Разведение суперсолдат

1973 — А здесь, Аврам Григорьевич, ваш кабинет. Располагайтесь. Вознесенский сдержанно кивнул, берясь за ручку двери. Некогда этот кабинет принадлежал его предшественнику, предыдущему руководителю программы. Теперь же занять его предстояло ему. Дверь открылась с тихим скрежетом давно несмазанных петель. Перед ним предстало небольшое квадратное помещение. Затхлый воздух пах канцелярским клеем и пылью. Блёклый желтоватый свет единственной лампы под потолком придавал ему вид то ли зала старой библиотеки, то ли кафедры университета. Усиливали впечатление письменный стол и деревянный стул в углу комнаты, а также тянущиеся вдоль дальней стены картотеки и стойки, уставленные книгами и тёмными, тщательно пронумерованными папками: должно быть, личные записи по программе. Вознесенский собирался первым делом изучить именно их, а не официальные отчёты. Выбивалась из обстановки только узкая, аккуратно заправленная кровать в углу, на покрывале которой тоже уже образовался слой пыли. — Здесь практически ничего не трогали, ну, после, — сказал Фёдор, мужчина, водивший по базе, что-то между сторожем и домуправом. На письменном столе стояли простые прямоугольные часы, лежала стопка книг разной толщины, выключенный сейчас светильник, несколько перьевых ручек, чернильница, деревянная линейка и огрызок карандаша. Возле них — толстая тетрадь в тёмной коленкоровой обложке. Вознесенский раскрыл её примерно на середине — просто записи, столбики цифр, какие-то химические формулы. Косые, растянутые буквы и цифры, написанные выцветшими чернилами и кое-где карандашом, густо покрывали бумагу в клетку, заходя на поля. Вознесенский пролистал тетрадь — заполнена она была примерно на две трети, и в конце оставались ещё пустые листы. Почесав колкую, начавшую седеть щетину, Вознесенский закрыл тетрадь. — На этом, пожалуй, и закончим. Спасибо, что всё показали, — вежливо поблагодарил Фёдора Вознесенский. Тот кивнул и покинул кабинет. Вознесенский подошёл к стойке и потянул за краешек самого крайнего регистрационного журнала, датированного зимой 1952 года. Плотная картонная обложка коричневого цвета легла в руки, слегка запачкав пальцы пылью. Бережно сметя её ладонью, Вознесенский медленно пролистал слегка пожелтевшие страницы, исписанные уже знакомым почерком Андрея Эдуардовича Анисимова, тогда ещё молодого ассистента профессора Прокофьева. Записи, записи, прикрепленные к страницам поржавевшими скрепками листы с результатами лабораторных анализов Взяв журнал, Вознесенский выдвинул стул и уселся за стол, подвинув лежащие на нём вещи и включив настольную лампу, не обращая внимания на пыль. Стрелка на желтовато-белых часах за это время так и не сдвинулась. *** Второй подуровень был отведён под медицинский блок. Лаборатория, операционная, подсобные помещения, две смотровые и родильный зал. Место, где появлялись новые безупречные солдаты, с первого вздоха обучавшиеся служить на благо Родины. Сейчас пыльное и заброшенное, ему предстояло вскоре вновь наполниться жизнью. Однако в данный момент Вознесенского интересовал склад. Как ему сказали, именно тут должны были находиться так нужные ему папки с результатами последнего испытания, упакованные уже после смерти Анисимова, а потому отнесённые сюда. В то время ими было некогда, да и некому заниматься. Вознесенский подумал, как же это грустно: умереть, так и не увидев результаты своей работы. Большое холодное помещение было заставлено списанным медицинским оборудованием, канистрами с хлоркой и множеством картонных коробок. Они стояли на полу, на хирургических столах, на высоких стойках, пересекавших склад, будто библиотечный зал, некоторые друг на друге, образуя шаткие башни. Часть коробок была пронумерована: приклеенные к картонным бокам белые бумажки с сочетаниями букв и цифр. Кое-где рядом от руки были выписаны широкими размашистыми буквами пояснения. Ему обещали прислать несколько человек в помощь, но Вознесенский, не став дожидаться их и терять время, принялся за работу. Коробки были наполнены инструментами, перевязочными материалами, лабораторной посудой, медицинскими халатами и операционной одеждой, сейчас уже устаревшей, пожелтевшей и посеревшей от времени. Те, из которых доносился звон стекла или металла, Вознесенский сразу же, не вскрывая, отправлял в сторону. Читал неряшливые надписи, сметая с коробок пыль и мелкое крошево осыпавшейся с потолка штукатурки, выискивая, где