Не горюй о сердце — я скую другое

Тьма собиралась под веками и затапливала все мысли. Память глухо падала куда-то в глубину лет, и Кощей понять не мог, где он, в телеге, части дикого и непривычного свадебного каравана, текущего по проторенным свободным дорогам к сиянию Китеж-града, или на окраине степи, в шумном стойбище, среди таких же изможденных рабов. Он терялся, глядя сквозь своих тюремщиков, не различая их — окладистые бороды или узкие прищуры монгольских змеиных глаз? Он видел урывками костер, слышал ржание лошадей, то тихое и смирное, то заливистое, почти боевое. Разговоры на лающем языке, ему не понятном, перешептывания других рабов, стон мальчишки с сорванной спиной — его заставили таскать тяжелые мешки с данью… Рыжие отблески плясали перед помутневшим взглядом, как болотные огни, норовящие увести в самую глубокую топь. Пахло жидкой похлебкой, что им выдавали единожды в день. А руки его, скованные, стиснутые кандалами, страшно ныли и болели, и лицо тоже, будто кто-то ожесточенно бил его, хлестал, но он не помнил ни того, кто колотил его, ни за что. Не помнил даже своего имени. Кто-то тронул его за плечо, отозвавшееся ноющей болью. Склонилась тяжелая тень, кряжистая, широкая, как приземистый дуб. К губам ткнулся мех, в горло полилась холодная, ледяная вода, которой он едва не захлебнулся. — Пей, — рыкнул воин, зажимая ему рот. — Иначе совсем худо будет. — Марья, — глотнув, просипел он, нашарив единственное имя, которое сияло в памяти. Он позвал ее снова, но она не откликнулась, разлученная с ним, оторванная от него. Студеная вода словно растеклась по венам облегчающей прохладой, прекратив неясную лихорадку, и Кощей смог рассмотреть склонившегося над ним китежского дружинника. Марья была где-то рядом, он знал это, чувствовал, но ее неусыпно стерегли, и нечего было надеяться, чтобы свидеться с ней. Поодаль устроилась десятка его охранников, грохотала смехом, а с ними сидел Белобогов волхв. Его сила, чем дальше караван отдалялся от Лихолесья, становилась все больше, жалила сильнее. Кощей видел ликование в глазах богобоязненного с виду старика с длинной бородой, когда на нем открывались раны от его заклятий. От дружинника с незнакомым, исполосованным звериными когтями лицом, склонившегося к нему, покуда остальные были заняты беспечным разговором, пахло лесом, мхом, звериной, волчьей шкурой. Знакомый янтарный блеск мелькнул в темноте ночи — заплясали ли искры костра в темных враждебных глазах?.. Но Кощей улыбнулся, насколько мог, истерзанными губами. — Рад тебя видеть, мой друг, — прохрипел он. И совсем тихо добавил: — Вольга, дурень, сам же сказал, что не полезешь в китежский стан… Берегись, меня и так казнят, а ты тоже не спасешься… — Мертвая вода из Смородины, — вместо ответа произнес побратим, избегая прямого взгляда. — Иначе погибнешь. Они не знают меры, будут мучить тебя, потому что ты не хочешь ответить. Даже лесные звери достойнее их… — Эта твоя вода — она же, наконец, погубит во мне человека? — подумав, спросил Кощей. — Зато будешь жив, — огрызнулся Вольга; его это тоже мучило. — Мне пора. Я смог им взгляд отвести, но у нас мало времени. Мог бы укорить Кощея, переоценившего свою силу, отчасти наивно надеявшегося, что враг не будет жесток, прикрываясь добродетелью и всепрощением своего бога, хотя бы по пути к его злейшему врагу. Внутренне Кощей не винил их; он и сам пытал бы попавшего в его руки китежского княжича и не подарил бы ему желанную смерть, пока тот не сорвал бы голос, моля о пощаде, и Вольга тоже наслаждался бы их страданием, кусая и рвя… Сладкие мысли об отмщении позволили ему отвлечься от своей боли, от язв, нанесенных ему живой водой. Питье Вольги, которое он, чудом прокравшись, принес ему, ненадолго заставило Кощея, вытерпевшего много за седьмицу пути, поверить, что он сможет добраться до Китежа в здравом рассудке. — Больно, — прошипел он, стеная, стискивая зубы, слыша скрип, будто бы раздававшийся изнутри черепа. — И кошмары — еще сильнее, чем прежде. — Я знаю, Вань, — проронил Вольга, кивнул ему, глядя с болью, с отчаянным сожалением и сочувствием, но развернулся и истаял в ночи, будто его и не было вовсе. Кощей тонко чуял магию, и что-то преломилось; словно кто убрал стену, отделявшую его от китежского лагеря. Шум у костра стал громче, наглее, вторгнулся в его больной разум. Кто-то повернулся, отделился от огня — пошел проверить притихшего пленника. Он мог бы гордо огрызаться, бороться, но Кощей устал, измотанный дорогой — конечно, о его удобстве никто не заботился, когда телегу мотыляло из стороны в сторону. Он смежил веки и притворился, что лишился сознания или заснул. Дружинник постоял рядом, шумно дыша, но вскоре оставил его, успокоенный его беспомощностью и безвредностью, а Кощей и правда провалился в сон, полный отголосков прошлого и предвкушения кровавой битвы в будущем… *** Марья злилась. Именно так она могла бы описать все свои чувства, вспыхивающие в ней в эту седьмицу. Она без лишних слов сносила тяготы постоянного пути, не жалуясь (хотя это и могло породить подозрения) и поддерживая легенды о несчастной