Разведение суперсолдат

— Клементьев! Один из бойцов группы поддержки успел вовремя нагнуться, когда над его головой просвистел чёрный щит с алой звездой посередине и буквально срезал половину черепа охранника на башне. Судя по цвету кожи и нашивкам на форме, к Корее он имел лишь опосредованное отношение. Они продвинулись вперёд. Затянутая в тёмную форму фигура Капитана маячила где-то на периферии, и Степанов, руководивший операцией, передёрнулся. Он терпеть не мог этого здорового и ненормально эффективного члена своей команды, а ещё второго, не расстававшегося со снайперской винтовкой даже во сне. С ними был сопровождающий, который каким-то образом держал их в узде, в остальном оба не разговаривали и держались особняком. Но в бою оба были полезны, что скрывать. Впереди показался дощатый забор метра в три высотой, с рядами колючей проволоки поверху. Степанов обернулся, собираясь послать парочку штурмовиков подготовить проход, но Капитан его опередил. Беззвучно скользнул к забору, выбрал какую-то секцию, упёрся в неё руками, напрягся — и она целиком упала внутрь, срывая проволоку. — Пошли, пошли, пошли! — заорал, уже не скрываясь, Степанов. Сзади донеслись щелчки. Солдат, сидевший в схроне, снимал бегущих к пролому американцев одного за другим, Капитан разбирался с остальными практически голыми руками. Степанов опешил, когда кровь из разорванной шеи плеснула ему в лицо: он оказался слишком близко к Капитану, когда тот попросту открутил голову одному из солдат. Он утёрся рукавом и побежал вперёд. У них была чёткая задача: где-то там содержался якобы журналист ТАСС, а на самом деле один из лучших советских шпионов зоны корейского конфликта. Нельзя было допустить, чтобы американцы получили хоть кроху известных ему сведений. Поэтому послали группу Степанова с "довеском". Он сплюнул, ощущая сладковато-железистый привкус чужой крови на губах. Его бойцы зачищали базу, а он махнул Капитану и побежал в барак, отмеченный нарисованным на стене американским флагом. Они опоздали. Шпион, за которым они пришли, был ещё жив, но "работали" над ним явно плотно и долго. Он висел на каком-то стенде, прикрученный за запястья и щиколотки проволокой. Тут же стояла автомобильная батарея, валялись провода, стояло ведро с водой. Воняло блевотиной, кровью, палёным мясом. Смотреть на шпиона было неприятно. Тащить через лес нереально. Степанов обернулся к Капитану, тенью замершем в углу комнаты для допросов. Лицо скрывали шлем и тактическая маска, такая же, как и на снайпере. — Кончи его, — скомандовал Степанов и вышел. За его спиной раздался сухой треск шейных позвонков. На улице творился ад, а спецназовцы напоминали довольных чертей, вооружённых штурм-ножами. Живых американцев не осталось, бараки уже занимались огнём. Степанов осмотрелся. Зачистили на сто процентов. Можно было уходить. Он свистнул, и бойцы повернулись к лесу, словно гончие. Капитан тоже последовал за ними. Метрах в двустах от базы из-за стволов выскользнул Солдат с винтовкой за спиной и присоединился к Капитану, примериваясь к его шагу. Степанов подумал, что выглядит Солдат усталым, словно не на дереве сидел и отстреливал цели, а валуны ворочал. Но выбросил это из головы. Им предстояло пройти не меньше полусотни километров до зоны связи, а потом топать ещё к точке эвакуации. Граница была не слишком далеко, но через неё следовало вначале перейти. На данный момент они были полностью независимой боевой единицей. Степанов прошёл вперёд, поэтому не увидел, что, собственно произошло. Он обернулся на звериный рык, подумав, что отряд наткнулся на медведя, но рычал не зверь. Животные звуки издавал Капитан, потом он метнулся вперёд и схватил одного из бойцов. Вскинул вверх, поднял колено и переломил ему хребет. Никто не успел даже отреагировать. Просвистел щит, вырубив сразу двоих, одного снял Солдат почти в упор. Степанов даже не понял как от его элитного взвода остались лишь трупы на земле. Сопровождающий лежал там же, пялясь в вершины корейских деревьев слепыми глазами. Всё бы ничего, но лежал он на животе, а голова его была повёрнута на сто восемьдесят градусов. Жёсткие ладони легли Степанову на подбородок и затылок, он ощутил рывок и резкую боль, и всё потемнело. *** Они шли часа три, прежде чем добрались до разбитой асфальтовой дороги, прорезавшей лес неширокой полосой. На ней не было даже разметки. Прежде чем выйти на открытое пространство, Капитан долго принюхивался и осматривался, скрываясь в кустах на опушке. Солдат присел, вытянув ноги. Ботинки немилосердно жали, ноги распухли, и ужасно хотелось сбросить обувь. Только он боялся, что, если снимет их, то не сможет больше натянуть обратно, поэтому терпел. Мысли невольно возвращались обратно, на полянку, где осталась группа сопровождения. Он раз за разом прокручивал ситуацию в голове: вот у него кружится голова. Вот один из бойцов, имени которого он не знал, походя пихает его, отчего Солдат путается в собственных ногах и падает на колени. Капитан оборачивается. Разом оценивает ситуацию, и не проходит и двух минут, а взвод из семи человек, командир и куратор уже мертвы. Потом Капитан рывком ставит его на ноги, и они идут. Капитан издал не то рык, не то рокот, не слишком похожий на человеческий голос, и дёрнул головой в сторону, к высящейся вдоль дороги полосе сосен. Опираясь на винтовку, Солдат поднялся. Его то мутило, то знобило. Он устал. Откуда-то он знал, что это было ненормально. Обычно он мог преодолевать куда большие расстояния без особенных усилий. Но не сейчас. Его затошнило особенно сильно, когда они вышли на дорогу. Вскинув руки, он принялся царапать тактическую маску, до сих пор прикрывавшую его лицо. Капитан снова как почувствовал. Он уже пересёк дорогу, но немедленно вернулся, одним мощным рывком стянул маску с Солдата, сломав крепления. Тот немедленно согнулся, сплёвывая мерзкую густую слюну. На асфальт с сухим треском приземлился шлем Капитана и его маска. Солдат выпрямился. Без шлема тот выглядел как человек. Хорошо. Капитан посмотрел на него, словно удостоверяясь, что Солдат может идти. Тот кивнул. — Всё хорошо, — просипел Солдат. Капитан развернулся и снова двинулся через дорогу. Солдат пошёл следом. Две сброшенные маски остались лежать на асфальте. *** Резкий и ледяной северный ветер трепал волосы, норовил поднырнуть под высокий воротник тактической куртки. Разбитая дорога уходила в тайгу. Следуя за могучей фигурой Капитана, Солдат сошёл со старого, потрескавшегося асфальтированного покрытия, и подошва тяжёлого ботинка утонула в хилой и пыльной придорожной растительности. Под пологом высоких деревьев было не так ветрено, но по-прежнему холодно. Над головой мерно шумели кроны деревьев. В воздухе стояли запахи прелой листвы, сырой почвы и древесной коры, но все их перебивал острый мускусный запах альфы. Солдат наблюдал за плавно покачивающимися мощными плечами Капитана, ладной фигурой, заметными даже под плотной чёрной тканью мышцами, и в голову закралась крамольная мысль: они смогут уйти. Капитан сможет защитить его. Их обоих. И так же быстро, будто порыв холодного ветра отрезвил его, пришёл страх: что с ними будет, если их найдут? Проваленная миссия, убитый взвод, побег… Живая ладонь легла на слегка натягивающий тёмную кожаную униформу живот. Солдат задумчиво нахмурил брови. Он не был уверен… точно. Кажется, на последнем осмотре врач упоминал… семнадцатая неделя? Солдат запоздало испугался. Так, что похолодели губы, а сердце гулко застучало в груди. Произошедшее, казавшееся сценой в абсурдном спектакле, внезапно, черта за чертой начало обретать реальность. Глядя в спину неутомимо шагающего вперёд Капитана, автоматически переступая через выступающие корни, будто через некие черты, отделявшие его от всего привычного, Солдат думал о том, что хочет идти, несмотря на страх и неизвестность. Он делал что-то, что не должен был, с каждым шагом бросал вызов чётким и распланированным будням. Теперь события развивались сами по себе — странно, непривычно и пугающе, но почему-то неумолимо влекуще. Пьяняще. Капитан шёл и шёл вперёд, как одержимый, и Солдат, не понимая, зачем и куда, брёл за ним. Изредка вырывалось из-за тяжёлых облаков солнце, и лучи его, разбитые на тысячи искр ветвями старых деревьев, осыпали землю осколками мозаики. Некоторые падали на Капитана, окрашивая соломенные волосы кляксами платины. Капитан вдруг остановился и чуть развернулся назад. Проверяя, следует ли за ним Солдат. Обласканный солнечными лучами, Капитан выглядел… удивительно красивым и юным. Солнце замаскировало едва заметные морщинки и белые росчерки шрамов, только глаза оставались прежними. Он со странным выражением смотрел на Солдата, и взгляд его был тоскливым, больным. Солдат встретил его, вглядываясь в ледянисто-голубую гладь, пытаясь уловить то и дело мелькающих в её глубине серебристых рыбок эмоций, разгадать причину их беспокойства. Однако прежде, чем ему это удалось, Капитан вновь отвернулся и продолжил свой путь. Лес никогда не молчал: скрипы и шорохи, шумы ветра и чириканье невидимых птиц. Обострённый слух улавливал звуки чащи, все эти невнятные