представить. — Я сражался с ним в прошлый раз, с его войском, — вспомнил князь Всеслав. — Это хуже, чем Орда. Те-то люди, ну, ограбят, сожгут, женщин схватят, но нечисть… Они же съедят, — севшим голосом сказал он, видно, вспомнив что-то. — Растерзают, как звери. — Он ни разу не был со мною груб, — твердо сказала Марья. — И он всегда спрашивал, чего я хочу. Вот почему я сражалась за него, а не за вас. Потому что он позволил мне взять меч. Отец с печалью смотрел на нее, но почему-то не стал спорить. В детстве Марье показалось бы, что она одержала над упрямым родителем громкую победу. Но слова отца что-то задели в ее душе, показали, что нечисть можно бояться не только из-за суеверий, а потому что они жестокий дикий народ… У него были причины ненавидеть Лихолесье. — Теперь ты расскажешь все, — сказала она без всякого выражения. — Про меня, про Кощея… — Я вечером отправляюсь на войну, Марья. Не с кем там говорить. Она прикусила язык до крови. Очень не хотелось благодарить — Марья лишь гордо взглянула на него и пошла прочь, ничего не говоря. Обида не могла уйти от одного разговора, она все еще не могла поверить, что отец оставил ее поиски так скоро, но все равно на душе стало немного легче.