княжне, мечтающей скорее оказаться дальше от Лихолесья. Она послушно покорялась приказам, то останавливаясь, то снова отправляясь в путь без лишних капризов. И это выводило ее из себя. Она не привыкла медлить, а путь казался ей мучительно долгим. Дорога слилась в единое полотно; она ничего не видела, большую часть времени проводя на трясущейся повозке, совсем не приспособленной для высокородной княжны. Селения и пашни Марья разглядывала издалека; близко ее не пускали, но отправляли в деревни, попадавшиеся по пути, дружинников, которые приходили со снедью. Представив карту, лежавшую обыкновенно на столе Кощея, Марья поняла, что они сознательно избегают крупных городов, иногда сворачивая с широкого торгового пути на бездорожье. Они боялись потерять и невесту княжича, и военную добычу — еще живого Кощея. Хотя Марью изводило, что она ничего не слышит про мужа, страдающего так близко. К счастью, с ней оставалась Любава. Отец ее вздохнул с облегчением, видя крепкую связь между ней и Марьей; кажется, он боялся, что дочь почувствует себя брошенной и всеми на свете покинутой, поскольку он не много с ней виделся, больше времени проводя с дружинниками и управляя строем. Наблюдая за ним издалека, Марья подумала, что ей было бы весьма любопытно посмотреть ближе, сравнить с тем, что она видела в Лихолесье, но ее держали в отдалении. Должно быть, охраняли от Кощея. С Василием, лично сопровождавшим ее к Ивану, так и не удалось поговорить. С досадой Марья вспомнила, что невесте китежского княжича как-то не пристало беседовать наедине с молодым красивым воином — в Лихолесье такое никого не смутило бы, и Марья привыкла свободно обращаться к любому приближенному Кощея, какой был ей угоден. Муж не ревновал, а наоборот, очень веселился, узнавая, как нечисть страдает от бесконечных любопытных вопросов Марьи об их сущности и быте. Она задерживала взгляд на Василии, надеясь, что он заинтересуется ей хоть как, но тот был поглощен своими делами: устраивал путь так, чтобы караван нельзя было зажать и напасть, разбить, чтобы никто не настиг их — Марья слышала, что Лихолесье наступает, пытается прорвать кольцо, в которое их загнали, и более всего жалела, что не может оказаться на поле боя с знакомыми ей волкодлаками и помочь им, а не отсиживаться в безопасности… Любава, более свободная, чем невеста княжича Ивана, пробовала прогуляться во время остановок, но ее быстро возвращали в ту часть лагеря, где обретались они с Марьей и приставленные к ним охранники. Постоянный надзор раздражал. В Лихолесье ее тоже охраняли первое время, но не так назойливо, не ступали за ней след в след… Или это Марья не замечала соглядатаев Кощея, бывших, конечно, не обычными людьми. Обсудив же с Любавой творящееся вокруг, она решила, что им не доверяют и признала, что их враг куда осторожнее и умнее, чем она о нем думала. Новостями они обменивались, когда караван остановился у реки. Женщин в войске не было (или они не поехали с ними), так что Марья осталась наедине с Любавой, помогавшей ей мыть волосы. Ведьма расчесывала ее чудесным гребнем, подаренным Кощеем, величайшим сокровищем. Гребень показался мутным, но Марья успокоила себя, что он затерся, когда она прятала его то под платьем на груди, то в рукаве (Любава украдкой порвала свою юбку и пришила ей потайной карман на одежде, принесенной из города, который они миновали, не заглядывая), а не сияет, как в тот час, когда Кощей вручил ей подарок. Обмыла его в проточной воде — он стал поблескивать. Ей нравилась эта тихая заводь, Марья хотела бы остаться подольше, передохнуть, но их подгоняли. Кто-то из отцовских дружинников поведал ей, что это одна из речушек, питающих озеро Светлояр, но Любава поспорила, что это самая обычная чистая вода, никак не живая — отрава для нечисти. Течение было спокойным, и Марья, раздевшись, без страха вступила в него. Сквозь прозрачные воды поблескивали округлые камни на дне, колыхались растения, коснувшиеся ее щиколотки. Прохлада принесла ей облегчение — тело ныло после долгой дороги и сидения в телеге. Марья провела рукой по глади, наблюдая за рябью, стершей ее усталое, нахмуренное лицо. Утреннее небо тоже было сурово и серо. Любава тоже бросила одежду на берегу и соскользнула в воду, не сдержав блаженную улыбку; она была ловкая и юркая, как рыбка, окунулась с головой и проплыла немного, прежде чем вернуться к Марье. Они отмывались от дорожной пыли и пота не спеша. — Говорят, ночью видели тень около лагеря, — прошептала Любава, и Марья поморщилась: ей нужно было что-то понадежнее сплетен. — Я не думала, что воины так суеверны, но они говорили, что это какие-то темные силы, следующие за Кощеем. Как думаете, моя королевна, это не может быть сам Чернобог? Говорят, он вступается за своих слуг, когда они в большой беде… — Нечего уповать на помощь божеств — да и, если он так велик, знает, что мы сами это замыслили. Мы можем надеяться, что это был Вольга, — прикинула Марья. — Он никогда Кощея не оставит. Хотя она не представляла, чем Вольга может помочь, было гораздо легче знать о близости союзника, в верности которого ни Кощей, ни она