скрипы и бормотания. Капитан уверенно прокладывал путь сквозь громоздкие стволы деревьев, полагаясь на невидимые Солдату ориентиры, а тот не мог перестать сканировать взглядом окружение, создавая в уме карту. И судя по ней, они уходили всё дальше от людского жилья и углублялись в нехоженную чащобу. *** Капитан тихо рыкнул, наконец объявляя о привале. Солдат молча присел на замшелый ствол поваленного дерева и, нащупав странно непослушными пальцами застёжки, начал неспешно расстёгивать тугие ремни тактической куртки. Раздеваться было глупо и нелогично, но он больше не мог выносить удушающей тесноты одежды. Наконец он снял верх униформы, с облегчением вздохнул, дав свободу телу, а после положил руки на свою грудь, мягко растирая её. В последнее время она стала довольно чувствительной. — Ткань жёсткая, — пояснил он на взгляд Капитана. — Раздражает. Пока они шли, они не разговаривали. Капитан вообще не говорил, он издавал порой какие-то звуки, но за всё время, пока Солдат его знал, он не услышал от него ни единого слова. Солдат подозревал, что над Капитаном поработали не меньше, чем над ним. Он в результате лишился значительной части своих воспоминаний и приобрёл металлическую руку взамен утерянной, а у Капитана, видимо, забрали речь и дали вместо неё… Что? Порой Солдату казалось, что с Капитаном что-то неправильно, но в чём было дело, он не мог вспомнить. А от усилий начинала болеть голова и пульсировало за глазами. Поэтому он не вспоминал. Капитан приблизился. Смотря вниз, мягко приложил ладонь к правой груди Солдата, накрывая напрягшийся сосок с потемневшим и чуть увеличившимся ореолом, и Солдат вздрогнул. Повёл плечами, разминая мышцы. В сгущающихся сумерках лицо Капитана казалось отлитым из тёмного серебра, голубые глаза поблескивали. Кожа покрылась мурашками, и лишь в месте, где лежала ладонь Капитана, горела огнём. Солдат поднял взгляд. Радужки глаз Капитана напоминали вечереющее, но всё ещё лазурное небо, а эти зрачки — глубокий космос, нечто за гранью света, отраженного звездами от твердой поверхности. И, присмотревшись, Солдат заметил, как бледный контур его лица отражается в зрачках. Ему показалось, будто воздух как-то странно сгустился между ними, пошёл рябью, и на лицо Капитана наложилась другая картинка. Капитан был в шлеме, только не чёрном, а синем, похожем на полумаску. И он кричал, наверное громко, рот был распахнут, челюсть двигалась… Солдату показалось, что вот-вот он услышит, что именно Капитан кричит, но тут его словно рванули назад. Такие же призрачные руки в чёрных рукавах оттащили его. Солдат отшатнулся. Немедленно всё исчезло, остался только настоящий Капитан, который отдёрнул руку, словно обжёгся, и посмотрел, кажется, с обидой. Если бы Солдат мог ему объяснить, в чём дело! Но Капитан отошёл и присел на корточки спиной к Солдату. И тот ничего не сказал. Потом поднялся и направился к невысоким ёлкам на краю поляны, за которыми стояли деревья всё выше и выше. Вскоре раздался треск, а потом Капитан вернулся, неся охапку еловых лап. Солдат понял: на сегодня всё, дальше они не пойдут, останутся на ночлег. Превозмогая усталость и дурноту Солдат поднялся и принялся готовить подстилку под огромным кедром, в корнях которого образовалось естественное углубление. Сначала выбрал из ямки все шишки и ветки, потом устлал её лапником в два слоя. Капитан наломал хороших ветвей, нижних. Они были грубые, зато большие и с густыми иголками. Закончив с лапами, Солдат принялся сгребать прошлогоднюю листву. Верхний слой подсох и вполне подходил в качестве подстилки. Ниже листья уже начали преть. Он насыпал целый ворох, зная, что листва легко осядет. Хорошо было бы накрыть её чем-то, например, одеялом или брезентом, но ничего такого у них не было. Приходилось обходиться тем, что имелось. Нехотя Солдат опять натянул куртку. Ему не выдали исподнего, на солдатской рубахе куртка не застёгивалась, а специального не нашли. Куратор решил, что сойдёт и так, миссия всего на несколько часов. Грубая подкладка раздражала ставшую непривычно чувствительной кожу. Зашипев, Солдат застегнулся. Он не стал бы этого делать, если бы не прохладные сумерки, опустившиеся на поляну. Капитан вернулся из лесу, принеся пригоршню прошлогодней брусники. Ягоды перезимовали и были сочными, переспелыми. Они забрались в ямку, устроились плечом к плечу и по ягодке съели скудную добычу. От терпко-кисловатых ягод есть захотелось сильнее, но весенний лес пока не мог побаловать своих гостей ни земляникой, ни малиной, ни грибами, ни орехами. Они улеглись кое-как спинами друг к другу и зарылись в листья практически целиком. Вообще было достаточно удобно, жёстко и тесновато, но не холодно. В вершинах деревьев шумел вечерний ветер. Небо потемнело. Луны ещё не было. Солдат вздохнул и закрыл глаза. Он давно не чувствовал себя столь живым. *** Солдат проснулся от того, что где-то в волосах копошился муравей. Щекотное прикосновение лапок к коже заставило тревожно вскинуться и потянуться к оружию. Солдату потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, где он находится. Вытряхнув из растрёпанных, грязных волос заблудшее насекомое и мелкие частицы лесной подстилки, он сел. Одеревеневшая шея ныла, позвоночник прострельнуло кинжальным ударом боли, и Солдат тихо засипел, выпрямляя спину. Сощурив глаза от яркого утреннего света, он взглянул в сторону солнца, которое ещё не появилось над верхушками, но ощутимо светило с востока. Кажется, день обещал быть жарким. Он протянул металлическую руку, будто пытаясь поймать ладонью немного солнечного света, но не смог почувствовать ничего, кроме воздуха. Свет играл на серебряных пластинах пальцев, отбрасывая слепяще-белые блики. Этой ночью его сон был хрупким и эфемерным, будто дыхание умирающего, сознание балансировало на границе между реальностью и миром иллюзий, и лишь под утро Солдата охватило сонное оцепенение. Капитан сидел поодаль и просто смотрел, обманчиво расслабленный внешне, но напряженный изнутри. Ветер всё так же заунывно шумел в высоких ветвях, пригибал к земле траву и шелестел кустарником. В воздухе стоял мшистый, горьковатый и одновременно сладковато-медовый аромат, сотканный из запахов десятков трав и цветов. Отряхнув с одежды хвою и мох, Солдат поднялся, несмотря на ломоту в теле. Повёл шеей, слыша приятное похрустывание позвонков. Капитан тоже встал на ноги, а потом коротко хрипло рыкнул и дёрнул головой в сторону солнца. Солдат последовал за ним. С каждым шагом в закаменевшие мышцы будто вливался ручеёк силы. Они прошли примерно полчаса на восток, не видя, но чувствуя солнце впереди, когда в воздухе разлилась влага. Вскоре они наткнулись на небольшой ручеёк, петлявший между деревьями, возможно, начало какой-то реки. Его легко можно было перепрыгнуть, но это была чистая свежая вода. Они заторопились вперёд. Остановившись на окатанных водой мелких бурых камнях и опустившись на колени, Капитан плеснул себе на лицо прохладной водой, довольно пофыркивая и смывая с кожи пятна грязи. В его волосах Солдат заметил крошечный сухой листик. Осторожно, чтобы не поскользнуться на влажной, поросшей редкой пока весенней травой земле, он приблизился к ручью и присел на корточки. Молодые, неокрепшие ещё травинки пригибались к дрожащей поверхности воды, иногда стремительно неслись по течению хвоинки и мелкие листья. Неловко опёршись рукой об один из крупных, искривлявших течение ручья камней, Солдат потянулся к воде живой ладонью. Та обожгла кожу холодом, и Солдат медленно пошевелил пальцами, потом зачерпнул её. Взглянул в серебристую, бликующую на солнце гладь притавшейся в руке лужицы, потом развёл пальцы, позволяя тонким ручейкам вернуться в родной ручей и убежать навстречу какому-нибудь лесному озеру. Провёл по лицу мокрой ладонью и слегка вздрогнул от ледяных капель. Они напились до предела, так что Солдату казалось, будто он булькает, когда они вновь тронулись в путь. К сожалению, набрать воды про запас им было не во что. Обильное питьё на время приглушило голод, однако было понятно, что это ненадолго. Только в умах необразованных людей лес — место, кишащее всевозможными дикими зверями, так и ждущими возможности напасть на ничего не подозревающего путника и растерзать его. В действительно же в любом лесу, даже влажных тропических джунглях, населённых не в пример гуще сибирской тайги, нужно запастись недюжим терпением и осторожностью, чтобы увидеть хотя бы небольшого зверька. Любое животное инстинктивно уходит прочь, почувствовав человеческий запах и услышав звук шагов. Солдат умел не обращать внимания на резь в желудке, головную боль и зудящую от пыли и грязи кожу. Но он понимал, что не сможет себе этого позволить. Не сейчас. Живот только начал расти, но он будет становиться больше и тяжелее. Ему понадобится еда, не только для поддержания собственных сил, но и для того, кто растёт внутри него. И он недолго сможет влезать в тесную кожаную униформу. Придётся где-то раздобыть другую одежду. Свободную, из мягкой ткани. Для него — несколько комплектов. Чтобы менять по мере того, как будет расти живот. Что-то тёплое. И