могли бы находиться драгоценные бумаги. Появилось несколько мужчин в серых халатах технического персонала. Коротко дав указания, Вознесенский продолжил. Техники переговаривались между собой, порой посмеивались, и Вознесенский поморщился: тратить время на бесполезную болтовню и отвлекаться от работы он не любил. *** Чтобы разобрать, систематизировать и привести к единому знаменателю наработки Прокофьева и Анисимова, понадобились бы даже не месяцы, а годы кропотливого труда. Однако на это у Вознесенского не было времени. Ему нужны были конкретные ответы на конкретные вопросы. А именно, его интересовал в первую очередь Зимний Солдат и результаты программы размножения. Описанные методы воздействия и подготовки, а также достигнутые результаты впечатляли. Однако Вознесенскому не слишком нравились два момента. Во-первых то, что в последние роды у Солдата произошли разрывы, а значит, был велик шанс такой же ситуации и в следующие. Второе — то, что всех трёх детей приходилось выдавливать. Вознесенский сделал себе пометку в будущем обратить особое внимание на этот момент и по возможности избежать. С другой стороны, Солдат не рожал уже много лет, а при его регенерации можно было надеяться на полное восстановление. Вознесенский осматривал его перед отъездом на базу. Вообще, если бы не записи, фотографии и киносъёмка — нечёткие, мутные, порой прыгающие кадры, на которых Солдат совокуплялся с альфой, был явно беременным, ухаживал и кормил новорождённого ребёнка — Вознесенский бы не поверил, что этот омега хоть раз рожал. Но, возможно, это было лишь внешнее впечатление, кто знает, какие изменения могли произойти в мышечной ткани, в самой структуре его организма, в гормональных схемах. Нужен был полный цикл с оценкой фертильности. Для этого нужен был контрольный эксперимент при тех же условиях, что и ранее: тот же альфа, полный цикл от эструса до родов с тщательной фиксацией результатов и современными методами обследования. Значит, первым делом следовало добиться, чтобы на базу доставили Солдата и Капитана. И, может, ещё одного альфу для сравнительного анализа. Омеги были Вознесенскому не нужны: если в пятидесятые, после страшных военных потерь, остро стоял вопрос восстановления народонаселения и, соответственно, размножения, то сейчас государственный запрос касался производства альф с заданными характеристиками на основе новейших генетических исследований. Если бы удалось наладить регулярный цикл беременностей и родов у Солдата, то можно было бы рассчитывать на получение особых альф каждые два года. А если удалось бы стимулировать появление близнецов, то это ещё повысило бы результаты. Вознесенский потёр лоб. Он сидел за столом Анисимова, в его кабинете. Комната почти не изменилась, только заменили лампочки накаливания на более яркие, убрали всю пыль, слегка передвинули мебель, чтобы установить телевизор. Кровать заменили диваном, но на нём теперь тоже валялась и подушка, и одеяло. Пригнанные на базу солдаты из ближайшего гарнизона быстро привели всё в порядок, вывезли мусор, сломанную мебель и аппаратуру. Заказанные вещи доставили по железной дороге до небольшой станции в ста пятидесяти километрах от базы, а оттуда новую мебель, врачебные принадлежности и прочее везли армейскими грузовиками. Как Вознесенский и ожидал, база наполнилась жизнью, загудела и забормотала, став похожа на встревоженный улей. Кабинет Анисимова оставался последним спокойным уголком, в который он сбегал от суеты и бесконечных вопросов. И откуда он уже отослал свой первый дополнительный отчёт о ходе исследований. А потом особым транспортом среди колонны армейской техники, под конвоем переодетых в обычную солдатскую форму спецназовцев, на базу доставили Зимнего Солдата. *** Осматривая пока спокойного и безразличного Солдата, Вознесенский поражался, как он мог быть омегой. С омегами Вознесенский был знаком близко: ещё во время учёбы в мединституте он подрабатывал в консультации, в отделении для омег. Как правило, их можно было узнать сразу: несмотря на хорошее питание и здоровый образ жизни, омеги были мельче, субтильнее, женственнее на вид. Солдат же был здоровым, мускулистым, имел оволосение по мужскому типу, пусть и не очень выраженное, а также обладал вполне развитыми половыми органами. Вознесенский взял у него пробу квазисеменной жидкости и установил пугающе высокий уровень тестостерона и других, типично мужских маркеров. Если бы