никогда не сомневались, несмотря на недавнюю ссору. Она украдкой обернулась, словно бы даже надеясь заметить в кустах мелькнувшую волчью тень, но там было тихо и пусто. Ветер пошевелил густую зелень… — Я слышала, Вольга сильный колдун, и он ходит другими тропами, минуя Белого и Черного бога, — еще понизив голос, до тихого шелеста, произнесла Любава. — Он не человек и не бог, а что-то между. Суеверия всегда преувеличивали — в конце концов, про Кощея тоже ходило множество слухов, превративших его в настоящее чудовище. А он был отчаявшийся княжич, пытавшийся выжить с помощью темной силы и заигравшийся ею. И Марью наверняка видели иначе — какой она была в восхищенно распахнутых зеленых глазах ведьмы? Она покачала головой. — Как бы там ни было, его помощь нам бы пригодилась, — с досадой сказала Марья. — Мы долго, нас хватятся, — проворчала она. — Не хочу, чтобы явились и видели мои шрамы. Дружинники бы не купились на россказни о жестокости Кощея, различили бы боевые отметины. С ней не обращались как с воином — видно, отец по какой-то причине не поведал китежцам о том, как они встретились в бою и людям своим наказал молчать, быть может, страшась, что это как-то расстроит свадьбу. И в этом было ее преимущество. Она ощущала зуд в ладонях, глядя на рукояти мечей дружинников, что за ними с Любавой ходили. И мечтала однажды выхватить клинок и пронзить им сердце Ивана — что может быть проще убийства одного человека? Быстро одевшись, Марья поспешила к их сторожам. Натягивать улыбку она научилась, так что встретила их невысказанное любопытство стойко. С ней ни разу не заговаривали подолгу; наверное, был какой-то запрет, но Марья улавливала косые взгляды. С пленницей Кощея многие хотели бы поболтать, однако отец ревностно охранял ее от расспросов, не желая тревожить душу, и Марья даже почувствовала благодарность: выдумывать всякие ужасы про любимого супруга было не то чтобы трудно, но как-то тяжело, у нее не всегда получалось, поскольку чудовище в Кощее она никогда не видела, а врать умела не так хорошо… Но вернее всего эти воины просто скучали по женщинам, с которыми можно спутаться во время войны — но только не в битву с Лихолесьем, когда их сопровождал волхв, проповедавший чистоту. — Ты чувствуешь приближение к Китежу? — убедившись, что их не слышат, украдкой спросила Марья, когда они шли к стоянке. Любава выглядела бледной, но Марья не знала, подкосило ли ее безостановочное движение или какие-то невидимые силы. Уловив в ее голосе сдержанную заботу, ведьма улыбнулась. — Я готова ко всему, моя королевна, — с гордостью высказала она. Покачав головой, Марья подумала, что ее весьма пугает храброе желание Любавы расшибиться о неизвестную им огромную силу, необъятную — таким представлялся Белобог в своей вотчине. Если Чернобог назначил наместника-чародея, свою любимую игрушку, то его брат будто бы сам незримо присутствовал в святилищах — по крайней мере, так увлеченно клялись его служители. И Марья не хотела бы с ним встречаться, прекрасно сознавая: бороться с могуществом бога она не способна. *** — Почти прибыли, княжна! — провозгласил подскакавший к ней князь Василий. Она заметила, как он едва улыбается, словно человек, радующийся возвращению домой после долгой битвы, хотя войны никакой и не было. — Когда солнце дойдет до середины неба, окажемся у городских ворот! Свет благоволит нам. Ближе к полудню и прям рассвело, просияло солнце, озаряя им путь, и воины сочли это добрым знаком. — Дай бог… — согласно протянула Любава, сидевшая подле нее, но не стала уточнять, который. Марья вдруг вскинула голову. Она еще не увидела Китеж-град, защищенный густым лесом; не таким, конечно, живым и одушевленным, как она привыкла, но все-таки настоящей чащей… Но Марья услышала. Раздался громкий, чистый звон, словно сотни певуний, долго затянувшие моление. Чаровство — конечно, обычные ветра не донесли бы голоса китежских колоколов, когда они были так далеко. Веселой песня была, приветствующей Марью, или напротив, грустной, предвещающей ей горе? Вслушиваясь в переливы, забывшая обо всем, она и не замечала, как ее влекут дальше и дальше, в логово врага, и мысли вылетели из ее головы. «Белобогово колдовство», — подумала Марья с усталым раздражением. Она, хотя и не владела силой Чернобога, словно бы почувствовала дурноту. В строе что-то поменялось, и Марья догадалась, что они во главе каравана решили везти Кощея, показывая его китежцам — наверняка те высыпали на улицы, привлеченные оглушительным перезвоном. Злость Марьи вспыхнула от мысли о том, в каком униженном виде ее муж предстанет перед этими глупцами… Нет, им стоило бы увидеть его на верхом на коне, с обнаженным мечом в одной руке и с черным огнем, клубящимся на другой. Очнулась Марья, когда ее встряхнули за плечо. Отец должен был ввести ее в город — он предложил взобраться на своего коня, которого Марья смутно помнила с детства, крепкого и покорного. Любаву поручили кому-то из верных людей. — Я не ребенок, дайте мне лошадь! — попросила Марья, почувствовав, что может на чем-то настоять, пока не поздно. — Пусть они видят, что я достойна