широкое. В голове гулко метались мысли, от которых становилось дурно. Стараясь отвлечься, Солдат думал о том, что у них было и что было необходимо достать. Он ещё не понимал как, но знал, что должен придумать. У них было оружие: пистолеты и винтовка, пара гранат, несколько ножей. Нужны были нормальные рюкзаки, какая-нибудь посуда, фляги, спички или зажигалка, спальные принадлежности. В идеале — спальные мешки и тент или палатка. Хорошо, что уже май, впереди лето. Зимой они бы далеко не ушли. Зимой их вычислили бы по следам. Растерев пальцами мелкую травинку и попробовав на вкус её пронзительную горечь, Солдат начал вспоминать своё обучение. И он, и Капитан прошли тренировку по выживанию в диких условиях. Однако их учили выживать недолго, максимум — построить кратковременное укрытие, обезопасить себя и ждать группу поддержки. Сейчас же им предстояло распланировать свою жизнь на месяцы вперёд, найти подходящее место, устроить хотя бы логово, охотиться, делать запасы, а потом каким-то образом пережить зиму. И с ними будет ещё одно… один… тот, кому потребуется куда больше тепла, и защиты, и множество вещей. От таких мыслей голова у него шла кругом. Он посмотрел в широкую спину Капитана. Тот шёл, словно чётко знал направление и цель, но в этом Солдат очень сомневался. Похоже, Капитана "чистили" регулярнее его самого, особенно в последние месяцы, когда Солдата больше не сажали в То Самое Кресло. Зато из кресла у Профессора он почти не вылезал, сидя в нём с голым задом. Наверняка Капитан двигался сейчас на своих инстинктах. Хотел уйти подальше ото всех, и в этом Солдат был с ним согласен. Он тоже хотел избежать любых контактов с людьми. Люди — фактор риска. Но им нужно будет как-то забрать у людей кое-какие вещи, а для этого нужно этих самых людей найти. Значит, нужно было поговорить с Капитаном. Объяснить ему. Поймёт ли тот вообще, о чём Солдат ведёт речь? Он заприметил впереди небольшую прогалину, редкую в густом бору, и свистнул, привлекая внимание Капитана. Тот немедленно обернулся, напружиненный и готовый нападать или защищаться. Солдат махнул ему рукой и сам ломанулся сквозь ельник, всегда более густой по опушкам полян. Солдат осмотрелся. Вся земля заросла листьями каких-то небольших растений, возможно, их можно было есть или на них появлялись какие-то ягоды, но сейчас они были ещё совершенно пусты. Капитан стоял на краю и осматривался. Несмотря на то, что шли они совсем недолго, Солдат устал. Ремень снайперской винтовки давил на плечо, её тяжесть отдавала в поясницу. С утра его не тошнило, но сейчас в желудке и горле опять неприятно тянуло. Ему нужен был отдых. И еда. — Я больше не могу, — хрипло сказал он Капитану. — Надо отдохнуть. И сел прямо там, где стоял. Всё равно никаких поваленных деревьев на поляне не виднелось, а значит, любое место подходило для сидения не хуже остальных. Он сбросил ремень винтовки, прислонился к стволу то ли сосны, то ли кедра (а может, это и лиственница была или любое другое дерево), вытянул ноги в тяжёлых ботинках и прикрыл глаза. Капитан потоптался — Солдат слышал шорох и хруст, потом подхватил его винтовку и ушёл. Солдат подумал, а не уйдёт ли тот насовсем, оставив его одного в этом бесконечном лесу, без оружия и помощи. Если честно, прямо сейчас ему было наплевать. Его потянуло в сон, такой же некрепкий, как ночью, но полный сновидений, настойчивых, как воспоминания. *** 1938 Баки лежит на спине, смотря на старый потолок. Его неровности и мелкие трещины теряются в сумраке. Посреди одиноко висит на чёрном шнуре единственная лампочка. Шея горит свежей отметиной брачного укуса. За окном тихо шумит мелкий летний дождь, мерно тикают часы на стене. Три часа двадцать семь минут. Баки никогда не боялся темноты. Мама всегда говорила ему, что ночь — волшебное время. В тиши, когда люди закрывают глаза и уходят спать, обычно и случаются чудеса. Баки хочется потрогать рукой метку. Это — чудо. Настоящее, и оттого драгоценное. Он не боится темноты. Но боится того, что случится с наступлением дня. Стив спит рядом, закинув ему на грудь худую, сонно-расслабленную руку. Стив близко, очень близко. Обычно этого хватало, чтобы погрузиться в счастливую дрему, но сейчас спокойное, ровное дыхание не навевало сон. Баки не мог точно понять, когда убаюкивающий шелест дождя сменился раздраженно-настойчивым стуком капель. Таким же, как собственные мысли. Стиву едва-едва исполнилось двадцать. Баки — двадцать один. Между ног ещё мокро, но течка заканчивается. На тумбе возле кровати стоит полупустой кувшин с водой и гранёный стеклянный стакан, а в ящике лежат таблетки. Хоть про них они не забыли, “обрадовать” родных ещё и незапланированной беременностью… Баки внезапно ощутил себя слабым. Захотелось, чтобы обняли, прижали к себе (ближе, теснее, сильнее), направили, сказали что делать. Сейчас ему так хотелось, чтобы им руководили, хотелось покориться чьей-то воле. Не чьей-то, нет. Воле Стива. С ним было уютно и хорошо. Пальцы у него вечно холодные, но сам он — тёплый-тёплый. Он обнимал Баки, тянулся поцеловать, пытался мягко уложить на подушку. Баки легко мог бы воспротивиться — они оба знают, что физически сильнее он, но он позволил. Баки любит и любим. Баки счастлив. Совсем недавно Стив ни на секунду не отрывал взгляда от лица Баки, отслеживая хотя бы мельчайшие признаки боли. Но Баки не было больно. Стив был внутри, и это было превосходно. Правильно. И столь же правильным казалось откинуть голову, подставляя шею его зубам. Притянуть за затылок и, прикусив губу, закрыть глаза, чувствуя, как тот оставляет на нём брачную метку. Можно было ещё всё повернуть вспять. Он ещё не укусил Стива сам, не успел. И, если он этого не сделает, метка поболит некоторое время, как любая ранка, а потом бесследно исчезнет. И Стив не скажет ни слова, в этом Баки уверен. Стив упрямый и несгибаемый, когда речь идёт о каких-то принципах, но в отношении Баки он мягче воска. Точнее, не так. Он так боится навредить, настоять, лишить его права выбора, что скорее сам убьётся, чем принудит его хоть к чему-то. И именно поэтому Баки очень хочет завершить начатое. Стив спит, но Баки уже знает, как можно разбудить его. Он тянется к колкой от щетины щеке, проводит языком по челюсти, выше, забирается в полускрытое светлыми мягкими волосами ухо. Щекочет кончиком, и Стив ожидаемо дёргается и просыпается. Он смотрит на Баки, сонно моргая, но уже потому, как он облизывает опухшие губы, Баки видит: сработало. Пусть течка и заканчивается, но рядом с ним запах всё ещё силён. Он перекатывается на спину, тянет Стива следом, пока тот не оказывается лежащим на нём. Баки чувствует его твёрдый член, тычущийся ему в живот. Тот хорошо потрудился, и сейчас он должен сделать это ещё раз. Вероятно, последний за эту течку. Но очень важный. Стив легко скользит внутрь по обильной смазке и ещё не просохшей сперме. Баки принимает его, держась за плечи, подаётся бёдрами навстречу. Стив опять смотрит, не отрывая взгляда, и впервые Баки не чувствует ни малейшего неудобства от того, что его так пристально рассматривают. Он тянется вверх и прижимается к ключице Стива губами, после чего принимается теребить кожу на ней. Стив, кажется, всё понимает. Он замирает на секунду, а потом ускоряется. Баки чувствует узел, при каждом толчке таранящий его вход. С каждым разом тот плотнее и больше. Наконец Стив рывком загоняет узел в Баки, и в этот же момент Баки его сильно кусает. Получается ниже ключицы, на груди, однако он прокусывает кожу и ощущает кровь на языке. Внутри него пульсирует Стив, стонущий одновременно от удовольствия и боли. Баки кончает, дышит сквозь оргазм, растянутый и долгий, как капля патоки. Вот теперь дороги назад нет. Взаимные метки, поставленные во время одной течки, означают окончательную связь. Связь на уровне куда глубже, чем беты или неповязанные альфы и омеги могут себе представить. Баки ощущает это уже сейчас. Он словно стал немного Стивом и чувствует, как тому хорошо. И Баки хорошо тоже. *** Солдат пришёл в себя от шороха. Капитан вернулся. В руке его болтались две мелкие, покрытые всклокоченным, окровавленным бурым мехом тушки. Бросив их рядом, Капитан грузно опустился на мох неподалёку от Солдата. Винтовка всё ещё была при нём, и Солдат успокоился. Он его не бросил. Значит, нужно было думать, как быть дальше. Солдату удалось обнаружить сухие заросли прошлогодней крапивы, и, наломав объёмную охапку стеблей, он пытался получить немного растительного волокна. Обдирать тонкую сухую “плёнку”, окружавшую стебель, было неудобно: волокно постоянно рвалось, приходилось заново искать оборвавшиеся кончики травяных нитей и подцеплять обрезанными под корень ногтями. От отшелушивающихся частиц неприятно зудела кожа. Однако вскоре Солдат наловчился делать всё максимально быстро и точно. Чёткая и понятная последовательность действий умиротворяла: сдавить стебель металлическими пальцами, разломать и отломить кусок стебля, оторвать оставшиеся сероватые нити. Наконец подле него набралась объёмная горсть сухого волокна. Куча крапивы, кажется, ничуть не уменьшалась, и Солдат мимолётно задался