не матка, однозначно видимая на рентгеновских снимках при определённой контрастности, можно было бы подумать о подлоге. Но Солдат однозначно был омегой. Вознесенский внимательно изучил его медицинскую карту, но в ней не было ни единой записи о наступлении течки со времени последних родов, после которых погиб Анисимов. Несмотря на всю стимуляцию, смазка у Солдата не выделялась, а на попытки проникновения под защитную складку к шейке матки он отреагировал агрессивно, сломал усиленные держатели так, словно те были из спичек, и Вознесенский понял, что слухи об исходившей от Солдата опасности для жизни обслуживающего персонала далеко не слухи. Его спасла собственная быстрая реакция и шокеры улучшенной конструкции, которыми были вооружены дежурившие в процедурной охранники. После этого Солдат для начала отправился в “холодную”, чтобы остыл и подумал над своим поведением, а Вознесенский снова засел за документацию. Он нашёл описание и фотографии “машины”, которой Солдата готовили к совокуплению. Сама машина не сохранилась, возможно, не разобравшись, её попросту вывезли и уничтожили с прочим хламом. Однако мысль о “пробуждении” омеги в сочетании с гормональной терапией ему показалась многообещающей. Увлекательную подготовку прервало прибытие Капитана и второго альфы. Тот оказался совсем молодым парнем, только пару лет как завершившим половое созревание и ещё не доросшим до полноценного размера. Он уступал Капитану несколько сантиметров в росте и килограммов двадцать в мышечной массе, зато был куда проще в обращении. Вознесенский подкармливал его вкусностями, и альфа послушно позволял вертеть себя, обследовать, брать любые пробы. В отличие от Капитана, который, хоть его и обнулили перед доставкой, вёл себя как натуральный неадекват. Вознесенский подумал, что они с Солдатом два сапога пара и интересно было бы понаблюдать за их взаимодействием. Возможность чего ему вскоре и представилась. *** Всех троих содержали на нижнем уровне, на три этажа опущенном под землю. Вознесенский не учёл, что система воздухоснабжения во всех камерах была общей. Похоже, феромонов альфы в этом воздухе вполне хватило на то, чтобы стимулировать Солдата, потому что три дня спустя утром дежурный медтехник сообщил Вознесенскому, что Солдат беспокоен, температура повышена и, судя по всему, у него предвестники течки. Оба альфы тоже вели себя беспокойно, особенно Капитан. Проходя мимо его камеры, Вознесенский услышал злобное, совершенно звериное рычание. Он поёжился, представляя себе, на что Капитан в подобном состоянии способен. К сожалению, он был не единственным, кто проводил свои эксперименты на базе. Вместе с молодым альфой прибыл полковник КГБ в сопровождении собственных учёных, который обязательно хотел свести обоих альф для проверки боеспособности. Почему-то он был уверен, что Сергуня — так он звал альфу помоложе — “согнёт Капитана в бараний рог”, как он выразился. Поглядев на возбуждённых агрессивных альф, он решил устроить им показательный бой для сбора предварительных результатов. Вознесенский присутствовал с самого начала. Ему было интересно оценить будущего осеменителя. Пока у него сложилось впечатление, что он туп, неисполнителен и опасен. Для чего его вообще держали, кроме размножения, было неясно. Для боя отвели малый спортзал на минус первом этаже. Он имел зеркальную стену, изнутри укреплённую решёткой, а также достаточно места в комнате за этой стеной для наблюдателей. В комнатушку набилось много людей, некоторые из которых держали в руках секундомеры, планшеты для записей и оживлённо переговаривались, обсуждая преимущества каждого из альф. Царила атмосфера, словно на боксёрском поединке, а не во время научного эксперимента. Вознесенский поморщился. Он был далёк от спортивного азарта, никогда подобным не интересовался, и ему не нравилось такое отношение к подопытным. Альф загнали в зал с разных сторон. Капитан вошёл, недоверчиво осматриваясь, крутя головой и прислушиваясь. Он сразу заинтересовался зеркалом, от Вознесенского не укрылся очень неприятный пристальный взгляд, который был направлен явно не на собственное отражение. В этот момент он сменил своё мнение о туповатости Капитана. Казалось, он рассмотрел всех, находившихся по ту сторону стекла, и принялся просчитывать варианты, как бы до них добраться. Ему помешал “Сергуня”, которого впустили через другую дверь. Вознесенский ещё раз удивился разнице между обоими: Капитан