княжича… Так ей отрядили скакуна, а дружинник пешим пошел возле телеги, на которой, прикованного к бортам, будто бы распятого, тащили Кощея. Марья увидела лишь его согбенную спину, волосы — непривычно короткие, слипшиеся от крови; его явно били, пока Марья скучала и злилась вдали, и ее окатило жгучим стыдом. Захотелось тут же проверить гребень, но она не хотела его обнаружить. Быстро отвернулась. Седьмицу назад Кощей притворялся сломленным и беспомощным, но сейчас, очевидно, игры остались позади. Строй снова тронулся, и Марья даже порадовалась, что не видит измученного Кощея: ее окружили дружинники отца, загораживая со всех сторон. Отрезанная от всех, видящая одних воинов, будто бы глухих и немых, выхолощенных князем, Марья старалась, вертясь в седле, рассмотреть хоть что-нибудь. Она свирепела, когда они подъезжали к озеру. Лес расступился, перетек в просеку — природную, не прорубленную людьми, и показалась ровная покойная гладь. Китеж стоял на островке в центре озера, через который тянулся надежный на вид мост — но все равно Марья ухватилась крепче за луку седла, словно это спасло бы ее при падении. Колокольный звон стал громче, нестерпимее. Потянув носом, Марья почувствовала не только запах человеческого жилья, но и что-то сладковатое, терпкое. Ворота открылись перед ними медленно, с натугой. Потекли улицы, зажатые меж теремов; Марья ожидала на окраине видеть криво сделанные избы, однако все дома были добротные, народ тут жил состоятельный. Высокие стены остались позади, и Марья краем уха слышала сквозь людской гомон, как со скрипом притворяют огромные створки — и думала, как сложно будет их пробить при осаде. Над домами высились святилища Белого бога — глаза резало от того, как много солнечного света играло на золотых крышах и как сияла, белела известка стен. Она ненавидела Китеж; он угрожал всему, что Марья успела полюбить: ее мужу, и без того пойманному в силок опасной магии, и его земле, и всей нечисти, полагавшейся на него. Но город на Светлояре был красив. Посад в Лихолесье строили торопливо, когда они были изгнаны в дальний угол. Главное — чтобы крыша была над головой, ведь даже нечисть не хотела зря мокнуть под дождем или околевать от холода. Но Китеж отстраивали с любовью, украшали, рассыпали позолоту по крышам святилищ, расписывали стены, вырезали на деревянных теремах узоры… Что-то в Марье, то же, что иногда тянуло ее к богатым украшениям, влекло ее ближе к святилищам, рассмотреть, прикоснуться. Но она вспоминала о том, что таится в них, и едва сдерживала гневный крик. Люди наблюдали, высыпав, едва не вылетая на дорогу под копыта коней, и тут-то Марья прониклась благодарностью к своим охранникам, отрезавшим ее от жадной до зрелища толпы. Она замечала пестроту народа: мужики в заломленных шапках, с окладистыми бородами, румяные женщины, застенчивые девицы, сопровожденные старшими братьями, смело сверкавшими глазами, стайки шаловливых ребятишек… В Лихолесье жило куда меньше, чем в Китеже, среди них почти не было детей. Марья видела нечисть всем скопом на праздники, проводимые у лесных капищ или возле Смородины-реки. Ее оглушили, поднялся крик, но вопили не из-за нее — из-за Кощея. Проклятия сыпались, сливались в грохот. Визг, сорванный вопль — шумно стало, как в битве. Сердце Марьи заныло, но дружинники все еще отгораживали Кощея. Еще бы, им не нужно было, чтобы смерть его случилась от рук обезумевшей толпы, а не блистательного княжича! Когда они подъезжали к кремлю, Марья заметила, что строй разделился, ее повлекли куда-то в сторону, вдаль от Кощея, и ей захотелось дернуть поводья, устремляясь вслед за мужем, потому что она знала: ничего хорошего для него Китеж не готовит. — Куда нас везут, отец? — позвала Марья, заметив поблизости знакомое лицо, пересеченное шрамом. Разозленная, она была готова даже встретиться с княжичем Иваном, однако князь Всеслав покачал головой: — В святилище, дочка. О твоем возвращении хочет помолиться волхв Михаил, духовник княжича Ивана. Хотя тон отца был непривычно добрый, она понимала: ее хотят провести через ритуал очищения, или чем бы это ни было. Ей не доверяли. Возможно, хотели изгнать из нее темную силу. Марья-то знала, что ничего такого мрачного в ней не было, но люди могли многое придумать. Позволив отвести себя к святилищу, высокой, выдающейся среди других в кремле — должно быть, к главному храму Белого бога, — Марья поразилась взглядам волхвов, изображенных на фресках над входом — таким живым и пронимающим. Рядом очутилась Любава — ее вывели дружинники, и если с Марьей они обходились почтенно, то ведьму, как показалось, грубее придерживали за плечи, направляя к святилищу. Она не сопротивлялась, но взгляд загнанно метался — остановившись на Марье, он чуть успокоился. За ее плечом возник князь Василий, глянувший на них странно, задумчиво, но Марью мягко повлек к ступеням отец, и она не успела ничего сделать — да и как она могла к нему обратиться? От своей беспомощности стало дурно. Еще хуже было Любаве, изо всех сил старавшейся скрыть боль от близости белой волшбы. Вокруг толпились зеваки, текшие бурной