Разведение суперсолдат

1957 Страшно себе представить, но занимаясь своими экспериментами с омегами и добиваясь от Солдата беременности и родов, Анисимов и даже Прокофьев, обычно державший руку на общественном и, главное, политическом, пульсе пропустили важные последствия смерти Сталина. Они и саму смерть Сталина пропустили. В марте в Заполярье всё было завалено снегом, газеты им доставляли пачками с месячным опозданием, и когда они узнали, что Отец всех народов покинул свой кабинет навсегда, его тело уже лежало в мавзолее. О чём они узнали из последних газет в доставленной пачке. В этот день в столовой наливали всем, и солдаты и многие офицеры перепились и плакали, говоря, что теперь кто захочет нападёт на них, а без руководства великого Сталина им не справиться. Правда, те, кто служил на фронте и прошёл войну не по окраинам, сильно не переживали. Они точно знали, что не Сталин войну выиграл. А по сути ничего поначалу не изменилось. Прокофьев всё так же регулярно отсылал доклады, только теперь не на имя Иосифа Виссарионовича, а Лаврентию Павловичу, а потом Георгию Максимилиановичу. Им не урезали бюджет и вообще к лету было ощущение, что ничего не изменилось. Где-то в Москве арестовали Берию и его подельников, к власти пришел Маленков, поднимал голову Хрущёв. Забрали Капитана, передислоцировав его поближе к центру, но пока насчёт него Анисимов не переживал. Солдат прошёл очередной виток восстановления и отправился в заморозку, а его сына увезли в Москву в НИИ Репродукции и Генетики, подчинявшегося напрямую министру здравоохранения. Что происходило с детьми Солдата, Анисимова интересовало мало. Ему доставили партию омег, и он экспериментировал с гормонами и стимуляторами, намного осторожнее, чем в начале, не желая попросту выбраковать доступный материал и опять лишиться его. И дело у него постепенно пошло. Он уже понял, что гормональная терапия должна подбираться в соответствии с первичным полом, поэтому ни анафилактических шоков, ни массивного отказа органов у него больше не случалось. Он изменил условия содержания омег, подобрал охрану из бет, следил за их питанием и регулярными прогулками. И к началу пятьдесят шестого года был готов предоставить первые очень многообещающие результаты своей работы. А потом грянул двадцатый съезд КПСС. Прокофьев как раз находился в Москве. Или Ленинграде. Или ещё где-то на Большой земле, как они промеж себя называли центральную Россию. Радисвязь была отвратительная — февраль обычно бывал капризным и вьюжным. Омеги хандрили без свежего воздуха, их выгуливали в ангаре, свободном от снега, но там было просто холодно и полутемно, ни тебе блёклого неба, ни возможности побродить по выглаженным ветром сугробам. Убежать омеги не пытались: один спрятался, не подозревая, что у них и в одежде, и даже под кожу вшиты маячки. Ему дали промёрзнуть как следует, чтобы неповадно было. Когда втащили обратно, ноги у него отмёрзли, и пальцы на руках тоже. И кончик носа. Пальцы и ступни пришлось ампутировать, кончик отвалился сам. Молодой симпатичный омега стал похож на смерть и теперь постоянно нуждался в уходе, однако одновременно он служил всем остальным живым предупреждением. Анисимов назначил его номером первым, на нём он опробовал новые комбинации, прежде чем откорректировать их. Всё равно омега теперь был расходным материалом. Накануне неудавшегося побега тот омега демонстрировал все признаки предвестников приближающейся течки. Возможно, именно предстоящая случка его и напугала. Однако после того, как его нашли, течка так и не началась. Этот откат в естественном процессе очень заинтересовал Анисимова. Он пока не мог точно сказать, что именно послужило причиной задержки, но чувствовал, что причины тому были каким-то образом спровоцированы побегом, пребыванием на морозе или последующими ампутациями. Все эти факторы, применимые и к Солдату, следовало изучить подробнее. Но некоторые события помешали Анисимову заняться исследованием этого феномена немедленно. В последний день зимы Анисимова вызвали в переговорный центр, и сквозь помехи и шорохи прерывающимся голосом Прокофьев кое-как сообщил о разоблачении культа личности Сталина. И началось. Сам Анисимов сидел далеко от политики, а вот Прокофьев, много лет плодотворно с властью сотрудничавший и бывший в Кремле своим человеком, попал в жернова десталинизации. И перемололи его хорошенько, лишив многих орденов, наград и премий, отобрали квартиру в центре столицы, даже звания профессора лишили. Улетал он одним из самых известных гинекологов страны, а вернулся ветеринаром, и то только милостью сменившихся властей. Он прилетел летом, когда вокруг базы зеленел мох и расправили жалкие листочки карельские берёзы. И Анисимову стало страшно: от знакомого ему Кирилла Алексеевича, лощёного, упитанного, уверенного в себе и собственных суждениях, осталась лишь тень. Волосы его, до этого бывшие "соль с перцем", побелели и поредели. Он похудел, осунулся, костюмы висели на нём, как на вешалке. Анисимов как посмотрел на него и подумал: "Не жилец". И оказался прав. Он недолюбливал Прокофьева, они были слишком разными, но тот оставался его наставником. И защитой, и человеком, готовым поддержать его работу. Да, Прокофьев приписывал львиную долю заслуг себе, но зато благодаря ему Анисимов получил доступ к Солдату, полноценную лабораторию, полтора десятка омег, официально умерших или пропавших без вести, с которыми он мог делать всё, что угодно. И смотреть на то, как падает такой, казалось, надёжный колосс, было страшно. Вечером после прибытия Прокофьева они с Анисимовым крепко выпили, на этот раз не марочного коньяку, а обошлись водкой, и Прокофьев рассказал про метлу под фамилией Хрущёв, который и сам был таким же лизоблюдом, но сейчас взялся искоренять и чистить, и под раздачу попали многие. Он чего-то не договаривал, а Анисимов не спрашивал. В этот раз Прокофьев улетел быстро, Анисимов не сразу понял, для чего тот прилетал вообще. Две недели спустя им сообщили, что товарищ Прокофьев скончался от сердечного приступа. Только тут до Анисимова дошло, что Кирилл Алексеевич просто хотел попрощаться. Слишком многое их связывало. Анисимов выпил, пожалел, что Михаила, капитанского техника, перевели вместе с Капитаном, и лёг спать. А ещё месяц спустя к ним на базу прибыла правительственная комиссия. Это был не просто цирк с конями, а натуральный фестиваль. Базу привели в такой порядок, что аж страшно было до чего-то дотронуться, чтобы не испачкать. Покрасили всё, что можно было покрасить, включая уже слегка ободранную криокамеру Солдата. Солдата, конечно, разбудили, в излишнем рвении обнулили аж дважды, прогнали по полосе препятствий, отрабатывая с ним показательные выступления. Учитывая, что после второго обнуления тот едва мог вспомнить, как ложку в рот совать, его кураторы сорвали себе горло, вдалбливая "тупой скотине", куда бежать и что делать. К счастью, навыки Солдата восстанавливались быстро, а то, что он ничего не помнил о себе... Дело житейское. Чего ему помнить. Анисимов успел его осмотреть и остался доволен. Матка полностью скрылась в защитном кишечном мешке, мышечная масса восстанавливалась с поразительной быстротой. Солдат ел за троих, был послушен и незаинтересован, с чего это ему лезут в задницу. Сказали, надо — значит, надо. "Всегда бы так", — ворчал себе под нос Анисимов, понимая, что так во время очередной беременности (а будет ли она ещё, беременность) не получится. Только повышенная регенеративная способность Солдата позволяла ему так быстро приспосабливаться к беременности и родам и восстанавливаться после них. Прочие омеги беременности переносили намного тяжелее — причины этого Анисимов ещё выяснял, а восстанавливались подолгу, месяцами, страдая от многочисленных последствий физических и гормональных нарушений. Если же лишить Солдата регенерации, остановить восстановление мозга, то и рожать он не сможет или же так и останется бесплодным. Но Анисимов никак не ожидал тех перемен, которые комиссия принесла ему. Его работу оценили, причём намного выше, чем оценивал её он сам. Мало того, ему предложили возглавить некий закрытый институт, переехать на Урал, где в горах были надёжные базы, и даже пообещали время от времени доставлять Солдата для необходимых исследований. По сути, Анисимов получил признание за всё, что сделал. Начальник комиссии ничего не смыслил в медицине, произносил слово "гормоны" с ударением на первом слоге и брезгливо относился к омегам. Их было четырнадцать, двое беременных и под особым наблюдением, прочие в разных стадиях готовности к течке. Анисимов и опомниться не успел, но двумя неделями позже уже обживал большой светлый кабинет с окном(!), занимался новыми лабораториями и рассматривал дела отобранных по надёжности сотрудников. Ему даже подтвердили обещание выделить "окна" в эксплуатации Солдата, чтобы проводить дальнейшие эксперименты. Когда над Землёй запищали сигналы Спутника, у Анисимова уже была надёжная схема провокации эструса у омег с первичным мужским полом на основе гормонального стимулирования, хотя для практического применения вне лабораторных условий она была ещё слишком сложна. Они так и назвали эту программу — "Спутник". Ни у кого это обозначение улыбки не вызвало. 1960 Препарат был почти готов. Оставалось только последнее испытание, и, если оно пройдёт успешно, можно будет забыть о годах ожидания и раздражающем создании комфортных для возникновения течки условий. Подопытные уже были подобраны, и Анисимову не терпелось приступить. Именно потому он просто кипел от злости, когда был вынужден прервать работу из-за наступивших у Солдата схваток. — Хватит ныть, весь мозг своими воплями вытрахал. И давай поживее, из-за тебя никак обедать не уйдём, — прикрикнул он на опять начавшего подвывать Солдата. Течка и вязка в этот раз прошли довольно гладко, во время беременности Солдат тоже не доставлял особых проблем, но все намёки на адекватность омеги исчезли, стоило привести его в родзал. Лицо Солдата кривилось от напряжения, кожа потемнела от прилива крови, на шее чётко выделились сухожилия, а на виске вздулась пульсирующая вена. Его промежность выпячивалась под давлением головки плода, задний проход, красный и воспаленный, раскрылся, растянутый до максимума, выпустив то, что находилось внутри. Анисимов уже видел небольшой участок головы, покрытый мокрыми тёмными волосками. Когда Солдат перестал тужиться, переводя дыхание перед следующей схваткой, и головка чуть подалась назад, не так сильно натягивая кожу, Анисимов скользнул пальцами обеих рук под край ануса и начал медленно разводить их, помогая коже растянуться. — Молчи и тужься, — приказал он, перекрикивая болезненный вопль Солдата. — Я, что ли, виноват, что у тебя тут за столько лет всё паутиной покрылось? Ну и кровищи, блядь, всё тут замарал. Быстро подложив новую салфетку, Анисимов положил левую руку на вершину вновь прорезавшейся головки плода, предотвращая её преждевременное разгибание и помогая пройти в отверстие наименьшим диаметром, а правую завёл вниз, слегка стягивая побелевший край ануса. Когда потуга закончилась, большим и указательным пальцами правой руки он начал растягивать ткани, стараясь сделать плоть более податливой и уменьшить напряжение. Наконец, головка начала неотвратимо протискиваться наружу. — А ты как думал, ноги раздвинешь, постонешь под альфой пару часов и всё? — не отрываясь от работы, кинул Анисимов рыдающему в голос Солдату. — Нет уж, за удовольствие надо платить. Прекрати реветь, тошнит уже. Заживёт твоя дырка, не переживай. Смотреть на Солдата, всего в слезах и соплях, с покрасневшими глазами и побагровевшим лицом было противно. Прочих омег они как правило кесарили, чтобы избежать проблем с родами, всё равно те после первой беременности не использовались в программе размножения, только для отработки схем. Анисимов был убеждён, что вторичное потомство слабее и менее жизнеспособно, так чтo нечего было на него и ресурсы тратить. Анисимов кликнул ассистента, который дежурил перед входом в операционную. Велев ему следить за ребёнком, Анисимов встал сбоку от Солдата, дождался схватки и надавил ему предплечьем под самой диафрагмой, помогая выгнать плод. Солдат закричал, ребёнок вдруг преодолел сопротивление и практически вывалился удивлённому ассистенту на руки. Солдат рванулся следом, и только тяжёлые магнитные оковы не позволили ему полноценно сесть на родильной кровати. Ассистент в это время перехватил малыша, наскоро обтёр ему лицо, освобождая нос и рот от слизи, и поднял, держа за ножки. Шлепок по попе — и хриплое дыхание Солдата заглушил первый, похожий на мяуканье крик. Ассистент уже перерезал пуповину, перехватил младенца и унёс на заранее подготовленный столик, чтобы провести необходимые замеры и оценить его состояние. Анисимов в это время подошёл к Солдату, чтобы проверить состояние его ануса. И сразу понял, что дело плоховато. Солдат порвался, вокруг тёмного развёрстого отверстия были видны обильно кровоточившие трещины, некоторые весьма длинные. Анисимов покачал головой. — Понятно, что он его никак вытолкать не мог, — сообщил вдруг ассистент. — Почти четыре триста. Анисимов поморщился. Он очень рассчитывал на двойню. Живот у Солдата в этот раз был куда больше, чем в предыдущие. Конечно, крупный и здоровый плод лучше, чем мелкий заморыш, но… кто бы мог подумать, что чёртов омега как обычно разрушит все планы. Инструменты для зашивания были подготовлены заранее. Конечно, хотелось немедленно начать штопать Солдата, однако у него ещё не вышла плацента, и приходилось ждать. Анисимов отошёл посмотреть на ребёнка. За его спиной Солдат ёрзал, бренча наручниками. Мальчик был и впрямь крупным, большеголовым, он сучил ножками и разевал беззубый рот. Наконец он захныкал. — Его бы приложить сейчас, — негромко сказал ассистент. — И плацента быстрее выйдет, и для ребёнка хорошо. Анисимов пожал плечами. Ему предстояло шить Солдата и наверняка долго, так что тот всё равно должен был оставаться на кровати. Не было больше Кирилла Алексеевича, чтобы увезти ребёнка в Москву, сам Анисимов не стал пока ничего сообщать. Так что в словах ассистента был смысл. — Давай попробуем, — кивнул он головой. Проявляя то ли безрассудную смелость, то ли граничащее с безумием безразличие к опасности, ассистент взял завернутого в пелёнку ребёнка, подошёл к Солдату и положил новорождённого ему на грудь, предварительно распеленав малыша. Руки Солдата дёрнулись — Анисимов подумал, что тот хочет вцепиться ассистенту — только сейчас Анисимов подумал, как же того зовут? — в