выглядел недовольным, опасным и агрессивным, даже если он ничего не делал, а просто стоял. Сергуня, казалось, светился благожелательностью. Правда, её поубавилось, когда он заметил второго альфу, а главное — это Вознесенский увидел чётко — когда он потянул носом воздух. Сам Вознесенский не был ни альфой, ни омегой, а потому знал о запахах исключительно теоретически, из научных трудов, бабьих сказок и не всегда чётких, зато искренних рассказов омег, с которыми ему приходилось работать. Капитан немедленно переключил внимание с зеркала на непосредственного спарринг-партнёра, тоже понюхал воздух, расширяя ноздри. Он двинулся к сопернику мягкими неторопливыми шагами, набычившись и скруглив плечи, словно ежесекундно ожидал нападения. В какой-то момент он потянулся правой рукой к левому плечу, но не донёс, а уронил руку. — Щит ищет, — прокомментировал кто-то из наблюдателей за спиной Вознесенского. И тот вспомнил фотографии Капитана в полном обмундировании. У него был круглый щит, который обычно висел за спиной. Если честно, он думал, что тот выполняет защитно-декоративную функцию, не больше. Похоже, он ошибался. Альфы кружили по залу, не сближаясь. Казалось, они невербально общались, и неясно было, чем же это закончится. Полковник наклонился к укреплённому на столе микрофону для связи с залом. — Даю вводную, — командно рявкнул он. Вознесенский следил за альфами и отметил, насколько разная у них была реакция. Молодой, Сергуня, напрягся и явно приготовился и слушать, и следом исполнять приказы. Капитан тоже насторожился, но, похоже, он скорее хотел бы добраться до говорившего. Может, Вознесенский просто выдумывал, но ему казалось, что Капитан не торопится ничего исполнять. — Ближний бой на поражение противника. Приступайте! — продолжил полковник. — Выполнять! Последнее слово он рявкнул так, что даже Вознесенскому захотелось побежать и что-нибудь выполнить. Сергуня словно перетёк в боевую стойку, а потом двинулся вперёд, намереваясь добраться до Капитана. Это был странный спарринг. Оба альфы двигались экономно, технично, наносили множество ударов, ставили блоки, но ни тот, ни другой не наносили противнику значительного урона. Вознесенский услышал, как минут десять спустя после начала поединка полковник отчётливо скрипнул зубами и вполголоса сказал одному из своих планшетников: — Они так долго плясать будут? Раздался шорох — вероятно, техник или кто он там был пожал плечами: — Стимула нет, а технически они примерно на одном уровне. Тренеры одни и те же. Вознесенский зацепился за слово “стимул”. Он обернулся и посмотрел на полковника: — Может, внесём стимулирующий фактор? — предложил он. — Ток, что ли, по полу пропустим? — спросил полковник, и Вознесенский уже улыбнулся шутке, но секунду спустя понял, что это вовсе не шутка. — Зачем же сразу ток, — ответил он. — Есть и другие способы. Давайте приведём омегу. — Чтобы они её порвали, как Тузик грелку? — усмехнулся полковник. — Как вы себе это представляете? Вознесенский вспомнил описание старых протоколов из записей Анисимова. Там упоминалось, что запахи действовали и на альфу, и на омегу стимулирующим образом. — Нет. Омегу сюда, к нам. И усилим воздухообмен. Мне сообщили, что Солдат практически потёк. Вот и стимул. Полковник скривил губы, но кивнул головой. Вознесеский направился к двери, чтобы отдать приказ привести Солдата. *** В низу живота слегка тянуло, а обычно прохладный воздух коридора ощущался странно жарким. Солдат чувствовал, как неприятно покрылась плёнкой испарины поясница, и ему ужасно хотелось стереть пот рубашкой, но он лишь продолжал идти за сопровождающим. Ещё двое охранников шли позади, и их тяжёлые шаги гулко отдавались от бетонных стен коридора. Его выдернули из камеры, где он дремал, свернувшись на матрасе клубком. Внутри звенело странное напряжение, он чувствовал беспокойство, всю ночь плохо спал, а с утра был разбит. Прислушиваясь к своему телу, он ловил странные, смутно знакомые, но забытые ощущения, и не совсем понимал, что с ними делать. Приходил врач, осматривал его, но не обеспокоился, поэтому и Солдат не стал переживать. Сейчас он шагал по коридору под конвоем, руки ему сковали за спиной, но это Солдату не мешало. Он отмечал, насколько чувствительнее стал к запахам. В камере запахи были знакомые, но сейчас его окружал целый калейдоскоп ароматов, из которых он без труда, что удивительно, складывал картинки. Охранники боялись его