рекой, так и сопровождающие их, но большинство глазело на Марью, гордо приосанившуюся и вскинувшую голову, а до рыжей девчонки никому не было дела. Вспомнив, как ранили Кощея слова и действия служителя Белобога, Марья поняла, какой кошмар может ждать Любаву внутри. Сказать, что прислужница ее захворала по дороге?.. Но ведьма покачала головой, умоляя Марью ничего не делать. Марья в исступлении стиснула ее руку, больно впиваясь ногтями в ладонь, и Любава едва слышно ахнула, но тускло улыбнулась, кивая ей, готовая претерпеть испытания с Марьей вместе. Когда Марья отпустила ее руку, на пальцах осталась ведьмина кровь; она украдкой отерлась внутренней стороной рукава. И они шагнули, увлекаемые толпой, отвешивающей поклоны на входе в святилище. Было душно, сладко. Чадило чем-то густым, тяжелым, чего Марья не могла разобрать. Запах скапливался во рту, пересохшем, каком-то чужом. Пели хором. Сияло золотое убранство. Она с трудом различала лицо человека напротив, читавшего над ней радение Белобогу, его длинную бороду и внимательные темные глаза. Отовсюду на нее глядели какие-то чужие, незнакомые люди, высокомерные, гордые сопричастностью со своим божеством… Но Марья стискивала зубы, вдыхала-выдыхала, чтобы успокоиться, и повторяла за волхвом и прочими людьми, столпившимися вокруг них тесным кругом, держала свечку и исполняла еще какие-то ритуалы, каких прежде не видывала, поворачивалась против оси и чертила руны перед собой перстом. Отец придерживал ее — он понимал, что от этого можно растеряться и устать. Она замечала, как Любава тихо вздрагивает и наваливается на нее плечом. Старалась прикрыть ее собой, отвлечь волхва Белобога, все завывавшего свои странные молитвы. Чернобог никогда не просил столько церемоний — лишь в пышные празднества, приуроченные к годовому циклу; в остальном ему достаточно было крови, проливаемой в его честь или пожертвованной ему. Стойко выдержав молитву, Марья слегка неверной походкой пятилась к выходу. Оказавшись снаружи, она заметила, что князь Василий так и не переступил порог святилища с золотой крышей, остался охранять у дверей. Но от кого он стерег здесь, в сердце Китеж-града? Пересекшись с ней взглядом, Василий будто бы вздрогнул и отвернулся, рассматривая толпу и словно выискивая в ней чье-то лицо. Но Марья заметила, что зрачки у него узкие-узкие, как серп новорожденной луны или игла. *** После святилища она чувствовала себя вымотанной, и даже загадка князя Василия не смогла ее приободрить. К счастью, от Марьи не требовали многого, понимая, какие испытания она якобы преодолела, и как много они проехали. Ей, разумеется, не сказали ничего про Кощея. Едва ли оберегали ее — это было не ее дело. Ее с Любавой, по-прежнему не отрывающейся от Марьи, но теперь ступающей за ней как-то испуганно, молчаливо, словно надеющейся получить от нее защиту, перепоручили стражникам княжеского терема. Странное дело, но с ними Марье стало отчасти жутко — она почувствовала, что вокруг больше нет знакомых лиц, кроме испуганной ведьмы, помощи от которой ждать не приходилось. Отец куда-то удалился, поцеловав ее в лоб на прощание. Покои, отведенные ей, были светлыми и просторными, выходили окнами во двор, так что Марья смогла рассмотреть небольшую кутерьму, устроенную прибытием войск. Эти палаты не казались особенно роскошными, наверняка были гостевыми, для приезжающих на время друзей Китежа, и это явно подказывало, что скоро ей придется переселиться в супружескую спальню… По настоянию ее отца Любаве тоже нашли какие-то палаты по соседству — прислуживали Марье дворовые, и нужды в ведьме особой не было. Вскоре в двери проскользнули девушки, и Марья с готовностью приняла бы их торопливую болтовню, к которой привыкла в Лихолесье, но эти были молчаливыми и взиравшими на нее, точно на какое-то божество, что Марью сбивало. — Можете не стараться угодить мне во всем, я не стану жаловаться на вас, — успокоила их Марья, решив, что лучше показаться им милосердной и доброй, немного наивной княжной. Теперь они смотрели в пол, не осмеливаясь поднимать взгляд. Близился вечер — Марья даже не знала, сколько времени они провели в святилище, но небо угрожающе темнело. В отведенных ей покоях Марья смогла вздохнуть спокойнее, избавиться от надоедливых запахов трав, что воскуривали во имя Белого бога; она отослала ненадолго служанок, сославшись на то, что ей нужно помолиться наедине. Марья сообразила, как значимы ритуалы здесь, хотя и знала, что слишком часто пользоваться уловкой не получится. Но ей нужно было привести мысли в порядок. Прежде всего она проверила гребень и счастливо улыбнулась, видя, что его еще не тронула ржавчина, хотя он и не выглядел больше новым. — Ничего, любовь моя, как-нибудь справимся, — подбодрила Марья, надеясь, что колдовство как-то донесет до Кощея ее слова. — Время еще есть, а ты и сам всегда говорил, что нужно поступать обдуманно. У Марьи не было никакой блестящей идеи, как освободить Кощея или перерезать глотку Ивану — ему ее обещали представить чуть позже, назавтра. Нет, сейчас ей лишь необходимо было побыть наедине с самой собой. Постараться