горло, но, скорее всего, тот просто хотел придержать ребёнка, но оковы не позволили. Мальчик же довольно быстро сориентировался, некоординированно задёргал конечностями, но вскоре сдвинулся и практически на ощупь, как слепой котёнок, отыскал сосок и принялся хватать его ртом. — Хорошие рефлексы, — с удовлетворением произнёс ассистент. — Может, освободить ему правую руку? Как бы не упал ребёнок. Анисимов покачал головой. Ассистент был молод и глуп и не представлял себе, на что способен Солдат одной только правой рукой. Анисимову была дорога собственная жизнь. С другой стороны… Солдат не мог не понимать, что нуждается в медицинской помощи, кроме того, он так смотрел на возящегося на собственном животе младенца, что наверняка не был заинтересован в том, чтобы лишиться его. Анисимов подошёл поближе. — Я расстегну наручник, — сказал он, глядя на Солдата. Тот вскинул взгляд: глаза были опухшие, губы искусаны, щёки горели, но он смотрел на Анисимова почти собачьим взглядом. На который тот, разумеется, не купился. — Если только у меня возникнет подозрение, что ты пытаешься причинить вред ребёнку, мне или кому-то ещё, я вызову охрану и прикажу бить тебя током до тех пор, пока ты не сдохнешь. А потом оживлю и продолжу. Солдат смотрел некоторое время, словно на самом деле обдумывал его слова, а потом резко кивнул. Анисимов стянул перчатку с правой руки — всё равно надо было менять — и достал комплект ключей, на котором были и для наручников. Повернул его в замочке и сразу сделал шаг назад. Солдат высвободил руку, коротко покрутил ею в запястье, разгоняя кровь, и очень осторожно положил на спинку малыша, чуть подтолкнув его к груди, после чего замер, смотря, как тот теребит ртом его сосок. Лицо Солдата подёргивалось, словно он никак не мог решить, улыбнуться ли ему или скривиться в какой-то гримасе. Анисимов подошёл к торцу кровати, и в это время Солдат напрягся, по животу прошла судорога. Анисимов схватил чистые перчатки и торопливо их натянул. Кажется, начинались остаточные схватки. Солдат негромко застонал, а Анисимов приготовился. Из заднего прохода Солдата свисала ещё пуповина, он аккуратно потянул за неё, проверяя, и плацента подалась. Минуту спустя Анисимов держал её, тёмную и пахнущую кровью, в руках. — Проверь, — скомандовал он ассистенту и сунул тому плаценту в руки. — Я пока начну готовиться к художественной штопке. Плацента оказалась в порядке, внутри Солдата ничего не осталось. Анисимов подставил ведро и обмыл проход Солдата, после чего щедро плеснул раствором йода. Солдат задёргался. — Не придуривайся, не больно тебе, — прикрикнул он на Солдата. — Ткани теряют чувствительность. Он выбрал одну из заготовленных игл и, раздвинув проход, занялся самым серьёзным разрывом в нижней его части. Солдат шумно дышал и стонал время от времени, но Анисимов не обращал на него внимания. Да и какой смысл? Шить-то всё равно надо. Солдат порой возился, двигался, но, похоже, был занят ребёнком и не мешал накладывать швы. Сорок пять минут спустя он был почти как новенький, учитывая недавние роды. Анисимов ещё раз обмыл промежность, обсушил салфеткой, плеснул зелёнки в кюветку и принялся промазывать свежие швы. Солдат опять заскулил, и Анисимов раздражённо вскинул голову. Этого хватило, тот мгновенно заткнулся, прикусив губу. Наконец и с этой процедурой было покончено. — Андрей Эдуардович, передавать ребёнка техникам? — окликнул его ассистент, отиравшийся за спиной. — Да погоди ты. Пусть лежит, а то этот ещё буянить начнёт, и швы разойдутся. Что там с сиськами у него? Молоко подоспело уже? — Анисимов сам протянул руку и резко сжал сосок Солдата. Поморщился, когда из него брызнуло белое молозиво. — Подоспело, — резюмировал ассистент. — Пусть кормит тогда. Раз уж всё равно тут валяется. Ему ещё часа два лежать. Накрой их чем-нибудь. Солдат заскулил, когда младенец по-настоящему присосался к его груди, и Анисимову захотелось дать крепкую затрещину. — Терпи и корми. Разнылся тут, — скомандовал он. — Пусть лежит, поставь охранника для наблюдения и сам не уходи. А я пойду проверю десятку. У него вот-вот течка начнется, надо успеть оплодотворить. *** Анисимову потребовалось куда больше двух часов, чтобы разобраться с десяткой. Несмотря на течку, проход у него оставался зажатым и сухим, и ему пришлось долго разрабатывать вход, чтобы добраться до матки. Потом потребовалось раздать кое-какие указания, потом к нему зашла старшая медсестра… Возвращаясь в операционную, где он устроил родильный зал для Солдата, Анисимов надеялся, что ассистент — чёрт, да как же его звали? — сообразит отнять ребёнка и отправить Солдата в камеру, но этого, разумеется, не произошло. Солдат полулежал в кресле с задранными и по-прежнему пристёгнутыми к стремёнам ногами, левая рука оставалась закреплена, а правой он придерживал ребёнка, который спал у него на груди. Ассистент — Володя, вспомнил наконец Анисимов — дремал в углу, сидя на стуле. Охранник переминался у двери, опасливо поглядывая на Солдата. Тот прикрыл глаза и выглядел спящим, но немедленно вскинул голову, когда дверь открылась. Анисимов подошёл и стянул прикрывавшую его простыню. Соски Солдата, и в нормальном виде довольно чёткие, стали заметно крупнее и темнее. Кажется, когда-то Анисимов читал теорию о том, что так природа заботится о том, чтобы детёныш своим не сфокусированным зрением смог легко найти источник пищи. Сама грудь не напоминала женскую, но всё же было заметно, что она однозначно опухла. Лишившись простыни, ребенок проснулся и захныкал. Ассистент Володя вскочил, протирая глаза. Прежде чем решить, что делать дальше, Анисимов решил осмотреть швы, и был в какой-то степени неприятно удивлён скоростью регенерации Солдата. С медицинской точки зрения это было хорошо, но с человеческой вызывало у него какое-то внутреннее отторжение. Швы выглядели так, словно накладывал их Анисимов не пять часов назад, а дня три. Кетгут, которым он стянул внутренние ткани, уже даже начал постепенно растворяться. В любом случае, беспокоиться о том, что они теперь разойдутся, не приходилось. Если, конечно, не отправлять Солдата на тренировочный полигон в ближайшие часы. Младенец ещё раз вскрикнул, а потом, по-видимому, нашёл сосок и присосался к нему. Солдат вздрогнул, и вскоре из его прохода начала сочиться сукровица — реагируя на стимуляцию груди, матка сжималась, выводя остатки тканей, скопившихся в ней. Анисимов вдруг сообразил, что опять забыл предупредить Москву, что очередная беременность Солдата завершилась благополучными родами, и можно присылать за потомством. А это значило, что у них на руках был младенец, за которым надо было ухаживать и, главное, кормить его. То, что у Солдата пришло молоко, намного облегчало ситуацию. Анисимову вспомнилась мечта Кирилла Алексеевича — пронаблюдать весь цикл до конца, от наступления течки до оплодотворения, всю беременность, роды и потом грудное вскармливание. Естественный цикл размножения суперсолдата. Возможно, им стоило подождать ещё пару дней с докладом. Поэтому для себя Анисимов решил, что позволит Солдату кормить. Однако ребенка следовало забрать, обмыть, перепеленать и установить подходящий режим кормления. Анисимов решил назначить одну из медсестер в качестве постоянной ответственной за ребёнка. Но когда он направился