вопросом, зачем набрал так много. Впрочем, после можно было попробовать сплести из неё верёвки. Тряхнув головой, он чуть сместился, чтобы ветер дул в спину, а не в лицо, а потом сгрёб добытое волокно. В том всё ещё было достаточно грязи: добытый материал вовсе не напоминал похожие на паклю тонкие разрозненные нити. Так что Солдат скомкал их в металлической ладони, слегка утрамбовывая неопрятный пучок, а после взялся двумя руками и начал резкими быстрыми движениями растирать волокно. И тут же закашлялся от взлетевшего в воздух облачка мелкой сухой пыли. Вытянул руки и, отклонившись в сторону, вновь принялся за работу. Кожу живой руки неприятно сушило, и, хоть Солдат и старался почаще дуть на комок волокна, крошечные частицы травяной пыли так и норовили попасть в глаза и ноздри. Солдат шмыгнул носом, быстро вытер лицо рукавом и взглянул на получившийся ком. Нити волокна не были идеальны, но вполне подходили для его цели. Солдат разорвал комок на две части, взялся за первую половину. Растянув в длинный плоский лоскут и слегка помяв пальцами, чтобы получше связать, Солдат взялся за один конец и начал сворачивать волокно в плотный валик. Капитан появился пару минут назад. Шорох сучьев едва не заставил Солдата выхватить оружие, однако он тут же успокоился. Он знал, что Капитан шумел исключительно ради него — потому что понимал, что внезапное появление напугает его куда сильнее, чем сторонний шум. От этого жеста странными образом теплело в груди. Капитану удалось найти небольшое высохшее поленце с трещиной посередине, в которую он сейчас воткнул нож и сосредоточенно давил вглубь, стараясь расширить её. Солдат тем временем закончил скручивать волокна в жгут и сжал в металлической ладони, чтобы ещё больше уплотнить их. Теперь нужно было скрепить. Хорошо бы было иметь при себе немного мела или золы, но приходилось ограничиваться малым. Солдат смачно плюнул на скатанный валик и снова сжал его. Затем взялся за отложенную вторую половину волокна и снова принялся терзать и вытягивать её, формируя ещё один волокнистый лоскут. Нужно было обернуть им получившийся валик. Столь же плотно, но крутить в противоположном направлении. Раздался сухой треск; Капитану всё-таки удалось разбить кусок дерева пополам. Он отодрал несколько крупных щеп, а потом передал половинки Солдату. Тот попробовал сжать его между колен, но такое положение было довольно неудобным и неустойчивым. К тому же край деревяшки упирался в живот. Пока что не слишком выпирающий, он всё же начинал доставлять неудобства. Солдат на секунду замер, раздумывая, как быть, но тут Капитан тихо заворчал и потянулся, снова забирая поленья, а потом мягко вынул из его пальцев плотный катышек волокна. Сидя на поваленном стволе, Солдат наблюдал, как Капитан вжал одну половину полена в землю, а потом встал на колени, прижимая его ногой. Положил на него кусок волокна, придавил сверху второй половиной и несколько раз с силой прокатил между ними, чтобы ещё лучше утрамбовывать. А затем, ухватившись двумя руками, начал быстро-быстро растирать волокно между кусками дерева. Уже скоро в воздухе потянуло странным, специфичным запахом. Солдат никак не мог придумать ему определение, или хотя бы подобрать подходящее сравнение. Капитан тёр крапивный жгутик ещё несколько секунд, а потом отложил деревяшку в сторону и взял волокно в руку. Кусок стал заметно длиннее и тоньше, а посередине виднелось коричневое пятно, от которого поднималась тонкая струйка белого дыма. Взяв волокно за кончики пальцами, Капитан начал раздувать его, добиваясь разлетающихся в стороны мелких оранжевых искр. Капитан бросил тлеющее волокно в заранее подготовленную кучку сухих веток, и уже вскоре те начали лениво потрескивать жёлтым пламенем. Солдат ощутил, как кривится лицо. Улыбка. *** Сидя у маленького потрескивающего костра и с удовольствием вытянув гудящие, отёкшие ноги, Солдат вдруг поймал себя на мысли, насколько же счастлив сейчас. Посреди лесной чащи, без нужных припасов, с зудящей кожей и сальными всклокоченными волосами. В абсолютном безветрии застывшие величественные сосны, ели и кедры казались нарисованными на фоне пепельно-голубого вечереющего неба. Капитан сидел чуть в отдалении, рядом с ним лежала маленькая, уже ободранная заячья тушка. Вторую он держал в руках и ловко потрошил. Оранжевые отблески лепестков огня едва долетали до его мощной фигуры, но Солдату никак не мешало отсутствие света. Он лениво наблюдал, как Капитан сноровисто работал ножом. До него доносился насыщенный специфический запах крови и внутренностей, покрытые тёмной субстанцией пальцы Капитана и лезвие ножа глянцево поблёскивали. Управившись с обеими тушками, Капитан начал разделять их на небольшие куски и нанизывать на подготовленные прутья. Лёгкий ветер заколыхал молодую поросль сосняка, языки огня метнулись в сторону, в воздух взмыли несколько почти неестественно ярких искр. Вскоре от костра потянуло дымом и вкусным, насыщенным и сочным, удивительно нежным ароматом жареного мяса. Капитан поворочал угли в костре суковатой палкой, и в небо взмыли, плюясь мелкими всполохами огня, потрескивающие искры. Зайчатина оказалась сочной и удивительно жирной, учитывая, что был только май. Видимо, весна выдалась ранняя, и зайцы успели наесть себе бочка. Куски немного подгорели, но Солдату даже нравилась чуть горьковатая корочка. Наевшись вкусного, пропахшего дымом и деревянистым духом леса мяса, они долго сидели у потрескивающего костра, вглядываясь в кобальтовое небо. Вокруг едва слышно шумели густые заросли сухого бурьяна. Холодящая кожу вода и тёплые касания солнца. Запах дыма. Вкус еды. Солдат не мог ими насытиться. Он и не подозревал, как же сильно скучал по небу, по ветру, по отсутствию приказов. Как надоело ему видеть стены и решётки. *** Они опять спали, прижавшись спинами друг ко другу. Проснулись на рассвете, ещё в сумерках, от нестерпимого гомона птиц. Встали, съели остатки вчерашней зайчатины, честно разделив пополам. Воды не было, но на деревьях скопилась роса, и им удалось собрать немного в ладони. Роса отдавала смолой, но была чистой и прохладной. Заодно и умылись брызгами. Солдат чувствовал себя грязным и вонючим. Проклятая куртка тёрла кожу настолько, что он с трудом удерживался от того, чтобы сорвать её и закинуть в кусты. Пояс штанов натирал под животом. Ему было тяжко. Но останавливаться было нельзя. Он помнил, как выглядит лес из самолёта. Множество острых верхушек и прогалы там и тут. Идти вдоль рек или ручьев по мелководью было бы легче, однако и заметить их могли в любую минуту. Пока они держались чащи, рассмотреть их было невозможно. Поэтому они продолжили путь, перелезая через стволы упавших деревьев, продираясь сквозь подлесок, приминая кучи хвороста. Время от времени удавалось найти то немного ягод, то какие-то зелёненькие кислые листочки, которые можно было жевать. Почва была топкой, но ручьёв больше не попадалось. Когда пить хотелось нестерпимо, они останавливались, утаптывали землю и ждали, пока в образовавшейся впадине соберётся вода. Потом вставали на колени и пили, вытянув губы трубочкой. Вода была затхлой и тинистой на вкус, но другой не было. Хуже всего было то, что никаких зайцев им больше не попадалось. Да что там зайцы, они бы и белку пожарили и схрумкали с костями, если бы нашли. Но и белок тоже не было. Зато комаров объявилось великое множество. Солдат дошёл почти до предела и, будь он один, впал бы в отчаяние. Но рядом оставался Капитан, не менее усталый и голодный, но по-прежнему упрямо шедший впереди, прокладывая курс. Он был упрям и несгибаем, и Солдат подпитывался его упрямством. И потому шёл и шёл следом, не сдаваясь. *** На третий день Капитан неожиданно встал как вкопанный. Пребывавший в лёгком трансе Солдат настолько потерялся в своих мыслях, что чуть не врезался Капитану в спину. Потом обогнул его и встал рядом, смотря в ту же сторону, куда уставился Капитан. За кустарником высилось что-то, напоминавшее витые коряги, но, приглядевшись, Солдат понял, что это были оленьи рога. Мёртвый зверь лежал в небольшом овраге, засыпанный опавшими листьями. Солдат понял, о чём думал Капитан. У него самого голова налилась свинцом от голода, а перед глазами то и дело мутнело. За последние пару дней им удалось съесть только немного молодой древесной коры да побегов. После удачи с зайцами их преследовало невезение: не удавалось даже мелкую птичку подстрелить. — Нет. Его нельзя есть. Капитан зарычал. В глазах мелькнула нотка безумия. Взгляд умирающего от голода хищника, перед которым положили кусок отменной вырезки. — Неизвестно, от чего он умер и сколько тут лежит. И трупный яд желудку точно не пойдёт на пользу. — Солдат снова посмотрел на оленя. Прямо на раскрытый, водянисто-мутный глаз животного села жирная муха. Вот уж у кого не было проблем с нахождением пищи. — Пойдём. Он подхватил слабо сопротивляющегося Капитана под руку, уводя его от гниющей туши. *** Дымом потянуло на рассвете, когда они поднялись, шатаясь, и собрались продолжить путь. Солдату казалось, что в его животе образовалась бездонная дыра, которая зияла и жаждала