до рези в животе. От них валил удушливый аромат подавленного ужаса. Пока Солдат не собирался причинять им вреда, но даже в наручниках он ощущал, что мог бы. Он мог бы сделать им больно, по-настоящему. Одновременно в коридоре чувствовались запахи других людей — обычных, их ароматы оставались тусклыми и неинтересными, кое-где крови, уже старой, давно высохшей, кое-где мочи — возможно, где-то были скрытые доступы к канализации или просто открытые стоки. Охранники подняли его наверх, на два уровня, и вот там Солдат ощутил нечто, что заставило его встрепенуться и несколько раз втянуть воздух в себя. Отголоски резкого запаха, осевшего в затхлом воздухе коридора, заставили засевшее в низу живота тепло потечь вниз, между ягодиц, заставляя его плоть покалывать и сокращаться. Его тело отреагировало быстрее, чем его разум осознал то, что он почувствовал: недалеко находились альфы. Распалённые, агрессивные. Возбуждённые. Но пока ещё не в полноценном гоне (откуда пришло это слово? И понимание того, в каком состоянии альфы?), а просто готовые к драке. Передние охранники остановились, постучали в одну из дверей, ефрейтор козырнул и что-то сказал. Солдат не слушал его. Из-за двери потёк смешанный аромат множества людей. Солдат отметил, что ни альф, ни омег среди них не было. Откуда же запах в коридоре? Потом ефрейтор отступил, и тот охранник, что шёл сзади, слегка подтолкнул Солдата внутрь. Он вошёл. Он увидел не слишком большую комнату, в которую набились и военные в форме, с звёздами на погонах, и техники в халатах и с планшетами в руках. У двери ждал уже знакомый Солдату врач, который осматривал его утром. Именно он подвёл Солдата к мутноватому стеклу, сквозь которое был виден небольшой спортзал. Он был совершенно пуст — никаких тренажёров или инвентаря, только в центре кружили друг вокруг друга два альфы. Солдат оглянулся на врача, чувствуя, что должен подчиняться ему, но тот только кивком указал ему на стекло. Солдат принялся рассматривать альф. Один был старше, массивнее, выше. Он выглядел опасным даже издалека. Светлые волосы, светлые глаза — Солдат почему-то сразу уверился, что голубые. Рукава серой футболки натягивались на бицепсах и грудных мускулах. Другой альфа был значительно моложе его, несколько ниже, но тоже достаточно крупным и широкоплечим. Черты лица мягче, а волосы — русые, не столь светлые, как у старшего. Он выглядел… милым, подумалось Солдату, несмотря на то, что в данный момент он рванулся вперёд, нанося череду ударов, работая кулаками, ногами, явно стараясь пробить оборону соперника. Однако тот парировал их без особенного труда, хотя и не переходил в наступление. — Включите же вентиляцию, — сказали за спиной. Солдат продолжал смотреть, безотчётно сжимая кулаки скованных рук. Прошла минута, и вдруг альфы прервались. Они отпрыгнули в разные стороны зала, завертели головами, словно прислушиваясь… Нет, принюхиваясь. И тут Солдат понял, что ощущает их запах. Два аромата, которые обволокли его, как две жидкости с разной плотностью, которые не могут смешаться. И один из запахов был словно давно и хорошо знаком. Он пришёл будто из давнего, забытого сна. Именно им Солдату хотелось бы упиться, он ударил его, словно тяжёлый кулак, одновременно в грудь, где отчаянно забилось сердце, и в живот, в котором стремительно теплело, и в голову, в которой стало пусто, но где-то звенело странное ощущение, будто такое уже бывало… Запах молодого самца так не действовал, Солдат хорошо отличал его, он был похож на аромат старшего альфы, но отличался собственными нотками. Он был мягче и свежее. Солдат был уверен, что никогда раньше его не чувствовал — в отличее от аромата старшего альфы, который ему явно был знаком, хоть и непонятно, каким образом, но в то же время он не казался ему чужим. Он будил внутри странное чувство потери, словно Солдат позабыл что-то важное. И два противоположных чувства — печали и возбуждения — раздирали его и так уже находившийся в смятении разум. Одновременно он отметил что альфы продолжили спарринг, который теперь, однако, вовсе не выглядел тренировочным боем. Старший альфа рвался в бой с неумолимой яростью вырвавшегося из клетки зверя. Он вышел из обороны и атаковал сам. Молодой неплохо пока справлялся, защищаясь и даже нападая порой. Из динамиков над смотровым стеклом доносились звуки ударов, выдохи, кряхтенье, шлепки босых ног по твёрдому полу — только сейчас Солдат обратил внимание на