успокоиться, убедиться, что невидимая рука Белого бога не пережимает ее горло, как ей показалось в святилище, что это обычное волнение. Возвращение к людям ее сбивало; она не привыкла к шуму, к этим широким улицам, к многоголосому живому городу… Жалеть себя она не умела подолгу — нужно было бороться. Единственное, чему Марья научилась за эти годы, — сражаться. Оглядевшись, она в прибранных покоях не нашла ничего, что можно использовать как оружие. Если только вцепиться в лицо Ивана ногтями — единственное, что она могла… Или пожертвовать гребень. С досадой Марья прошлась из угла в угол, стараясь ступать потише, а не рассерженно грохотать ногами: кто-то наверняка подслушивал под дверями. От окна послышался какой-то шум, чей-то вкрадчивый голос, и Марья стремительно обернулась, рукой метнувшись к поясу платья — в поисках оставленного далеко в Лихолесье меча. Но какая опасность могла ей грозить? Обнадеженная, Марья метнулась к окну, едва не перевешиваясь. — Марья, впусти, — шикнул ей какой-то таинственный голос. — Не узнаешь? Я почти обижен. Кот скользнул внутрь, когда она приоткрыла створки окна, пушистый, красивый; медвяный, с густым подшерстком, как у волка или дворового пса, с дивными янтарными глазами, похожими на расплавленное золото. Он не мурлыкал, как другие коты, не ластился к протянутой руке Марьи, а сел и чинно обвил хвост вокруг лап. Как он вообще забрался — земля темнела далеко, внизу гневно брехала дворовая собака, потом раздался взвизг — видно, от чьего-то пинка; все стихло… — Вольга? — изумилась Марья, глядя на чудесного зверька. Она даже позабыла, что недавно они едва не разругались, так обрадовалась другу Кощея. — Ни за что бы не узнала, если бы не глаза! — Да я это, я… Не обернусь, чтобы тебя ни в чем не заподозрили, — мурлыкнул Вольга. — Как бы это было ужасно, если бы в твоих покоях, моя королевна, оказался какой-то проходимец. Я хотел сказать, что навещал Кощея вчера, до того, как вы подъехали к Китежу, — его голос стал серьезнее. — Он пытался быть стойким. Он… храбрый человек. Но ему нужна наша помощь. — Я знаю! — воскликнула Марья. — Ты не знаешь, где его держат? Мне никто ничего не говорит! Как будто мне смолой залили уши. Не могу понять… Кощей рассказывал, в Китеже есть подземелье… Но откуда он это знал и где бы его найти? — задумалась она. — Известно где, внизу, — проворчал Вольга. — А сплетничать за спиной у него я не стану, как базарная баба. Вот что я узнал: княжича Ивана прятали где-то под Китежом… В смысле — в деревне поблизости. Ты наверняка почувствовала, что их защита куда шире, достает до окрестных сел. Так вот где-то там княжич Иван и остался в безопасности… — Быть не может! — изумилась Марья. — Я понимаю еще, что он не был в бою, он важен для Китежа, но для чего прятать его в деревне, как дитя?.. Это чушь какая-то, Вольга! Он прищурился — не нравилось, когда с ним спорят. Но Марья так часто кивала отцу и всем, кто ее окружал, что захотелось поскандалить с ним просто так, для удовольствия. Хотя говорить с котом было… странно. — Я в своих соглядатаях не сомневаюсь, Ворон подсобил. Там княжич. Это навело меня на интересные мысли: что, если руководит всем не Иван, а кто-то другой? Не отец его, — опередил размышления Марьи Вольга, — он болен, и дело серьезное, если об этом знают даже в городе. Она задумалась, рассеянно глядя в окно, на сверкающую крышу, вырисовывающуюся в свете звезд. — О нем молятся в святилище, — вспомнила Марья, уловив смутное видение из зыби. — Тогда за войной могут стоять… волхвы? Служители Белобога? Михаил не показался мне странным, — прибавила она, — но он внимательно на меня смотрел — хотя мне кажется, это не удивительно, я единственная выбралась из Лихолесья, а любопытство — не грех. — Присмотрись к Ивану, что он за человек, — попросил Вольга. — Нам нужно знать, против чего бороться. Если он не воин, если полностью в руках волхвов, желающих сохранить видимость княжеской власти, мы сможем использовать его в своих целях. Переманить, не знаю. Подкупить. — Кощей никогда на это не согласится, он хочет его убить, — покачала головой Марья. — И я тоже! — Иногда нужно поступиться, чтобы спасти нечто большее. Помни, что от нас зависят не только наши собственные жизни, но и все те, кто выбрал Кощея царем и служил ему. Им нужны защитники, — сурово проговорил Вольга. — И если отказаться от мести значит прийти к миру — что ж, я бы долго не сомневался. Платить можно не одной кровью. Он рассуждал как-то иначе, не как шутливо-беззаботный Вольга, которого Марья знала, и она наконец-то поняла, почему Кощей так ценит мудрые советы побратима. — Все гадание по воде… С местью мы решим после. Если это Иван устроил войну и хочет скорее перенять власть, ему нужно укрепиться, — рассуждал Вольга. — Наследник. Поэтому-то свадьбу так быстро устраивают. Это останавливает меня от предположений, что дело в волхвах. Марья поморщилась и помотала головой. Это волновало ее так же, как и мысли о муже, не давало спокойно находиться в Китеж-граде — размышления о свадьбе, от которых ей становилось как-то горько и противно. Кощею она не