быть заполненной чем угодно. Голод подчинял его мысли, лишая способности просчитывать и планировать. Дым мог означать, что впереди было жильё. Или пожар. Или охотник развёл костёр, чтобы вскипятить воды. Они переглянулись с Капитаном. Тот выглядел измождённым и грязным. Кожа обтягивала скулы, на лбу и в углах глаз виднелись морщины. Золотистая щетина скрывала нижнюю часть лица. — Посмотрим? — спросил Солдат. Капитан коротко кивнул, скорее, дёрнул головой. Солдат потянул ремень винтовки. Та показалась невероятно тяжёлой. Капитан словно понял. Подошёл и забрал её, закинув себе за спину, на которой висел щит с красной звездой, такой же, как на плече Солдата. Они двинулись как обычно: Капитан впереди, Солдат на пару шагов сзади. Источник дыма отыскался на полянке. Там стояли две брезентовые палатки, валялись рюкзаки, а на бревнах вокруг небольшого костра сидели, переговариваясь, пятеро бородатых мужчин. Двое выглядели постарше, жилистые, прокуренные, словно пропитанные запахами леса. Трое других были моложе, их брезентовые утепленные куртки ещё даже не обмялись как следует. На земле стояли алюминиевые кружки и миски, в котелке над костром что-то булькало. Они присели под разлапистой старой елью, лапы которой полностью скрыли их, и стали ждать. Некоторое время спустя мужчины собрались. Один остался возле палаток, а четверо прихватили лёгкие рюкзаки и молотки на длинных ручках и пошли куда-то. У двоих были охотничьи ружья, ещё одно ружьё осталось в лагере. После того, как четверо ушли, пятый закурил, свернув толстую самокрутку, и принялся наводить порядок. Собрал кружки и миски, взял опустевший котелок и, закинув ружьё за спину, направился в противоположную сторону от той, куда двинулись другие. Солдат и Капитан переглянулись, с трудом различая лица друг друга в полутьме. Потом, не сговариваясь, рванули вперёд. Капитан сорвал одну из палаток, не заботясь о том, чтобы вытащить содержимое. Он выбрал ту, что поменьше, но всё равно она была здоровенной в качестве мешка. В палатку полетел один из мешков с припасами, стоявший у костра, котелок, кружки, пара мисок, ещё что-то, что им удалось найти, два полупустых рюкзака, висевших на деревьях, после чего они кое-как обмотали палатку растяжками, и Капитан взвалил её себе на спину как гротескный Дед Мороз. И оба немедленно скрылись в направлении, равноудаленном от троп, по которым двинулись четверо и один. Они бежали некоторое время, потом шли быстрым шагом. Солдат оглядывался, постоянно ожидая погони и окрика, но ничего не видел и не слышал. Лес жил своей неспешной весенней жизнью, шелестел кронами, свистел и чирикал голосами сотен разных птиц, жужжал мухами и дикими пчёлами, звенел комарами. Скорее всего, тот, ушедший отдельно, вернулся только некоторое время спустя, сообщить остальным о краже он не мог, пока те не вернулись бы в лагерь, а идти искать воров в одиночку, вероятно, не решился. Так думал Солдат, пока Капитан с шумом не швырнул палатку на землю. — Привал? — спросил он. Капитан ничего не ответил. Он опустился на землю, скинул винтовку и лёг на спину. Похоже, ему пока хватило. Солдат тоже устал, но его гнала надежда на удобные вещи, поэтому он принялся распутывать стяжки, чтобы добраться до того, что же оказалось в палатке. По-видимому, они ухватили палатку участников постарше. В ней всё смешалось, пришлось вытаскивать и раскладывать кучками. Сначала он вытащил рюкзаки, которые они закинули последними, заглядывать в них пока не стал, просто положил. Потом ему попалась посуда: кружки, миски, как назло только одна ложка. Хорошо, что ножей у них с Капитаном на двоих было достаточно. Потом мешок с припасами. От него пахло едой, и Солдат не удержался. Залез в него, вытащил металлические банки и пакет с сухарями. Ножом вскрыл одну из банок. Густой мясной запах вызвал у него приступ слюноотделения. Капитан, измученный побегом, вскинул голову. Солдат подошёл, присел на корточки и протянул ему банку с консервированным мясом. Потом открыл вторую такую же. Они жадно ели, то ножами, то пальцами выбирая волокнистое мясо и закусывая сухарями. Воды не было, но они утром набрели на ключ, отыскав его по запаху влаги, и напились. Поэтому сейчас вполне ещё могли обойтись без воды. Мясо быстро закончилось. Солдат с сожалением выбрал остатки желе пальцем и облизал его. Банки они не выбросили. Их вполне можно было использовать. Потом Солдат выбрал ещё одну банку, не такую, как с мясом, на которой прямо по железу была нарисована коровья голова. Эта была обклеена бумагой с узором голубого цвета. Он не стал читать, что на ней написано. Просто проколол крышку кончиком ножа, намереваясь вскрыть её, но из отверстия полезла белая густая масса. Солдат лизнул нож — масса была сладкая на вкус. Он облизал банку, попытался высосать из неё немного, но масса не хотела ползти. Тогда он проколол вторую дырку, и дело пошло. Он вернулся к Капитану и передал банку ему. Тот тоже глотнул. Передавая банку друг другу, они высосали из неё всё, что смогли. Сахар подстегнул их. Наконец-то у них появились силы. Капитан встал и начал помогать Солдату потрошить добычу. Вскоре на хвое лежали два спальника и два одеяла, запас одежды, которую они пока не рассматривали точнее, полотенца, мыло, зубные щетки и порошок, две миски и кружки, одна ложка, один котелок, аптечка, рация в футляре, моток крепкого троса, несколько карабинов разного размера, крючья, молоток с длинной рукояткой и острым концом. Отдельно они сложили еду. В мешке было много разных банок, и голубых, и с коровой, а ещё поменьше, с нарисованными рыбами. Сухие крупы в плотно завязанных мешочках. Сухари, правда, не слишком много. Нашлись в палатке и спички, и табак. Две бутылки какой-то спиртосодержащей жидкости, её они оставили на всякий случай в качестве дезинфекции. В рюкзаках ещё было вяленое мясо, сахар кусками, печенье. Кроме того, в палатке оказались два мешка камней, какие-то тетради, карандаши, карты. Одну карту они взяли, а рацию, камни, тетради и всё, что не требовалось им самим, сложили кучкой. След они наверняка оставили заметный, так что, может, те парни и нашли бы оставленные вещи. Солдат расстегнул куртку, скинул её и с наслаждением натянул мягкую фуфайку, и плевать ему было, что воняло от него преотвратно. Поверх фуфайки он надел свитер, и наконец ему стало тепло и удобно. Потом они принялись паковать вещи. Немного погодя они были готовы тронуться в путь. У каждого на спине был рюкзак с вещами, к которому был приторочен спальник, обернутый одеялом. Солдат вновь забрал свою винтовку, у Капитана спереди висел раздутый мешок с припасами, у Солдата — свёрнутая палатка. Некоторые вещи они добавили к ненужной им рации и тетрадям, после чего двинулись прямиком в чащу. *** Они шли несколько часов, удаляясь от ограбленного лагеря. К вечеру потянуло влагой, и в сумерках они вышли на берег реки. С неё наверняка только недавно сошёл лёд, течение было быстрым, уровень воды, судя по берегу, выше, чем обычно. Даже если где-то был брод, не факт, что сейчас можно было им воспользоваться. Они скинули рюкзаки и остановились на берегу, прикидывая, как им перебраться. Капитан прикинул что-то, подошёл к сосне, росшей почти на берегу, потом посмотрел на противоположный берег. Там тоже были деревья. Он вернулся к рюкзакам и взял трос, который они приторочили сбоку. Солдат понял. — Подвесная дорога? — уточнил он. Капитан молча принялся раздеваться. Он переплыл неширокую реку несколькими гребками, обвязавшись свободным концом троса. Вторым они обвязали сосну на берегу. Потом Капитан привязал трос к дереву на противоположной стороне. Его вполне хватило, но вот оставшийся конец был слишком коротким, чтобы использовать его для транспортировки. Солдат почесал в затылке: голова зудела от пота и грязи. Потом принялся распускать узел на своём берегу. Он перевязал трос выше, так что теперь тот шёл с уклоном. Капитан терпеливо ждал, встряхиваясь время от времени. Наверняка он мёрз, стоя мокрым на ветру. Солдат достал карабины, взял один из рюкзаков, в котором не было еды, повесил его на карабин на трос, раскачал и с силой толкнул в сторону Капитана. Он доехал почти до противоположного берега. Трос прогибался, рюкзак оставался всего сантиметрах в десяти над водой, но всё же не погружался в реку. Капитан вошёл в реку и вытянул рюкзак на берег. Отстегнул его, потом снял карабин с троса, размахнулся и перебросил Солдату. Тот упал в мокрую от росы траву. Таким образом они переправили все вещи. Под конец Солдат разделся, свернул одежду в плотный моток и тоже отправил по подвесной дороге. Потом отвязал трос. Капитан его быстро вытянул и смотал в бухту. Солдат осторожно вошёл в воду. Ему показалось, что его кто-то ударил под колени, кто-то с мягкой упругой спиной, сильный и неумолимый. Вода была ледяной. Он не стал ждать и сразу пустился вплавь. Вскоре он уже выбирался на другой берег. Он думал, Капитан будет уже одет, но тот стоял по-прежнему в мокрых трусах на берегу и внимательно следил, как Солдат выбирается из воды. Было холодно, но одновременно вода освежила их, наполнив энергией. Солдат