то, что альфы были не только одеты в минимальную спортивную форму, но и не имели даже обуви, не говоря о каком-то, даже тренировочном, оружии. Старший вдруг зарычал, пригнулся и двинулся вперёд, быстрый, как молния. От этого звука и вида метнувшегося тела у Солдата завибрировало где-то в груди, а дыхание сбилось. Он сжал бёдра, пытаясь унять засевшее между ними сладкое напряжение. Молодой отлично держался в бою, умело используя разницу в размерах: ловко уклонялся и ставил блоки, изматывая соперника, который упорно бросался в атаку и, кажется, даже не собирался уставать. Солдат почти позабыл об охватившем его в начале чувстве печали и с интересом профессионала наблюдал за схваткой, прикидывая, как действовал бы сам в подобной ситуации, когда вдруг ощутил приступ странной, непонятной тревоги. В голове мелькнули смутные образы, объяснения которым не было. Сильная рука с крупными костяшками и грязной каймой под обломанными ногтями, лежащая на животе — круглом, натягивающем свободную фуфайку из серой шерсти. — Как думаешь, кто это? — Не знаю. В парах, где и альфа, и омега первичные мужчины, практически всегда рождаются мальчики. Это важно? — Нет. Совсем нет. Солдат инстинктивно напряг живот, ощущавшийся подтянутым, плоским и твёрдым. Никакой округлой мягкости. Так почему?.. ...нежные, ласковые, почти невесомые касания пальцев к натянутой коже круглого живота, ощущение лёгкого дыхания на виске. Он склоняет голову, наслаждаясь мягким теплом пальцев второй руки в волосах. Большая ладонь альфы лежит чуть ниже пупка. Солдат осторожно берёт его за запястье и тянет ладонь чуть в сторону. — Тут. Ощутив пинок в центр ладони, альфа урчит, уткнувшись носом ему в затылок. Такого не могло быть. Такого не было. Но почему же оба альфы кажутся такими знакомыми? Солдат вспомнил боль, сильную, острую, холод, бренчание металла о металл, давление, а потом резкое облегчение. И крик, детский, но похожий на мяуканье котёнка. Что же это было? К нему пришло имя — Стив. Откуда это имя? Откуда странные слова, не русские, незнакомые? Солдат уткнулся головой в стекло, замечая, что крупный альфа, похоже, решил добить противника. Он перешёл в жёсткую атаку, и у молодого не осталось ни единого шанса. И Солдат чувствовал проклятое возбуждение, которое вдруг приобрело привкус затхлости, словно он хлебнул несвежего молока, от которого свело во рту. Одновременно он хотел оказаться там, за стеклом, и защитить молодого. Он рванул руки, проворачивая левую, и наручники лопнули на запястьях. Солдат ударил по стеклу кулаками, но оно выдержало. За его спиной спорили, прерывать ли спарринг, и один голос твердил, что “Сергуня справится, не мешайте”. Солдат опять ударил кулаками в стекло. — Стив, нет! — заорал Солдат, и на секунду все вокруг затихли. Неизвестно, услышали ли альфы Солдата, помешал ли этот крик Сергуне, отвлёк ли он его, но старший альфа — Стив, как знал теперь Солдат откуда-то изнутри — перехватил его, уронил на пол, прижал, а потом на глазах всех зубами вцепился в открывшееся горло. Даже привыкшие ко многому военные ахнули. Альфа вздернул голову и отплюнул кровавый шматок в сторону. Из разодранного горла Сергуни вверх ударила струя крови, которая быстро ослабла. — Капитан его убил! — ахнул кто-то. — Охрана! — закричали сразу несколько голосов. Солдат смотрел через стекло, как Капитан — почему Капитан, если Стив? — отпихнул от себя слабо подёргивающееся тело и медленно, но неотвратимо направился к стеклу. Солдату показалось, что он смотрит прямо на него, и он закричал и принялся бить левой рукой по толстому и прочному стеклу, пытаясь пробиться в зал, чтобы… отомстить? Обнять? Сдаться на милость победителя? Кажется, он терял рассудок, видя перед собой окровавленного Стива, лицо которого обратилось в жуткую, скалящую зубы маску. И в этот момент в зал вбежали охранники с шокерами и одновременно Солдата ударили по затылку и прижали электроды к его шее. *** — Сами разберутся! С этими словами охранники зашвырнули Солдата в камеру, и за его спиной с металлическим лязгом захлопнулась дверь. Он с трудом помотал головой, приподнимаясь на локте. После электрошока мышцы болели и противно дрожали, он ударился локтем и коленом, а перед глазами мельтешили тёмные мушки. В этот момент к нему кто-то приблизился. Солдат повернул голову, преодолевая головокружение. В камере был старший альфа, только что убивший в зале второго альфу, помоложе. Всё ещё с