жаловалась, гордая, но тут вырвалось невольно: — Я не стану делить с ним ложе, Вольга! Ни за что. Ее пугала и вероятность зачать ребенка от этого человека, и вообще — терпеть его касания. Она надеялась, что до свадьбы не дойдет, перед ней предстояло совершить еще множество ритуалов при дворе, показать приданое, и Марья рассчитывала, что торжества растянутся на целый месяц… — Пусть Любава приготовит для него сонное зелье, поднесет с вином, она мастерица, — подсказал Вольга. — Проснется, ничего не вспомнит. А ты смотри постыдливее… Главное, чтобы твое пребывание здесь не затянулось, иначе могут решить, будто ты бесплодна, а в таком случае разговор короток… А у вас с Ванькой никогда?.. — Он же почти мертвец, какие дети… — вздохнула Марья. — И что бы это поменяло? — Почти, — мявкнул Вольга, взмахнув хвостом. — Не бери в голову, это я сам пытаюсь понять, сколько в нем осталось людского и сколько он перетерпит в китежском плену. Должно быть, ему тут даже пола и стен больно касаться. Понимаешь, здоровому обычному человеку эта живая вода — ничто, как мертвому припарки. Даже стыдно было, что, пока Кощея мучают где-то внизу, она способна думать о такой глупости — о том, как ей мерзко выходить замуж за кого-то другого! Марья постаралась выбросить это из головы до поры до времени. — Я подумала, если этот волхв Михаил, который сегодня меня отмаливал, духовник княжича, может, он хочет его выдвинуть искренне? — спросила Марья. — Он же должен с младенчества Ивана знать, правда? Я попробую поговорить с ним. Никто не удивится, если та, кто вернулась из такого темного места, захочет обратиться за помощью к Белобогу. — Хорошая мысль, — одобрил Вольга. — Но будь… осторожнее. Жрецы умеют понимать людей. Услышишь столько покаяний — хоть что-то да поймешь в человеческой душе. Он может нас раскрыть. — Я смогу обмануть. Вольга усмехнулся — конечно, он долгие годы учился проводить людей. У Кощея были сотни историй о побратиме, в большинство из которых Марья не верила, но их было забавно слушать порой. — Почему ты пришел, Вольга? — Не знаю, — признался он. — Захотел и пришел. Это все было пустое: никто не отважился бы преодолеть путь от Лихолесья без цели. Он рассказал, что нечисть, не готовая драться, отступила от Лихолесья, укрылась в Казани, пользуясь недавним соглашением Кощея с тамошним ханом, а волкодлаки и лесные создания сдерживают Китеж у леса… Взволновавшись, Марья подумала, что полагаться на ордынцев — ошибка, но Вольга выглядел уверенно (насколько так можно сказать о коте), он смог унять ее подозрения. — Спасибо, что не оставил нас, — прошептала Марья, протянула руку и, сомневаясь, погладила кота по мягкой гибкой спине. — Ваня хотел, чтобы я следил за тобой, будто нянька, но Лихолесье нуждается во мне, а за тобой будут неусыпно наблюдать, — объяснил Вольга, явно стараясь не звучать так, словно оправдывается. — Буду навещать иногда да подсказывать. Ты ищи ответы… Марья кивнула. Хотя она не знала, с чего начать, никак не могла нащупать кончик нитки, чтобы распутывать пухлый шерстяной клубок загадок, она подумала, что должна постараться изо всех сил. — Ты никогда не слышал про князя Василия Черниговского? — спросила Марья, нашарившая след. Вольга задумчиво наклонил голову набок и подергал подвижными кошачьими ушами. — Мне кажется, он нечисть… Или нечто подобное. Создание Чернобога. А может, он проклят? — Нечисти не выжить на земле Белобога… — протянул Вольга. — Даже если он приспособился и привык к мучению, как твоя маленькая ведьма пытается, волхвы Белого бога вздернут его. Они не терпят ничего, что таит тьму. — Не вздернут, если он друг княжича. А если Иван покрывает нечисть, это может… что-то начать, что-то большое, — слегка сбилась Марья. Она еще не придумала, кому и как она могла бы подкинуть эти тайны. Волхвам, способным уничтожить молодого княжича Ивана, который, как и многие люди, обманывал ради себя и друзей? Но возвышение жрецов грозило завершиться еще более страшной войной с Лихолесьем, уж они не потерпят нечисть… — Это интересно, — наконец сказал Вольга. — Я разузнаю про него — постараюсь. Держись, Марья, и будь храброй. Он запрыгнул на подоконник и исчез в ночной темноте, обернувшись бесшумной совой, а Марье осталось лишь тоскливо смотреть на лунное небо и тоже мечтать о свободном полете, о возвращении домой, в Лихолесье. *** Следующий день начался с привычных ритуалов: ее умыли, расчесали и одели в новое платье, куда более роскошное, чем дорожное. Поговорив с девушками, она подумала, что нашла общий язык со слугами в княжеском доме — Марья по-прежнему оставалась скромной и вежливой. Если бы не молитвы, которые они непременно прочитали с утра, Марья могла бы отрешиться и представить, что она в тереме Кощея, а вокруг нее услужливые ведьмы. А потом ей сообщили, что она встретится с княжичем Иваном. Старый слуга, явившийся к ней, подслеповато моргал, глядя на нее, и наверняка не заметил, как Марья ликующе оскалилась. Но она поблагодарила его и с миром отпустила. Марье было страшно любопытно; в ней горело какое-то злое, дикое чувство. Она хотела видеть глаза