к Солдату, чтобы забрать ребёнка, его остановил резкий, яростный рык, способный составить достойную конкуренцию рыку Капитана. Анисимов поражённо отшатнулся назад. Солдат не двинулся с места, но от взгляда Анисимова не укрылось, что он чуть сдвинул металлическую руку, крепление которой заскрежетало. Анисимов вдруг вспомнил, как гнулись металлические поручни первого родильного кресла, которое пришлось тогда выбросить. А действительно ли мог этот наручник удержать Солдата, если бы тот решил воспротивиться? Вероятно, только ребёнок на груди не дал Солдату рвануться вперёд. А стоит его взять... Взгляд Солдата был холоден, плечи напряжены, зубы оскалены, а из горла рвался низкий, раскатистый рык. Абсолютно всё в нём говорило: без боя потомство он не отдаст. — Может, оставим? — неуверенно проговорил ассистент Володя за спиной. — Пусть играется. Анисимов нахмурился. Ситуация была щекотливой. — Это не игрушка, а ценный объект… Его перебил ставший ещё громче рык. Анисимов неосознанно сделал шаг назад. Похоже, единственным способом было вызвать отряд с шоковыми ружьями, вот только слишком велик был шанс нанести вред как ребёнку, так и ещё не отправившимуся после родов Солдату. — Пусть остаётся, — медленно и очень неохотно произнёс Анисимов. — Всё равно каждые пару часов носить кормиться. Понаблюдаем, как пойдёт. *** Поняв, что ребёнка не отбирают, Солдат неожиданно быстро успокоился. Солдату отстегнули ноги и левую руку и велели подождать и не двигаться. Он с трудом подтянул затёкшие ноги, пока Володя помогал Анисимову превращать родильную кровать в обычную и менять на ней подстилки и простыни. Потом прямо на кровати, с охранниками и сопровождением, кровать с Солдатом и ребёнком откатили в камеру. К счастью, она пролезла в дверь. В камеру поместили старую деревянную детскую кроватку и снабдили Солдата пелёнками и прочими необходимыми вещами. Усевшийся в самом углу койки Солдат, так и не отпустивший младенца, пристально наблюдал за входящими в камеру людьми, тихо предупреждающе рыча, когда кто-то неосторожно подступал ближе. Он, похоже, совершенно перестал воспринимать человеческую речь, не разрешая ни помыть ребёнка, не принимая предложения помыться самому. Поэтому в камере оставили таз и на время включили горячую воду в раковине, расположенной в углу возле унитаза. Вызванный для этого сантехник проворчал что-то насчёт райских условий содержания, когда во время войны они на прорубь за водой ходили. Анисимов по-прежнему был крайне недоволен сложившейся ситуацией, но пока решение позволить Солдату кормить ребёнка оставалось меньшим из зол. Пусть он поиграет в папочку, раз в голову взбрело, восстановится, попридёт в себя от гормонов — и в крио. А может, уже через пару бессонных ночей с радостью откажется от сомнительного удовольствия отцовства. Выставив у камеры Солдата охрану и велев вести круглосуточное наблюдение, Анисимов зашагал в лабораторию. Несмотря на усталость, он хотел проверить некоторые наработки, которые появились в последнее время. Десятка, оплодотворённый сегодня, должен был стать контрольным экспериментом. Если в этот раз всё получится, то не нужно будет больше выжидать по несколько лет и плясать с бубном, создавая благоприятные для наступления течки условия. Да, течка у десятки наступила неполноценная, но ведь это первый раз по новой формуле. Формулу он доработает. Сколько раз Анисимов думал, что наконец создал так необходимый для программы препарат, а после был вынужден начинать всё сначала и полностью перерабатывать формулу! Однако в этот раз он был твёрдо уверен в успехе. Финальное испытание просто не могло провалиться. Поэтому Солдат с потомством был на время оставлен в покое. *** Баки не покидал своего места в углу, наверное, около часа. В камере не было часов, но по ощущениям прошло много времени. Суматоха поутихла, даже охранники снаружи перестали о чём-то переговариваться, и Баки наконец решился встать. Ребёнок мирно спал у него на груди, и он неловко поднялся, осторожно придерживая хрупкое тельце живой рукой. Двигаться было больно, причём не столько из-за швов, они скорее зудели, чем болели, а из-за уставших перенапряжённых мышц. Оставаясь пристёгнутым, он не мог двигаться, и сейчас ломило спину, болели ноги, даже шея, казалось, разучилась поворачиваться. Он осмотрел принесённую детскую кроватку, старую, из сухого, пахнущего пылью дерева. Класть в неё ребёнка он не стал, но забрал белое одеяльце, придирчиво помял металлической рукой, а после вернулся вместе с ним на койку. Баки не хотел смыкать глаз: внутри ещё бушевали инстинкты, требующие защитить сына, но теперь, когда напряжение спало, тело охватила свинцовая усталость. Он ещё не восстановился после родов, и ему необходимо было отдохнуть. Однако не так, как представлял себе врач. Расстелив одеяльце на кровати, Баки положил ребёнка в середину и осторожно укутал, неловко и неумело. Потом, прижимая драгоценный свёрток к груди живой рукой, он ухватился металлической за край матраса. Ему и в голову не пришло, что ребёнка можно положить на минуту на пол или в кроватку. Ему казалось, что там за дверью только того и ждут, чтобы он на секунду оставил его, и в дверь немедленно вбегут охранники и спецназовцы с шокерами, отгонят его, и сына он больше никогда не увидит. Кровать была слишком узкой, и Баки слишком боялся, что уронит во сне ребёнка. Спину и живот прострелило болью, но Баки, стиснув зубы, рывком сдёрнул матрас на пол. Рывками он дотащил тяжёлый матрас до стены и задвинул в угол, а потом аккуратно опустился на него, проигнорировав новую вспышку боли. Каждое движение напоминало, что внутри ещё ничего не зажило до конца: стоять, сидеть, двигаться — больно было абсолютно всё. Разве что лежать на боку было более-менее терпимо. Глаза так и норовили закрыться, но в голове так некстати возникло старое воспоминание о соседке, заспавшей ребёнка. Недолго думая, Баки свернул одеяло и сделал из него что-то вроде гнезда, в которое уложил сына, а потом обхватил его руками. В камере было холодно, а на полу возле стены ещё холоднее. Странно, но куда неприятнее, чем ледяные ноги, был замёрзший нос. Воздух жёг ноздри, и Баки, сжимая и разжимая пальцы в безуспешной попытке согреться, пытался дышать ртом, но это совершенно не помогало. В конце концов, сжавшись и обняв всем телом "гнездо" со спящим сыном, Баки уткнулся носом в окружавшее его одеяло и закрыл глаза. — Спокойной ночи, Джозеф, — прошептал Баки, прежде чем усталость наконец толкнула его в липкие объятия тьмы. *** Вряд ли он проспал долго. Вскоре малыш начал возиться и хныкать. Баки осоловело вскинул голову. Ребёнок крутился, насколько мог, дёргал ручками и почти раскутался. Баки испугался, что тот замёрз. Он попытался присесть и охнул. Спина ужасно ныла. За эти месяцы позвоночник постепенно приспосабливался к весу живота, а теперь, из-за резко снизившейся нагрузки, невыносимо болел. От старого комковатого матраса и твёрдого пола под ним становилось только хуже. Нестерпимо болели бедренные суставы, поясница. Если честно, не болели только пальцы на ногах. Возможно, по той простой причине, что от холода Баки их почти не ощущал. Кое-как замотав одеяльце, Баки попытался приложить младенца к груди, но тот отталкивался руками и ногами, вновь ловко