бросил взгляд на рюкзак, потом, не обращая внимания на Капитана, достал из него мыло, полотенце и мочалку в плотном целлофановом свёртке. Капитан понял. Они вернулись к берегу и принялись мыться, быстро и рационально. Солдат стащил трусы и прополоскал их в воде. За его спиной Капитан фыркал и плескался. Мыло пахло хвоей, не так, как ели, но похоже. Волосы мешали Солдату, он сумел их намочить и намылить, но течение мешало ему промыть их как следует. Он вздрогнул, когда Капитан вдруг положил ему ладонь на плечо, придерживая, а потом зачерпнул котелком воды и полил на голову. Солдат обернулся. Кожа Капитана смутно белела в опустившихся сумерках. Солдат внимательно на него посмотрел: кажется, Капитан не собирался делать ничего больше, он только помогал ему вымыть голову. И Солдат принялся намыливать голову снова, намереваясь промыть волосы ещё раз. Они замерзли, и обоих трясло, когда они закончили с мытьём, зато было невероятно хорошо наконец-то ощутить себя чистыми. Растираясь жёстким полотенцем, Солдат не думал ни о чём, просто наслаждаясь ощущением свежести. Он надел подштанники, найденные в палатке, и майку, сверху натянул фуфайку. Похоже, хозяева одежды были крупными, по крайней мере, Солдату нигде не жало, только на животе майка слегка натянулась. Капитан оделся быстрее, но Солдата не торопил. После купания в ледяной воде одежда казалась тёплой на ощупь. Солдат быстро согрелся, зато следом на него напал острый приступ голода. В животе у него забурчало. Капитан посмотрел на него, потом мотнул головой в сторону леса. Солдат был согласен, им следовало забраться поглубже в чащу, чтобы их не обнаружили. Кто именно должен их был обнаружить, он сейчас не думал. Они прихватили полные котелки воды, навесили рюкзаки и двинулись по прямой, оставив реку за спиной. Идти было трудно, полностью стемнело, лунный свет не проникал сквозь густые кроны деревьев. Они остановились, найдя крошечный свободный пятачок, на котором можно было разжечь костёр. Набрали сучьев, наломав их с деревьев, и вскоре над огнём висел котелок, а в нём булькало варево из украденной крупы. Капитан вскрыл банку с мясом и вывалил целиком в котелок. Перемешал всё единственной ложкой, потом снял с огня. Солдат подвесил второй котелок, с водой, чтобы вскипятить её. Он расстелил толстую целлофановую плёнку, разложил палатку как подстилку поверх. Ставить палатку они не стали, дождя не было, можно было переночевать и так. Потом они сидели рядом и ели горячую кашу из котелка одной ложкой, передавая её друг другу. Крупа не разварилась полностью, Капитан забыл посолить кашу, но им было плевать. Пока ели, вода во втором котелке закипела. Капитан снял его и бросил в кипяток немного заварки. Они напились чаю с сухарями. Впервые за много дней Солдат перестал хотеть есть и пить. Они улеглись на подстилку, накрылись спальниками. Под голову пристроили свёрнутые одеяла и рюкзаки. И Солдат заснул, как провалился в глубокий чёрный колодец, едва успев проверить, может ли дотянуться до оружия. *** Он проснулся от странного шебуршания в районе своего таза. Первым его побуждением было схватить пистолет, но словно предчувствуя что-то, он для начала скосил взгляд вниз. Ему пришлось пару раз моргнуть, чтобы разглядеть склонённую над своим животом русую макушку, казавшуюся седой в лунном свете. Солдат хотел было окликнуть Капитана, но что-то остановило его. А Капитан тем временем потёрся щекой об его одежду, что-то недовольно проскулил. Резким движением задрав толстовку с курткой, уткнулся лицом в лобок. Из-за выступавшего живота Солдат не видел, что он там делал, но чувствовал мягкие касания обветренных губ. От прохладного ночного воздуха по коже побежали мурашки. Впрочем, Солдат был не уверен, что только холод виноват в его дрожи. Не отрывая взгляда от посеребрённой луной макушки, Солдат медленно, стараясь не совершать резких движений, потянулся рукой себе за голову. Пистолет по обыкновению хранился в изголовье, под свёртками, заменявшими ему подушку. А Капитан, проведя носом по тонкой коже округлившегося живота, снова пробормотал что-то неразборчивое. Отрывисто засопел и тихо, коротко заурчал. Инстинкты Солдата кричали ему оттолкнуть его, защитить растущего внутри ребёнка. Но он не сдвинулся. Прислонившись щекой к острой грани тазовой косточки, Капитан снова сполз вниз, попытался мягко прикусить зубами кожу прямо над основанием члена, чуть оттянуть. Довольно заурчал. Солдат почувствовал, как прижимается к ноге тяжёлая выпуклость в его штанах. Внезапно страх, огромный и топкий, накрыл его с головой. Сердце с неистовой силой заколотилось о рёбра, с безумной скоростью гоня кровь, и у Солдата закружилась голова. Ни теряя более ни секунды, он дёрнул рукой, выхватив оружие. Щёлкнул предохранитель, и ствол пистолета был приставлен к голове Капитана. Тот поднял взгляд, и Солдат даже в темноте рассмотрел чистые, чуть удивлённые голубые глаза. Они напоминали серебристые светлячки звёзд на бархатном небе. — Отойди от меня. Солдат постарался придать твёрдости голосу, но в конце предложения тот предательски дрогнул. Ему хотелось прикрыть металлической ладонью живот, и он до скрипа сжал кулак, сдерживая порыв. Несколько секунд, показавшихся Солдату вечностью, Капитан просто смотрел на него, не мигая. Наконец моргнул. После чего, недовольно заворчав, неохотно отполз в сторону. Одёрнув назад задранную до груди одежду, Солдат перевернулся на бок, чтобы видеть Капитана, и накрыл железной рукой живот. Позвоночник побаливал от лежания на спине. Почему-то он не верил, что тот мог взять его против воли. Навредить ему. Пусть Капитан порой и вёл себя как дикое животное, но кое-что он точно знал. Солдат — омега. Его омега. Омега, вынашивающий его потомство. Инстинкты альфы просто не позволили бы навредить. Похоже, Капитан просто не понимал, что Солдат может не разделять его желание. Ничего страшного не произошло, убеждал себя Солдат. Однако он ещё долго не мог сомкнуть глаз. Последнее, что он помнил — одинокий силуэт в паре метров от него, который сгорбился, словно надеясь, что таким образом сможет исчезнуть. *** Новая жизнь завораживала. Солдату тяжело было сломать былую схему: раньше его день был чётко определён. Сон, приёмы пищи, медицинские осмотры — он снова и снова проживал один и тот же день. Теперь он мог… нет, должен был решать сам. Солдат был рад, но, как оказалось, слишком привык к обычной рутине: перемены казались устрашающими, словно его выкинуло на незнакомый берег неизвестной земли. Слишком много пространства, слишком много свободы, слишком много неизвестного. День за днём он медленно отходил от привычного порядка, будто сбрасывая невидимые оковы. Солдат проснулся перед самым рассветом, сам не понимая, от чего. Его металлическая рука по-прежнему лежала поверх тонкого одеяла, прикрывающего круглый живот, оберегая растущего внутри ребёнка. В нескольких метрах от него Капитан, положив голову на рюкзак с продуктами, неровный и жёсткий, тихонько посапывал, уткнувшись в неё носом. Во сне он выглядел очаровательно спокойным, с лица исчезло измождение, сопровождавшее его последние недели. Капитан и Солдат нередко просыпались посреди ночи, тяжело дышащие и взмыленные. Но кошмары были чем-то вроде мифического создания, воображаемым нечто. Они никогда не обсуждали их. Услышав тихий, жалобный скулёж, Солдат порой осторожно касался металлическими пальцами бледного мускулистого плеча, а после всегда отстранялся и отводил взгляд от напуганных, расфокусированных глаз. Капитан поступал также. То, что Капитан проснулся, он понял по изменившемуся дыханию. Он вскинул растрёпанную голову, посмотрел на Солдата. После попытки Капитана добиться близости, тот спал неровно, сжимая пистолет в руке. Сейчас они обменялись долгими взглядами, и Капитан первый отвёл глаза. Солдат не чувствовал злости. Он вообще не совсем понимал, почему оттолкнул того ночью. В конце концов… В конце концов Капитан был отцом того ребёнка, которого носил Солдат. Воспоминания были путанными, но Солдат помнил и запах Капитана, и то, как ощущается его тело, и даже то, каков на ощупь его член, когда глубоко входит в Солдата, надёжно сцепляя их воедино. Но сейчас Солдат не хотел. Точнее, не так. Во время течки он просто не мог отказать, а сейчас не желал подчиняться. Он не хотел быть во власти Капитана. Они были партнёрами в этом побеге. Секс мог испортить установившееся равновесие. И одновременно Солдат чувствовал сосущую тоску внутри. Он не хотел признавать, но вообще-то он вовсе не был настолько против, как продемонстрировал ночью. Рядом с Капитаном он ощущал себя надёжно. Под защитой. Спокойно. Пока Солдат думал, Капитан поднялся, прихватил котелки и направился обратно к реке. Пока он ходил за водой, Солдат разворошил золу, набрал ещё хвороста и разжёг костёр. Собрал вещи, достал коричневую крупу, открыл банку с мясом. Капитан вернулся с отмытыми котелками и ложкой. Вода закипела довольно быстро. На этот раз Солдат посолил её, прежде чем всыпал горсть крупы. Капитан рыскал вокруг их стоянки. Солдату казалось, что тот полон какого-то внутреннего беспокойства, но