окровавленным лицом и руками, он надвигался на Солдата неотвратимо, принюхиваясь и скалясь. Солдат почувствовал тот самый запах, теперь более густой, явственный, запах возбуждения. Альфа был в гоне, и его член натягивал тонкую ткань штанов. Солдат остался один на один с человеком, в расширенных тёмных зрачках которого плескалась бездна безумия, вызванная возбуждением, адреналином, нерастраченной яростью. Вообще подобная смесь должна была вызывать в Солдате ответный отклик, и тело действительно отреагировало: отверстие непроизвольно сжалось, между ягодицами стало влажно. Но вместо желания отдаться Солдат почувствовал, что ненависть, дикая, безумная, лишающая разума, накрыла его с головой тёмной волной. У этой ненависти не было объяснения, даже, собственно, причины — Солдат не был знаком с молодым альфой, он видел его впервые и никогда о нём не слыхал, поэтому не понимал, чем вызвана такая резкая реакция на его смерть. Без слов, без предупреждений, он бросился в атаку. Он двигался с таким напором, что альфа на мгновение попятился. Это не были быстрые, летящие движения, которым его обучали на тренировках. Удары выходили некоординированными, размашистыми, неэффективными. Не сдерживаясь, не пытаясь правильно дышать и сохранять силы, он выплёскивал непонятную боль. Правую руку окутало напряжением, и, похоже, альфа понял, что Солдат почти выдохся, потому что внезапно перехватил летящий кулак, заламывая руку ему за спину, и завалил его на пол. Солдат попытался вывернуться, но альфа был намного сильнее. Безжалостнее. Решительнее. Он дёрнул за одежду Солдата, и рубашка разошлась по швам, словно была сшита гнилыми нитками. Та же участь постигла и штаны. Они повисли жалкими обрывками на одной ноге. Альфа настойчиво пробивал себе дорогу к его телу, освобождая доступ к нему. Бетон, должно быть, царапал голую кожу, но Солдат не чувствовал боли. Только давление. Он ощущал тяжесть на своей спине, чувствовал запах крови и мускуса. — Так, значит? — зашипел Солдат, отчаянно пытаясь вырваться из захвата. — Убил моего ребёнка и сразу нового заделаешь? Его потом тоже убьёшь и даже не вспомнишь? Откуда пришло это? О каком ребёнке шла речь? Почему альфа… Почему Стив был здесь и вёл себя так? Смутные картинки вспыхивали перед глазами Солдата, в которых тот же альфа вёл себя намного мягче, в которых он брал его, но делал это без злости и не причинял боли, а они двигались друг другу навстречу, достигали совместного удовольствия. — Ты меня слышишь? Альфа не ответил, скорее всего, даже не услышал, полностью поглощённый гоном. Только оттолкнулся, закусив кожу шеи у самого её основания. Ему было всё равно, что Солдат сопротивлялся, что он пытался столкнуть его с себя, сбросить, избавиться. Похоже, что в этот раз удовольствие омеги потеряло для него значение. Боль за секунду вернулась туда, где только что были злость и ярость. Боль, такая сильная, будто ему разворотило грудь разрывным снарядом. Солдат не мог нормально дышать и терял силы. Свободной рукой альфа упирался в бетонный пол в десятке сантиметров от его головы. Ободранные костяшки пальцев ещё слегка кровоточили, и Солдат, почувствовав ощутимый спазм в горле, зажмурил глаза. Но запах крови никуда не делся, наоборот, стал только отчётливее. И хуже всего было то, что он различал, что пахнет кровью двух человек. Самого Стива и другого. Сергуни. Почему ему дали такое непонятное дурацкое имя? Он бы назвал его иначе... И откуда взялся этот зверь? Почему Стив — теперь он отчётливо вспомнил его, вспомнил его моложе и меньше, а потом уже большим, но всегда неизменно заботливым, нежным, любящим — стал безумным убийцем, полностью лишившимся памяти? Такое уже было, услужливо подсказал голос в голове. Но тогда он всё равно не причинял Баки боли. Солдат увидел Баки со стороны — темноволосого омегу в грязной одежде и с выпирающим животом, и ещё в форме, стройного и аккуратно причёсанного, и в палатке, обнажённого, покрытого потом, яростно тянущегося к… Стиву. Не к этому Стиву. Другому. Похоже, к этому моменту альфа, которого Солдат отказывался считать Стивом, наконец сумел устроиться в удобной позиции, избавиться от одежды и добраться до интересовавшего его места. Солдат… Баки закричал, когда в него ткнулся горячий и твёрдый член. Даже в течке тело отказывалось принять его сразу после долгого перерыва, однако альфа плевал на такие мелочи. Он пробил себе вход жёсткими рывками, не обращая