своего врага, иначе расправа над ним, мысленно проводимая ей еженощно, была неполной, незавершенной. Девушки замечали молчание Марьи, постаравшейся заключить свое пылкое сердце в броню из стальных пластин, и ошибочно принимали его за страх, сковавший все ее члены. Но Марья ждала, таилась, как гадюка в высокой траве, истекающая холодным ядом. — Не бойтесь, княжна, он сказочно красив, — рассказывали ей увлеченно. — И умелый воин… и охотник! Он будет добр с вами. Ее подбадривали и убеждали в смелости княжича, в том, что он прекраснее зари, расписывали его неземную красу, словно он был не женихом, а каким-то украшением заморским… Она замечала, как загорались их глаза при разговоре об Иване — конечно, все девушки были в него влюблены без памяти. Марья оставалась безмолвна, да и девушки бы не поняли ее, а она все опасалась увлечься и сболтнуть что-то лишнее, что раскроет их с Кощеем. В городе, донесла ей верная Любава, которой под охраной дюжих дружинников позволили выйти якобы в поисках родичей, говорили, что княжич спас Марью Всеславну, несчастную княжну Ярославскую. Услышав это, Марья визгливо хохотнула, но тут же захлопнула рот ладонью. Уж конечно, кто бы подумал, что беспомощная девица сама сковала страшенного Кощея и приволокла его в руки праздно стоящему китежскому войску! К приготовлениям к встрече с женихом Марья отнеслась спокойно и позволила себя заново наряжать и расчесывать, хотя в Лихолесье не привыкла часто переодеваться. — Вплетите вот что, — попросила Марья, показывая гребень. — Это подарок моего отца, пусть будет при мне. Ей показалось, девушки обрадовались, что княжна оттаяла и хочет прихорошиться. Но гребень был ее единственным оружием. — Вы не смотрите в глаза княжичу, — советовали ей, — иначе он сочтет вас грубой. И совсем не той женой, что нужна наследнику крепкого китежского престола… В другое время Марья обрадовалась бы, думая, что ее отошлют прочь, вернут в опостылевший отцовский дом — пусть так, лучше остаться в девках (Марья уверена была, что отец, не жалующий волхвов Белобога, не отдал бы ее в услужение, как часто поступали с нерадивыми дочерьми). Но Марье нужно было удержаться в Китеже, войти в доверие княжичу и нанести губительный удар. Ее отвели в светлые палаты — по пути Марья старалась запомнить петляющую дорогу. Все тот же старый слуга оглядел Марью и молчаливо кивнул, пропуская ее. У дверей стояли дружинники с мечами, выглядящие грозно и решительно. Если бы она решилась убить Ивана прямо здесь, Марья сама бы долго не прожила — и не смогла бы освободить мужа, что было страшнее. Все было похоже на гостевые покои, в которых поселилась Марья, и ее начали раздражать эти сложности. На лавке у окна сидел юноша, трудившийся над луком — Марья сразу поняла, что он правит растянувшуюся тетиву, но смолчала. Лица его она не видела, лишь светлые кудри, вспыхивающие на солнце, льющемся в окно. Услышав ее шаги, он торопливо отложил работу, взметнулся. — Рад встрече, Марья Всеславна, — ласково произнес княжич, с любопытством глядя на нее. — Верно, слухи о вашей красоте так же правдивы, как и слухи о храбрости. Я бы с удовольствием послушал, как вы победили это чудовище… Она помнила, что ей говорили. Не смотреть, не быть грубой. Но, увидев его, Марья не смогла оторвать глаза. Она застыла, чувствуя себя обманутой диким, кошмарным сном. Сначала мазнула взглядом по нему, увидела стройного юношу, опрятно, но просто одетого в красный кафтан, в темные брюки, высокие сапоги — быть может, он вернулся с охоты; девушки шептались, что княжич Иван увлекается соколиной ловлей… Золотистые кудри — как и ходила молва, как многие девицы видели в мечтах. Но Марья различила его лицо, тонкие, еще слишком юные черты, изящные, но строгие, и онемела, переживая какую-то дикость: и смущение, захлестнувшее щеки горячо, и страх, и смутную радость, невесть с чем связанную. На Марью смотрело лицо ее Кощея, хотя и чужое, непривычно обрамленное пшеничного цвета локонами. Она знала эти черты, она касалась их ласково, любяще, целовала эти тонкие сухие губы — у Ивана искривленные в радостно-оживленной ухмылке, но едва ли он ликовал при виде нее — скорее, из-за светлого дня и удачной охоты. Растерявшись, Марья прослушала, с чем он к ней обратился. Марья вглядывалась в его глаза — темные, но с потаенной теплотой, умные, цепкие, озиравшие ее в ответ. Но Иван не узнавал ее и не мог узнать, не видел ничего большего, чем бледная испуганная девушка (в этот раз не пришлось притворяться), обряженная в нелепое праздничное платье, в кокошнике, в тяжелых украшениях. Но она угадывала, искала сходные черты: скулы, прямой нос, ясный взгляд, тонкие кисти, у Кощея извращенные темной силой, когтисто-чудовищные, а у Ивана — обычные, подвижные, живые. «Отражение», — подумала Марья, охваченная внезапным озарением; Белый и Черный боги, вечно играющие, устраивающие кукольные представления на ярмарке, продолжают и отражают друг друга. И слова Ядвиги, предрекавшей ей бессмысленность и ненужность их затеи с местью Китеж-граду, вдруг показались Марье такими же тяжелыми, как своды терема над ее головой.