выпутавшись. От его плача Баки почувствовал, как нарастают внутри паника и отчаяние. В горле встал ком. Он не знал, что делать. Если он не успокоит Джозефа, то придут они и заберут его, также, как и других… воспоминания о тех минутах перед просвистели в голове, отдавая привкусом чего-то очень далекого, призрачного, но по-прежнему ужасно, кошмарно болезненного. Не сдержавшись, Баки всхлипнул, тут же мысленно обругав себя за этот срыв. Боже, сейчас ему так нужна была мама. Чтобы она подсказала, что делать, утешила и обняла, как и всегда. Неужели он никогда больше не увидит маму, отца, сестёр и брата… Оставить, сержант. Не распускать сопли. Не время. Нужно собраться. Только не реветь, иначе сорвётся, иначе конец. По телу вдруг расползлось до тошноты омерзительное ощущение собственной никчемности. От плача сына было куда больнее, чем от незажившей раны внутри. Так, спокойно. Это не первый ребёнок, все дети плачут, но все они как-то приспосабливаются. Он не сразу понял, что за капли текут по груди, а потом посмотрел и испугался ещё сильнее. Чем громче Джозеф плакал, тем быстрее набухали на сосках белёсые капли и стекали вниз. Его грудь сама по себе начала выделять молоко, реагируя на потребности ребёнка. Перехватив его, Баки попытался прижать его лицом к груди, и неожиданно ребёнок замолчал, зачмокал и, нащупав сосок, принялся активно сосать. Грудь стало немного больно, потом боль усилилась до рези, но почему-то эта боль совсем не мешала. Хуже было в животе: там внутри словно всё стиснуло крепким кулаком, боль была тянущей и неприятной. Одновременно Баки почувствовал, что из него течёт. Донёсся металлический запах крови. Но все неприятные ощущения перекрывал тот факт, что его сын был тут, прижимался к его груди и пил его молоко. Прошло немало времени, прежде чем они закончили. Джозеф досуха высосал обе груди и под конец обессиленно уснул. Баки осторожно отнял его. Нужно было привести их обоих в порядок. Одеяльце промокло — Джозеф успел напустить, пока сосал, простыни и матрас под Баки тоже были сырые насквозь. Он с трудом поднялся и пошёл исследовать, что же ещё им оставили в камере. Похоже, Анисимов не собирался морозить их или наказывать Солдата за непослушание отсутствием элементарных вещей. Баки нашёл пеленки и шапочки для ребёнка, тонкие и тёплые, из фланели, и два одеяльца. Там же лежали марлевые салфетки, видимо, в качестве подгузников. Для самого Баки были штаны и рубахи и ещё больше марли, и даже вязаные носки. Нашлись там и полотенца, и простыни. В принципе, с этим можно было жить. Прежде чем что-то делать, Баки подошёл к двери и прислушался. Улучшенный слух помог ему понять, что двое охранников сидели где-то поодаль от двери и негромко беседовали. Похоже, они не караулили момента, чтобы ворваться и унести Джозефа, и этим надо было воспользоваться. Баки вернулся к сложенным на металлическом столике вещам. Он решил использовать кровать для пеленания, а матрас оставить на полу. Так ему казалось надёжнее. Пока же его можно было положить в детскую кроватку. Накрыв малыша вторым одеялом, Баки, прихрамывая, направился к стоящему в углу камеры металлическому тазу. Над ним торчала из бетонной стены раковина с краном и двумя вентилями. Обычно действовал только левый, с холодной водой, но в этот раз ему повезло. Открутив оба крана, он получил сколько угодно тёплой воды. Смочив одну из оставленных марлевых салфеток, Баки первым делом принялся смывать кровь и прочее, что засохло на его животе и бёдрах ещё во время родов. Он раз за разом прополаскивал марлю и мылся снова и снова. Потом тщательно обмылся просто руками, умылся, смочил волосы. Приятно было смыть с себя всю грязь. Наконец он выключил воду, обтёрся краем испачканной простыни и оделся, напихав в штаны несколько свёрнутых марлевых салфеток. С мытьём Джозефа он решил подождать до того момента, как тот сам проснётся. Отбросив испачканное покрывальце, он завернул сына сначала в тонкую, потом в тёплую пелёнку и забрался обратно на матрас. Гнездо он теперь сделал из полотенец и смог накрыться освободившимся одеялом. Наконец он уснул, согревшись. *** Баки никак не может заснуть. После последней миссии Ревущих, когда их едва не заманили в засаду, его не отпускает липкий страх. От шелеста листвы снаружи он вздрагивает и тянется к оружию. Теперь оно постоянно сопровождает его, даже во сне. За тонкими тканевыми стенами палатки дует ледяной ветер, и Баки кутается в спальник и жмётся к Стиву. Палатка согрета их дыханием, а Стив теперь тёплый, как печь. Как костёр, возле которого они ещё недавно собрались погреться всем своим небольшим отрядом. Во сне лицо Стива становится беззаботным и юным, мелкие морщинки на лбу и вокруг глаз разглаживаются, светлые волосы забавно торчат во все стороны. Баки смотрит на него и видит перед собой шестнадцатилетнего мальчишку, такого юного, но уже бесшабашно боровшегося с несправедливостью всеми силами своего хрупкого тела. Прошло уже несколько месяцев после освобождения Баки из плена, но он до сих пор не может поверить, что действительно находится здесь. Не просто живой — рядом с ним Стив. Настоящий. Раньше Баки никогда не представлял себе, насколько же это может быть тяжело — разлука. Только проведя несколько дней в тренировочном лагере он понял, как же сильно скучает. Невыносимо было не слышать глубокого голоса Стива, не видеть ярких голубых глаз, не смеяться над его шутками, не чувствовать тепло рук. И дело не только в том, что Стив был его альфой, и метка на шее, казалось, болезненно пульсировала от его отсутствия. Баки тяжело было осознавать, что человек, который всегда был рядом, который знал его и понимал, как никто другой, с которым всегда можно было поделиться проблемами и переживаниями, сейчас оказался за многие километры от него, и не было никакой гарантии, что Баки увидит его снова. Баки думал, что знает, что такое страх. Когда без продыху кашлял простудившийся Стив, обдирая горло и в мясо стирая носовыми платками текущий нос, когда жаловался на боли в сердце отец, когда он сам не мог вовремя заплатить за квартиру, рискуя вылететь вместе со Стивом на улицу. Но что такое эти страхи по сравнению с ужасами войны? Когда каждый день может стать последним. Война — это страшно. И история страха Баки началась не с повестки, нет. Она началась с маленького, тощенького паренька с огромным сердцем, который махал Баки рукой с перрона, когда Баки отправился на войну. Сколько раз Баки видел в кошмарах это узкое лицо с голубыми, как васильки, глазами, веснушками на переносице и чуть оттопыренными ушами. Воробьиную фигурку, крошечным, всё истончавшимся штрихом видневшуюся за окном поезда. Сюжеты снов каждый раз были разными — бомбёжка, вражеские войска на родных улицах и прочее, и прочее, но каждый раз Баки просыпался, душа крик. Сейчас Стив был рядом, но легче не стало. Баки постоянно боялся, что очередная безумная выходка станет последней. Может быть, Стива и сделали суперсолдатом, но бессмертным — нет. Баки с трудом сдержался и не врезал ему, когда узнал об этой опасной затее с сывороткой Эрскина и облучением. Порой просто смотреть было недостаточно. Баки необходимо было физически ощутить, что Стив с ним. В этом не было страсти или желания, только голая потребность. Кажется, впервые он ощутил