спросить того было нельзя. Солдат подумал, что многое бы отдал за то, чтобы иметь возможность по-настоящему поговорить с Капитаном. Им нужно будет поговорить. Они не могут бежать бесконечно, необходимо искать убежище, успеть обустроить его, огородить, прежде чем Солдат станет беспомощным. Прежде чем… Каша вскипела и выплеснулась из котелка. Солдат сдвинул его немного вбок, чтобы где огонь был послабее. Попробовал. Крупа разварилась. Он выложил в котелок очередную банку мясных консервов. Их было не так уж много, но они слишком долго голодали. Им нужно было восстановиться, прежде чем начать экономить. — Эй, — позвал Солдат, — готово. Он снял котелок и, как накануне, повесил второй с водой для чая. Капитан появился из-за деревьев. Он ничего не принёс, просто подошёл и молча сел напротив Солдата. Не рядом, как ночью, когда они прижимались друг к другу плечами. Сейчас он подчёркнуто не прикасался к нему. Каша была горячая, они ели не так торопливо, как ночью. Солдат передавал ложку Капитану, тот возвращал обратно. Под конец они выскоблили котелок почти до блеска. К счастью, кружек было две. Солдат заварил чай, продырявил банку с белой сладкой массой. Они высасывали её из банки и запивали чаем. Наелись так, что потянуло в сон, по крайней мере, Солдата. Он сыто рыгнул и потянулся. — Прости. Слово это было столь неожиданным, что Солдат подскочил и резко обернулся. Голос у Капитана был глубокий и рычащий, хриплый и срывающийся — не от эмоций, а от долгого молчания. Говорил он медленно и сосредоточенно, словно изучая собственный голос. Скорее всего, так оно и было. — Прости, — снова повторил Капитан, на этот раз его хриплый голос звучал чуть твёрже. Подойдя, он медленно поднял руку, потянулся к лицу Солдата и нерешительно замер. Ладонь парила рядом с его щекой, длинные пальцы едва заметно подрагивали, и Солдат видел сухожилия, проступавшие сквозь кожу. Это зрелище могло бы напугать, если бы выражение глаз Капитана не было таким печальным. Он шагнул вперёд. Хотелось уткнуться лицом в сильное мускулистое плечо, ощутить густой, насыщенный пряный аромат альфы. Забыть о собственной силе и навыках и малодушно представить, что здесь, под его защитой, с ним не случится ничего дурного. С ними. Солдат не видел причин сдерживаться. Не мог и не хотел. Это было странно. Совсем недавно он сопротивлялся этому, боялся этого. А сейчас его вдруг будто повело и разом лишило воли и готовности противиться. Словно вся решительность испарилась, и остались только тоска и страх. Солдат нужен Капитану. И Капитан нужен ему. Настолько нужен, что глупо даже задаваться вопросом почему. Он не увидел, но почувствовал, как вздрогнул Капитан, стоило ему коснуться его. Но потом его большие горячие ладони робко легли на рёбра. Солдат почти физически ощущал его неуверенность, незнание, куда положить руки — не задеть запретных зон и в то же время не коснуться живота. Прижавшись к Капитану, Солдат долго молчал. Обниматься с животом было непривычно, он был как преграда и напоминание между ними, как предупреждение, но Солдату всё же удалось уткнуться щекой Капитану куда-то в ключицу. Под ухом слышалось гулкое сердцебиение, чистое и ясное. — Я испугался… сам не знаю чего, — прошептал он, имея в виду то, что случилось ночью. Капитан отстранился, внимательно вгляделся ему в лицо. На застывшем усталом лице грустные глаза казались тёмными, будто заледеневшая болотная вода. А потом он снова притянул Солдата к себе. Они долго стояли в наполненной запахами мха и древесной коры тиши леса, каждый ища в другом нечто такое, чего ни один не мог или не хотел высказать вслух. И Солдат ощутил, как отпускает безумное напряжение и уходит живший в глубине души ужас. *** — Мне нра… — Капитан прокашлялся. Человеческая речь всё ещё давалась ему нелегко. — ...нравится слышать твой голос, — проговорил он, сосредоточенно шевеля губами. Капитан старался разрабатывать связки. Говорил он в основном простыми и короткими словами, изъяснялся максимально ёмкими предложениям: от большого количества слов у него болело горло. Солдат сидел на толстой лесной подстилке и, выуживая из толщи сухих листьев раскрывшиеся от тепла опавшие шишки, складывал их в холщовый мешок. Капитан бродил неподалёку, занимаясь тем же. Только складывал он свою добычу в пыльную футболку с завязанными рукавами и воротом. Солдата раздражала собственная неповоротливость. Наклоняться было тяжело, ноги и поясница после небольших переходов неприятно ныли. Срок беременности вплотную приблизился к середине, и Солдат мрачно думал о том, что вскоре станет ещё хуже. По его подсчётам наступил июнь, хотя точную дату он назвать не мог. Наверное, начало месяца. Майская прохлада сменилась заметной жарой, хотя в тени леса было терпимо. Они находили цветущую землянику, и это давало надежду на то, что скоро появятся ягоды. Вытерев пот со лба, он неуклюже потянулся за слегка погрызённой каким-то мелким зверьком шишкой металлической рукой, забросил в почти полный мешок, а потом закрыл его и начал трясти, вытряхивая из шишек мелкие, но вкусные и калорийные семена. А потом начал выкидывать из мешка опустевшие шишки, скидывая их в отдельную кучу. На дне мешка осталась горсть еловых семян и мелкого мусора. Они набрели на маленькую, но чистую и быструю лесную речку, возле которой и остановились на привал. Солдат решил, что потом стоит пойти вдоль течения: здорово было бы найти озеро. Ему до зубовного скрипа хотелось наконец-то полноценно искупаться, а не просто умыться — в последнее время возможности помыться не выдавалось. А ещё, если озеро оказалось бы подходящим, можно было бы половить раков. Но пока что они довольствовались ещё одной отличной находкой: еловым бором, где можно было собрать семян, а после сварить еловую кашу, сэкономив крупу. Тихие, привычные уже лесные шорохи проходили мимо ушей, создавая приятный фон, которой не мешал, а наоборот, помогал сосредоточиться. Солдат думал о том, что еды осталось мало. Они берегли запасы, оставили несколько банок консервов и сгущёного молока, старались варить супы, а не каши, охотились и собирали любой доступный корм. Но в начале лета лес ещё был беден. Вот через неделю или десять дней пойдёт земляника, потом малина, потом черника, брусника, клюква, морошка… И на грибы можно рассчитывать. *** Пока Капитан готовил костёр, Солдат достал небольшой жестяной котелок, набрал воды, а потом высыпал туда их добычу и размешал тонкой сухой веточкой. Мелкий сор и шелуха пустых семян всплыли на поверхность, и Солдат осторожно, чтобы не захватить хорошие семена, выкинул мусор. Несколько раз повторив процедуру, он направился к разгоревшемуся костру, убедился, что вбитая Капитаном в землю толстая кривая ветвь стоит устойчиво и надёжно, и наконец подвесил котелок над огнём. Капитан сидел наподалёку и разбирал пучок трав, из которых после они собирались заварить чай. Солдат подумал о том, что надо бы заготовить ещё воды — они кипятили её с дубовой корой или молодыми сосновыми ветками, чтобы обеззаразить. Капитан стал куда осторожнее и разумнее и всегда твёрдо стоял на своём, не позволяя Солдату употреблять сырую воду или необработанную еду. Тот сомневался, что сможет подхватить какую-либо заразу, но предпочитал не рисковать. От него зависела не только собственная жизнь. Всыпав в котелок пригоршню пшена, Солдат немного подсолил воду. Соли им досталось прилично, целая бело-синяя картонная пачка в двух целлофановых пакетах, однако нужно было думать о том, что когда она закончится, взять ещё будет неоткуда. Несмотря на тепло, они поставили палатку, натянув её между двумя деревьями. Лес кишел комарами и гнусом. Пока горел костёр, было ещё терпимо, но к вечеру вылетали просто несметные тучи кровососов, поэтому с ночёвками под открытым небом пришлось завязать. В палатке было душно и жарко, но зато комары звенели снаружи. Солдат проснулся посреди ночи от неясного чувства тревоги. Был ли это дурной сон или что-то другое, но ему было холодно. Ребёнок явно спал, не толкаясь в животе, однако Солдат никак не мог устроиться поудобнее. Он повернулся на спину, потом набок. В конце концов устроился лицом к Капитану и принялся его рассматривать, пользуясь обострившимся в последние недели ночным зрением. Капитан спал, замотавшись в одеяло. Морщина на его лбу разгладилась. Глядя в его спокойное расслабленное лицо, Солдат раздумывал, как поступить. Лечь рядом и прижаться, впитывая так необходимые тепло и близость альфы? Так, будто ничего и не случилось? Дать знать, что ему не противна его близость? Но не воспримет ли Капитан это как намёк, даже больше, как приглашение? А даже если и воспримет, то что Солдат теряет? В последнее время он всё чаще ощущал потребность в физическом контакте. Попробуй Капитан отсосать ему сейчас, он вряд ли бы оттолкнул его. От тела Капитана шло ровное, устойчивое тепло и знакомый уже запах альфы. Солдат, устав бороться с самим собой, осторожно и тихо, боясь лишний раз шевелиться и едва дыша, перекатился и вытянулся рядом. Не просыпаясь, Капитан обхватил его поперёк груди, выпростав руку из-под одеяла. Глаза закрылись, и