внимания на то, что омега под ним сопротивляется и пытается зажаться. Властно прихватив его за загривок, он принялся размашисто вколачиваться, протаскивая его всякий раз по бетонному полу и сдирая кожу совсем до мяса. В какой-то момент Баки просто обмяк, безропотно позволяя пользоваться собой. Хотелось скулить, жалобно и тонко. Однако из горла не вырывалось ни единого звука, словно он онемел, только из глаз потекли слёзы. А он-то думал, что разучился плакать. Тишину нарушали влажные звуки вхождения плоти в плоть и хриплое, рычащее дыхание альфы. Баки не мог заставить себя назвать его Стивом. Потому что “это” не было Стивом. Что бы они с ним ни сделали, они вытравили из него Стива. Возможно, окончательно. Бетон был таким холодным. И твёрдым. Тело на его спине тяжёлым. Член в его заднице безжалостным. А узел… Узел был огромным и твёрдым. Он вошёл в него неотвратимо, связывая их воедино и не позволяя больше сдвинуться ни на дюйм. Внутрь текло, раздражая повреждённую плоть. Он кончил, едва заметив это: оргазм был слабый, даже и не оргазм, а просто физическая реакция на раздражение в сочетание с гормонами. Альфа навалился на него, прижимая к полу. Баки едва мог дышать, но не только из-за того, что его грудная клетка почти расплющилась. В голове вспыхивало всё больше воспоминаний, его мозг работал на предельных оборотах, и от этого ему становилось хуже с каждой секундой. Потому что ничего хорошего эти воспоминания не несли. Он вспомнил кресло с подставками для ног, обследования и грубые пальцы врачей. То, как выл и, ломая ногти живой руки, царапал пальцами бетонный пол, когда схватки становились совсем невыносимы. Помнил, как ревел от почти животного страха. Помнил мучительную боль родов. Помнил, как прикладывал к наполненной молоком груди крошечного ребёнка. Помнил, как кричал и стучал кулаками о стены, разбивая в кровь руки, когда его плачущего сына унесли прочь. Сначала одного, потом второго. Их он даже не видел. А потом третьего, которого ему будто в насмешку оставили на некоторое время. А потом всё равно отобрали. И неважно, что он боролся, что убил человека в белом халате и других, в униформе. Джозефа всё равно не стало. И долгие годы холода и пустоты, когда его будили, готовили, отправляли на задания, осматривали и опять засовывали в холод. Он был бы рад сейчас стать таким же беспамятным, как был долгие годы. Но они разбудили его, подсунули под альфу, сделали, так, чтобы тот опять накачал его своим семенем. Если бы Баки мог, он бы не позволил своему телу забеременеть. Но оно его не слушалось. Никогда. Оно предавало его раньше, и он знал, что оно предаст его и сейчас. Эта уверенность была крепка в нём, как и бетонные стены, и металлические двери вокруг. Он вспомнил всё. И понял, что его сердце разорвалось в тот момент, когда Стив перервал горло их сыну. Их первенцу. Которому он даже не смог дать имени. Убийственная ярость ушла, оставив вместо себя пустоту. Он не просто понял, он принял, что выхода нет. Он никогда не вернётся домой. Не увидит родных. Не познакомит родителей с внуками. Даже свитер тот чёртов не довяжет. Да и где тот свитер. Давно моль сожрала. Он никого не смог спасти. Ни себя. Ни Стива. Ни их детей. Просто греческая трагедия. Неотвратимый злой рок. Сопротивление было бессмысленно. Его всё равно заставят сделать то, что нужно им. Если он будет сопротивляться, они лишат его возможности двигаться. Прикуют, если надо, и будут пихать в горло трубку — такое уже было, после родов, когда он отказывался есть даже после обнулений. Они всегда находили способ, как растянуть его существование и не позволить подохнуть. Он мог только надеяться, что однажды умрёт сам по себе, и с этим они ничего не смогут поделать. Он лишился сразу двоих дорогих существ. Пусть он не помнил их, но они словно жили в нём. Они и ещё двое. А теперь осталась только тоскливая пустота. Только в сказках всегда побеждает добро. Только в сказках герои живут долго и счастливо, умирая в один день. Только в сказках конец всегда счастливый, и иначе никак. А Баки не герой. Он всего лишь человек, который смертельно устал и желал лишь покоя. Но именно этого ему и не удавалось достичь. Начался новый виток бесконечной спирали. Альфа за его спиной встрепенулся, приподнялся и двинул бёдрами. Узел выскочил наружу, но член остался внутри, всё ещё твёрдый. Альфа покрепче ухватил его за бока, подвинул поудобнее и принялся ебать по второму кругу.