эту отчаянную потребность после завода, тогда, в баре. Когда агент Картер появилась в своём красном платье, слишком уж вызывающе смотря на его мужа. Вполне вероятно, ему это просто показалось, но Баки не сдержался, приникнув к губам Стива прямо посреди переполненного зала. Стоило отдать должное бойцам — если кого-то и покоробила эта сцена, никто не подал виду. Ничего откровеннее в тот вечер у них со Стивом не было, после плена Баки всё ещё был не готов к большему, но эта совершенно несвойственная ему вспышка запечатлелась в памяти с отголоском отчаяния. И сейчас Баки нужно подтверждение того, что всё это — не плод его воображения. Что Стив действительно с ним. Что Баки не умирает от истощения на комбинате в Крайшберге, измученный болью и галлюцинациями. Он медленно выпутывается из одеяла, отодвигая его в сторону, приподнимается на локте и смотрит Стиву в лицо. Тот спит, приоткрыв рот, и когда Баки склоняется ниже, то чувствует на лице его тёплое влажное дыхание. Особенно когда прижимается губами к уголку рта. Стив вздрагивает, дёргает головой, но ещё не просыпается. Он устал, Баки понимает, но он надеется, что Стив простит его. Поэтому он целует его в щёку, гладит по голове, вновь приникает ко рту. Он не видит, но чувствует, что Стив начинает отвечать. Их языки сталкиваются и скользят друг по другу, дыхание разом тяжелеет, а потом широкие ладони обхватывают талию Баки и тянут ближе. В палатке темно, видно смутно, но Баки не нужно смотреть. Стив затаскивает его на себя, позволяет устроиться так, как они раньше никогда не могли себе позволить, учитывая разницу в габаритах. Баки инстинктивно потирается о Стива всем телом, притирается бёдрами к бёдрам, возбуждаясь ещё сильнее от ощущения чужой заинтересованности. Они давно не мылись по-настоящему, поэтому их запахи гуще, чем обычно, а в маленькой палатке они смешиваются в непередаваемый коктейль сладкого предчувствия. Баки ощущает, как его сфинктер начинает пульсировать, почти как при течке, настолько сильно он возбуждён. Между ягодиц становится влажно, он сам не ожидал такого, но он течёт для Стива, даже не будучи в эструсе. Стив всегда действовал на него как самый лучший афродизиак. Баки седлает его, приподнимается и начинает стаскивать рваный свитер и несвежую исподнюю рубашку под ним. Ему больше не холодно, наоборот, кожа горит, как в огне. Прохладный воздух приятно охлаждает. Стив обхватывает его за плечи, скользит ладонями по груди, задевая соски, поглаживает живот. Баки захлёбывается воздухом, когда он прижимает руку к его промежности и слегка стискивает. Баки нужен Стив, нужна его кожа. Он расстёгивает пуговицы на кофте, которую Стив надел перед сном, тянет вверх слишком тесную футболку. Стив приподнимается и задирает руки, помогая ему. Его светлая кожа словно сияет даже в полутьме. Баки опускается на него, прижимаясь кожей к коже. Они оба уже слегка вспотели, и он скользит по Стиву, наслаждаясь прикосновениями. Он чувствует, как Стив гладит его по спине, спускается ниже, пальцы проникают под пояс штанов, впиваются в верхнюю часть ягодиц. — О, Бак, — выдыхает Стив, и Баки снова целует его, напористо просовывая язык в рот. Стив не пытается перехватить инициативу, он позволяет Баки вести, направлять себя. От этой покорной доверчивости Баки совсем теряет голову. Он сам не знает, чего ему хочется больше: побыстрее стянуть со Стива штаны и насадиться на его член или же ещё потереться о него, пока возбуждение не зашкалит окончательно. Он не сразу понимает, что именно шепчет ему Стив. — Баки, трахни меня, — невнятно произносит он между поцелуями. — Хочу почувствовать тебя, мне нужно… Если Баки был до этого полон, то сейчас из него течёт через край. Его альфа хочет ощутить в себе омегу, не нагнуть, не вставить, наоборот, он доверяет ему настолько… Конечно, они так уже делали, Стив никогда не был зажатым, по крайней мере, не когда они оказывались наедине в постели, но сейчас, когда Стив превратился прямо-таки в образец альфа-самца… Баки всхлипывает от самой мысли, как распакует его сейчас, как растянет, как медленно, дразняще вставит ему… И тут его окатывает отрезвляющим холодом: у них нет смазки. Дома они всегда хранили запас вазелина и специальной аптечной смазки для омег с нарушениями секреции. Не то чтобы у Баки были нарушения, обычно он всегда тёк от одного запаха Стива, но вот Стив такими способностями не обладал. Но здесь, в палатке посреди леса у них нет ничего, даже растительного масла. Баки горестно застывает, и Стив понимает его без слов. — Плевать, — шепчет он, — хватит слюны. Я не рассыплюсь. Давай, Баки, пожалуйста, я так… Что так, Стив не договаривает, но Баки его понимает. Они оба так соскучились. Так истосковались по близости друг с другом. Так долго боялись, что теперь им нужно это, чтобы избавиться от своего страха. За стенками палатки ветер воет между стволами деревьев, а под её пологом слышен только шорох, и звуки влажных поцелуев, и тихие, на грани выдоха, стоны. Стив извивается ужом, избавляясь от брюк, но затянутые на боках завязками трусы никак не хотели сползать. Баки накрыл рукой чётко обозначившийся под тканью толстый и уже твёрдый член, погладил его, снова привыкая к этому ощущению. Стив хватал ртом воздух и подался бёдрами вверх. — Мне кажется, или ты здесь тоже подрос? — шутит Баки. Ему плохо видно, но, кажется, Стив краснеет так же резко и ярко, как и в Бруклине. Баки принимается расстёгивать пуговицы на его ширинке, постепенно отгибая ткань, обнажая скрывающееся под ней богатство. Стив уже тоже течёт, конечно, иначе, чем Баки, но головка его члена влажная, она так и просится в рот, умоляет, чтобы её приласкали. И Баки не отказывает. Стив закусывает кулак, чтобы не стонать слишком громко: да, они женаты, и да, другие знают об этом, но всё же демонстрировать своё счастье на весь лагерь, когда остальные уже месяцы находятся вдалеке от своих партнёров, жестоко. И, возможно, неблагоразумно. Баки наконец стаскивает трусы достаточно низко, чтобы добраться до налившейся тяжестью мошонки Стива, мнёт её в руке, пробираясь пальцами ниже, одновременно работая ртом. У него самого стоит, и хочется поскорее что-то сделать с этим чувством напряжения. Поскорее добраться до Стива по-настоящему. Стив помогает ему, избавляясь и от трусов, пока Баки, присев на пятки, расстёгивает собственные штаны и бельё. На кой чёрт тут столько пуговиц, которые путаются в петлях и никак не хотят покидать их? Баки отрывает одну и немедленно теряет её. Плевать, потом отыщется. Наконец его член на свободе. Стив немедленно тянется к нему рукой, гладит, обводя головку большим пальцем, слегка дрочит. Теперь череда Баки зажимать ладонью себе рот, стискивать зубы до боли и отчаянно дышать, когда сил терпеть уже не остаётся. Стив раздвигает ноги шире, подхватывает себя под коленями, без слов предлагая себя. Баки торопится, он сам понимает, что нельзя так сразу, у них давно ничего не было, нужна подготовка, нужно позаботиться о Стиве, но тот, кажется, готов абсолютно на всё. Член, хоть и влажный слегка от смазки, скользит по расщелине, не проникая внутрь. Слишком сухо, понимает Баки, слишком туго Стив сжался. Он плюёт себе на пальцы, размазывает слюну, чуть надавливая на анус. Потом, плотно обхватив член под головкой, начинает