Солдат почти мгновенно провалился в глубокую дремоту, ощутив себя на своём месте. *** — С тобой всё хорошо? Едва парой слов за весь вечер обмолвился. — Просто устал, — отмахивается Стив. Баки хмурится. — Стив, — настойчиво зовёт он. Тишина квартиры действует угнетающе. Баки молча ставит на стол тарелки с разогретым вчерашним супом, краем глаза поглядывая на Стива. Тот хмурится, кусает губы, чуть приоткрывает рот, словно собираясь что-то сказать, а потом вновь закрывает и хмурится ещё сильнее. И когда Баки уже решает, что не дождётся ответа, произносит тихо и мрачно: — Мне так надоело слушать эти шепотки… Что ты скоро уйдёшь от меня, потому что я… ну… — По щекам Стива расползается румянец. — Потому что ты ещё не сделал мне ребёнка? — прямо спрашивает Баки. Стив смущённо кивает. Баки соврал бы, если бы сказал, что так представлял себе замужество. Официально зарегистрировать отношения они со Стивом решились только спустя полтора года после оставления меток. Никакого пышного торжества, никакого празднования. Простая формальность, исключительно ради спокойствия родителей, и так разочарованных вторым полом Баки и его выбором. И он, и Стив были только рады провести всё спокойно и без лишнего шума. В общем и целом их со Стивом отношения практически не изменились, но… Баки никогда не думал, что несколько лет спустя после их начала у них всё ещё не будет детей. Им с трудом удавалось свести концы с концами. Порой они практически не ели несколько дней, чтобы заплатить за квартиру, Баки с ног сбивался, когда Стив заболевал несмотря на все предосторожности. Баки и сам понимал, что беременность будет последним гвоздём в крышке гроба их независимости. Подождать — единственная правильная мысль. И всё же порой Баки засыпал с мыслями о том, как приложит к груди своего ребёнка, а Стив будет смотреть на него с любовью, гордостью и невероятной нежностью… — Ты ведь знаешь, что твоей вины тут нет. Просто временные трудности. Ещё год или два… — говорит Баки, стараясь не думать о том, как часто говорил себе это "год или два" за последние несколько лет. — Бак. Я давно хотел с тобой поговорить. — Стив неловко ёрзает. — Ты никогда не думал, что нам… ну, не стоит? Ты понимаешь. — Нет. Не понимаю. Стив выглядит подавленным. Вообще Баки привык видеть его серьёзным, сдержанным, быстрым на суждения и не склонным к различению полутонов. Именно твёрдость его характера доказывает, что Стив альфа, потому что внешне… От идеала альфы Стив далёк, как Аляска от Сан-Франциско. — Я подумал, что, может, мне сделать вазэктомию. Чтобы… обезопасить тебя. Нас. Тогда тебе не придётся принимать таблетки во время течек. — Ты не хочешь детей, — тихо подводит Баки итог, слишком огорошенный предложением Стива. — Нет, господи, Баки, я не об этом. Я… я боюсь. Если предположить, что я способен зачать тебе ребёнка… Нет, позволь мне договорить, — просит Стив, видя, что Баки уже открыл рот. — Что, если он родится таким, как я? Переймёт все мои болезни? Ты не думаешь, что… может, не стоит испытывать судьбу? Баки смотрит на Стива. У того астма, артрит, высокое давление и ещё куча сопутствующих заболеваний. Он способен простудиться и заработать отит, если легонько подуть ему в ухо. Но Стив никогда не жалуется. Даже когда его трясёт и ломает в лихорадке, он держится, сцепив зубы, молча отворачивается к стене и терпит. Но Баки не намерен терпеть. — У ребёнка будет не один отец, а два, — резко произносит он. — И я думаю, что моя наследственность тоже играет роль. Почему ты так уверен, что наш ребёнок пойдёт весь в тебя? Стив вскидывает голову и хочет что-то возразить, но Баки резко встаёт из-за стола, собирает тарелки и швыряет их в таз для посуды с такой силой, что одна разваливается пополам. — Я запрещаю тебе даже думать о необратимых методах, — говорит он, опираясь на бортики таза, сгорбившись и опустив голову. — Это не только твоё решение. *** Часом позже они сидят за столом. Стив разложил карандаши, ему надо успеть нарисовать две газетные иллюстрации до завтра. Баки достал вязание. Оно всегда помогало ему успокоиться. Стив молчаливо следит за пальцами Баки. Крючок в них поблёскивает серебром, стремительно цепляя нить белой пряжи, ряд за рядом провязывая ажурное кружево. Баки не обращает на него внимая, полностью фокусируясь на том, чтобы как можно аккуратнее и ровнее набрать петли. Вязать крючком его научила бабушка. Она умела хорошо вязать и шить и, присматривая за Баки, рассказывала ему истории, а сама вязала в это время носки, шарфы, кружева или штопала и перелицовывала одежду. Баки любил свою бабушку, а она не смеялась над ним и готова была показать, как набрать петли, связать первый ряд и что делать дальше. Баки никому из друзей не рассказывал, что умеет вязать. Кроме Стива. Потому что тот не смеялся, как и бабушка, а восхищался тем, что Баки умеет. В корзинке с клубками у Баки лежал недовязанный носок для Стива, но сейчас он был слишком взбудоражен разговором и достал катушку толстых белых ниток и крючок. Ровные ряды узоров и необходимость постоянно считать петли всегда помогали ему обрести душевное равновесие. *** Двумя часами позже они лежат в своей узкой кровати, на которой им всегда приходилось плотно прижиматься друг к другу. Баки очень хочется стать меньше, чтобы спрятаться на груди Стива от всего мира. Поэтому он скрючивается и жмётся ближе, пряча лицо. — И всё же... если ничего не выйдет? Если я не смогу? Голос Стива тихий и срывающийся, словно ему тяжело говорить. Баки прислушивается, но в груди Стива нет свиста и клёкота, которыми сопровождаются астматические приступы. Значит причина не в них. — Мы ведь никогда не пытались… по-настоящему, — тихо произносит Баки, протянув руку, чтобы обнять Стива за талию. — С чего ты это решил? — Брось, Бак, — грустно усмехается Стив, Баки слышит эту усмешку и печаль в его голосе. — Я видел себя в зеркале. И я видел свою медицинскую карту. Я не могу найти нормальную работу, а большую часть заработанных денег мы тратим на мои лекарства. Порой я думаю, что лучше было бы, если бы меня ещё в детстве забрала простуда… — последние слова Стив произносит едва слышно, словно боясь их. — Тогда у тебя бы был нормальный альфа и семья… — Молчи. Просто молчи, — резко обрывает Баки. Он не хочет слушать возражений. Он не хочет сдаваться. — Я так хочу ребёнка, Стиви, — едва слышно шепчет Баки, впервые признаваясь в этом вслух. — Больше всего на свете. Некоторое время Стив молчит, и Баки жмурит глаза, прижимаясь к его груди. Он практически слышит его мысли. “Что, если ничего не получится?” Баки не хочет об этом думать. Он не готов расстаться с мечтой об отцовстве. — Он у тебя будет, — наконец говорит Стив. — Я сделаю всё возможное. *** Новый год, решает для себя Баки, глядя в собственные отражающиеся в зеркале глаза. Он будет брать дополнительные смены, работать без выходных, найдёт подработку, если потребуется, но заработает денег, которые позволят им выкарабкаться. А на Новый год бросит пить таблетки. И у них со Стивом наконец-то будет ребёнок. Если он действительно этого хочет, то должен перестать просто ждать, когда всё наконец-то станет хорошо. Если мир не хочет меняться, то он изменит его сам. И приведёт в него новую жизнь. В следующем году. Он станет отцом в следующем году. Засыпая, Баки улыбается. *** Через несколько месяцев США вступили во вторую мировую войну. А ещё два дня спустя Баки получил повестку. *** Солдат никак не мог понять, где оказался. Комната была длинная и серая, с одним окном в дальней стене. Перед ним стоял стол, два стула, сбоку была тумбочка с керогазом, полочка для посуды, из стены торчал кран без раковины под ним, вместо неё — обычное жестяное ведро. Дальше в комнате была кровать, чуть шире односпальной, накрытая одеялом. Поверх одеяла лежал человек, невысокий, худой, и читал газету. Он поднял голову с подушки, и Солдат увидел знакомые глаза Капитана на слишком узком худом лице. Он уставился на человека, пытаясь понять, почему тот так похож на Капитана. Это его брат? Или какой-то другой родственник? — Всё в порядке, Баки? — спросил человек на кровати. — Я тебя ждал. Мне заплатили за иллюстрации... Баки. Кто такой этот чёртов Баки? Солдат повернул голову. Над краном висело небольшое зеркало. В нём отражалось лицо, знакомое, но в то же время чужое. Волосы зачёсаны назад, подбородок с ямочкой, широкий рот… Он видел это лицо, раньше он очень часто видел это лицо. Но это было неправильное лицо! Это не могло быть его лицом! Солдат отвернулся от зеркала и закричал. *** Капитан, моментально сбросивший сон и готовый атаковать, приподнялся, чуть наклоняясь и прикрывая собой Солдата. Нет. Не Солдата. То имя. Которым назвал его человек на кровати. Оно ощущалось правильно, словно обувь, сшитая по мерке. — Солдат? — настороженно проговорил Капитан своим хриплым голосом. У Солдата болело в голове, зудело и щекотало, как будто там была заживающая рана. Солдат внезапно вспомнил и комнату, и крючок, и разбитую тарелку. И себя в этой комнате. Своё острое желание иметь ребёнка и создать семью. — Баки, — сипло выдохнул он. — Меня зовут Баки.