таранить вход, разминая мышцы. — Ну же, Стиви, пусти меня, — шепчет он, нажимая изо всех сил, но так и не продвинувшись внутрь по-настоящему. — Прости, Бак, я... стараюсь, — шепчет Стив в ответ. — Сухо, смазки мало... Баки на секунду перестаёт толкаться, присаживается на пятки, и тут понимает, какой же он сам сзади мокрый. Из него почти течёт, и естественная смазка лучше любого покупного лубриканта. Если бы Стив захотел вставить ему, у них не возникло бы никаких проблем. Поначалу он даже хочет предложить Стиву бросить эту затею и трахнуться более традиционным способом, но тут его осеняет почти гениальная идея. Он заводит руку за спину, проводит у себя между ягодиц, собирая смазку, которой куда больше, чем слюны в пересохшем от волнения рту. А потом мажет Стиву между ягодиц. Тот вскидывает голову, не понимая, что происходит, видит, что делает Баки, который опять прячет руку за спину, погружает пальцы внутрь себя и, набрав смазки, переносит её на Стива. Теперь даже кулак не помогает Стиву сдержаться. — Тише, разбудим весь лагерь, — испуганно вскрикивает Баки, хватает член и, возможно от отчаяния, а может, смазка помогла Стиву расслабиться, резко вставляет ему почти до половины. И сам пугается того, что сделал. Стив запрокидывает голову, Баки видит его длинную напряжённую шею с угловатым кадыком и замирает, удерживая себя, сколько может. Стив тугой и горячий, он пульсирует внутри, стальной хваткой стискивая Баки. Но он не издаёт больше ни звука. Баки чуть тянет член наружу — от этого ощущения жара вокруг него и от плотного скольжения он чувствует, что течёт сильнее — собирает смазку, размазывает её по собственному стволу и рывком задвигает его в Стива. Тот дёргается, и Баки понимает, что в этом мало приятного. Член Стива слегка опадает, но Баки успокаивающе поглаживает его, словно обещая: только потерпи, немного, сейчас всё будет хорошо. Теперь он ложится на Стива, и тот со вздохом облегчения обхватывает его ногами. Баки вылизывает и целует его шею, добираясь до кромки щетины, прикусывает кадык, дышит и ждёт, когда же, когда ему будет можно... — Давай, — внезапно говорит Стив. — Пожалуйста, Баки, давай, милый, я так больше не могу. Баки коротко целует его, прикусывает напоследок полную нижнюю губу, и отодвигается. А дальше он помнит только, как трахает Стива, время от времени подбавляя пересыхающей смазки, и тот уже не зажимается, а подмахивает, стремясь Баки навстречу, мотает головой, и член его, опять твёрдый, зажат между их животами и истекает прозрачным соком с горьковатым ароматом. Баки ускоряется, его движения даже ему самому кажутся слишком несдержанными, но Стив держит его, Стив здесь, он рядом, он с ним... Баки кончает так, что на миг видит белый свет перед глазами, словно он умер и заглянул по ту сторону занавеса, отделяющего живой мир от мёртвого. Стив его держит до самого конца, позволяя отойти от встряски. И тогда Баки понимает, чего ему хочется самому. — Вставь мне, Стиви, — бормочет он Стиву куда-то под ухо. — Пожалуйста, вставь мне как следует... Стив приподнимает его — какой же он теперь сильный, Господи Иисусе! — и член Баки выскальзывает из него. Он переворачивает их, укладывает размякшего, расслабленного Баки на живот, чуть приподнимает его бёдра, проводит пальцам между ягодиц, убеждаясь, что там всё готово, и медленно, дюйм за дюймом, вставляет. Баки старается не закричать, но это ощущение от тяжёлого распирающего члена внутри такое правильное, такое настоящее. Оно словно доказательство того, что он жив, что с ним всё будет хорошо. Если есть Стив, готовый трахать его, готовый любить его, всё остальное не играет никакой роли. Стив берёт его быстро и жадно, и надолго его не хватает. Он прикусывает Баки плечо, не до крови, как в тот раз, когда поставил свою метку, но всё же чувствительно, и это неожиданно возбуждает Баки снова. Он поднимается на колени, чтобы дотянуться до себя, хватается за член и принимается дрочить себе быстро и жёстко, торопясь успеть за Стивом. Они кончают почти одновременно, и Стив зажимает Баки ладонью рот и сам мычит, чтобы не заорать. Потом они долго лежат рядом, не засыпая, не одеваясь, только закутавшись одним одеялом. В палатке пахнет сексом и ароматом возбуждённого омеги, но ветер постепенно выдувает этот запах, сменяя его ночной прохладой. Баки постепенно начинает дрожать. Ночь по-настоящему холодная. Тогда они ищут свои вещи, помогают друг другу разобраться, где чьи и правильно натянуть их. Баки так и не находит оторванную пуговицу. Потом Стив обнимает его со спины — огромный тёплый Стив, надёжный, как самая крепкая стена, и Баки засыпает, впервые спокойно засыпает за последние недели. *** Вечером (Баки не знал, какое сейчас время суток, но почему-то казалось, что стоит вечер) выдали первую после родов еду — плошку с нежирным мясным бульоном и стакан на удивление наваристого яблочного компота. Порция была небольшой, однако Баки смог осилить её не сразу, потягивая жидкость маленькими глотками и делая между ними паузы. Как он помнил, аппетит придёт только через день или два, тогда же ему начнут понемногу давать твёрдую пищу. Баки ощущал ужасную усталость и больше всего хотел просто прилечь и уснуть на несколько суток, но заставлял себя есть. Организму нужно было восстановиться. Весь мир словно превратился в один бесконечный цикл из нервного, неглубокого сна, минимальных попыток поддерживать чистоту, ухода за ребёнком, кормлений, необходимости менять пелёнки, и опять по кругу. Эту карусель прерывал грохот окошка в двери, через которое подавали еду, и регулярных приходов врача, которого Баки не подпускал близко. Он совершенно не представлял, сколько времени прошло, но видел, что из сморщенного малыша Джозеф превращается в настоящего здорового на вид младенца с пухлыми щёчками и складочками на ножках. Настоящего, здорового, самого прекрасного на свете ребёнка. Сына. У него был сын. У него и Стива был сын. Их Джозеф. *** Баки до крови прокусил губу, чтобы не стонать, только молча дрожал, пытаясь вытерпеть боль. Соски болели так, словно о них тушили сигареты. Баки ненавидел, боже, так ненавидел эту режущую боль в груди, не дающую в полной мере прочувствовать миг близости. Как бы он хотел, чтобы слёзы наворачивались на глаза от нежности и счастья, а не дискомфорта. Не ждать со страхом момента, когда снова придётся дать грудь. Он и не знал, что для него это окажется так важно — кормление ребёнка. Но его грудь была с ним категорически не согласна. Баки говорил себе, что нужно просто намотать сопли на кулак и дать телу привыкнуть, немного разработать соски, и тогда всё станет хорошо. Баки проникся ещё большим уважением к своей матери, решившейся на четверых детей. Баки подумал о том, что, происходи всё это в нормальной обстановке, он бы точно не решился на второго. Баки мрачно усмехнулся, тут же поморщившись от новой вспышки боли в груди. Чёрт, пережив одни только роды, он бы стал пить таблетки даже когда они со Стивом просто целовались. Даже не в течку. Эти мысли навевали другие. Куда более мрачные, настолько, что пробивала дрожь. Баки уже пережил три беременности. Этот ребёнок не будет последним. Джозеф закончил со второй грудью, стукнул кулачком и недовольно закричал. Ему было мало. Он рос и хотел ещё. — Прости, чемпион. Третьей у меня нет, — устало пошутил Баки, когда Джозеф попытался пососать ещё немного, удостоверился, что в груди пусто, и закричал снова. Баки поднялся, устроил сына на плече и, поглаживая по спинке, принялся бродить туда-сюда по камере, дожидаясь, пока тот срыгнёт. Он бездумно напевал какую-то песню, слов которой почти не помнил. *** Громко заскрипела дверь камеры, и Баки, погрузившийся в полубессознательную дрёму, вздрогнул всем телом. Даже не думая, он пригнулся и закрыл собой Джозефа, низко, утробно рыча. Получилось это чисто автоматически, Баки и сам не понял как. — Господи, уймись уже, — раздражённо кинул Анисимов, входя внутрь. — Швы пора снимать. Баки продолжал смотреть на него волком. — Я могу и по-плохому, — с угрозой добавил врач. — Не собираюсь я твоего выблядка отбирать, сиди тут с ним, сколько хочешь. Но мне надо тебя осмотреть, и ребёнка тоже. Пора. И швы снять. И вообще. В словах врача был смысл. В последнее время зуд в заднем проходе не давал Баки покоя. Да и воспалённые соски требовали ухода. И, кто знает, возможно Джозефу тоже требовалась помощь. С трудом преодолевая желание отшвырнуть Анисимова, Баки поднялся. — На живот. Жопой к краю. Ноги раздвинуть, — скомандовал Анисимов, указывая на ободранную кровать, которая так и стояла в камере. Лишившись тепла, Джозеф закричал. Анисимов раздражённо фыркнул. Баки принялся раздеваться. Потом он лёг животом на холодный металл кровати, глядя на матрас, где отчаянно требовал возвращения отца Джозеф. Слышалось тихое пощёлкивание медицинских ножниц, Баки ощущал лёгкое пощипывание и жжение, когда врач одну за другой вытягивал нити из его плоти. Было не больно, но однозначно и не приятно. Наконец, врач взял кусок марли и бутыль из тёмного стекла. Прижал ткань к горлышку и быстро опрокинул бутыль. На марле появилось тёмно-зелёное, характерно пахнущее спиртом и чем-то ещё пятно. Защипало, но было терпимо. Потом Баки наконец было позволено встать. Анисимов сполоснул руки, надел чистые перчатки и внимательно осмотрел грудь Баки. Пощёлкал языком, потом заглянул ему в рот, послушал лёгкие. — Трещины в сосках случаются, — сообщил он. — После кормления размазывай молоко по коже и пусть подсохнет. А между кормлениями наноси вот эту мазь. Смывать не обязательно, она не ядовитая и безвкусная. Постепенно пройдёт. После этого Анисимов недвусмысленно посмотрел в сторону матраса, где по-прежнему надрывался Джозеф. — Показывай своё сокровище, — требовательно произнёс Анисимов, но угрозы в его словах Баки не ощутил. И поэтому послушался. *** — Хотел бы я прочесть тебе на ночь сказку, но, к сожалению, у меня здесь нет ни одной книги, — Баки грустно улыбнулся. Джозеф только обхватил крошечной ладонью его металлический палец. — Поэтому прости за неточности. Рассказчик я, вроде, неплохой, а вот с памятью у меня проблемы. Баки всегда любил сказки. Каким бы насыщенным ни был его день в детстве, лучшим всегда был момент, когда мама читала ему книжку перед сном. Иногда она читала всю сказку разом, а иногда, когда та была длинной, разбивала на несколько частей, и Баки с нетерпением ждал следующего вечера, чтобы услышать продолжение. Когда Баки вырос и начал жить вместе со Стивом, то взял с собой сборник любимых сказок. Иногда он поглаживал пальцами потёртый корешок, прежде чем осторожно взять книгу с полки, забраться с ногами в кресло и с улыбкой медленно перелистать страницы, вчитываясь в знакомые строки и разглядывая картинки. Он мечтал, что однажды точно также будет сидеть вечером на низком табурете возле кровати и читать эти истории своему ребёнку, а потом целовать в лоб и поправлять одеяло, прежде чем выключить свет. Вместо этого он покрепче обнял Джозефа и принялся слегка покачивать. — Далеко-далеко, в заморской стране, жил-был принц. Он был очень молод и даже не подозревал, кто он на самом деле. Думал, что никому он не нужен. Все смотрели на него и видели слабого и болезненного паренька, и никто не знал, какое же у него горячее огромное сердце внутри. Принц был очень храбрый, но иногда очень безрассудный. И тогда у него появился верный оруженосец. Он везде сопровождал принца и защищал его, когда мог. Пока однажды не понял, что не может без принца жить. И тогда они стали жить вместе. Они собирались построить дом, посадить перед ним сад и завести детей, но злой чародей начал войну. И хотя война была за морем, она была такая страшная, что даже люди из заморской страны пошли на неё. И верный оруженосец покинул своего принца. Он очень не хотел уходить, но думал: что случится, если война переползет через море и начнётся в их заморской стране? Поэтому он отправился в путь на огромном железном корабле, оставив принца ждать его возвращения. А тот, хоть и пообещал не делать глупостей, всё-таки не удержался. Он тоже пошёл на войну. Вот только он попал к волшебнику, который предложил ему стать большим и сильным, чтобы сразиться со злым чародеем. И глупый принц согласился. Он позволил этому волшебнику делать с собой опасные вещи. Даже послушно лёг в гроб и чуть не умер в нём. Но всё же не умер, а стал очень сильным, подстать своему огромному сердцу. И вот тогда принц отправился на войну. А его оруженосец ничего не знал, он просто служил и служил и очень сильно скучал. Однажды он принял участие в большой битве, и тогда помощники злого чародея поймали его и ещё много-много других солдат и заперли их в огромных железных клетках. Они заставляли их работать, чтобы у солдат злого чародея были патроны и оружие. Иногда они приходили по ночам и забирали одного или другого с собой, и эти пленные никогда больше не возвращались. Однажды они забрали с собой оруженосца… Он оказался в страшном месте, где ему сделали больно, очень-очень больно. Так больно ему никогда ещё не было. И он даже не надеялся, что ему кто-то поможет. Но принц узнал об этом и отправился ему на помощь. Он шёл сквозь снег и лёд, сквозь огонь и воду и наконец добрался до огромного страшного замка, где держали оруженосца и других пленных. И он в одиночку сумел победить всех помощников злого чародея и войти в замок, и освободить всех пленных. Он шёл, открывая клетки и выпуская людей наружу, но так и не нашёл своего верного оруженосца. И тогда он пошёл ещё дальше, хотя вокруг всё горело и грохотало. И в одной из самых дальних камер он нашёл оруженосца. Тому было так плохо, что он едва узнал своего принца. Но принц не оставил его, он его вынес и привёл обратно к людям. И с тех пор принц и оруженосец не расставались. Они храбро сражались плечом к плечу против злого чародея, пока… — Баки вспомнил ледяной ветер, дувший из ущелья и потом такой же ветер, который вертел его тело, пока оно летело к земле. — Это уже другая история. Но принц и его верный оруженосец однажды обязательно будут вместе, а пока их связывает маленький наследник по имени Джозеф. Баки прижался губами к макушке сына, прикрытой чепчиком. Малыш уже заснул и сладко посапывал, но Баки продолжал говорить, не отрывая губ от его головы. — У тебя есть два брата. Или, может быть, брат и сестра. Мне не позволили узнать, — едва слышно прошептал он. Хотя ему не дали увидеть лица первенца, почему-то Баки казалось, что тогда у него родился сын. — Я знаю, что ты этого не вспомнишь. Но я очень тебя люблю. И никогда не позволю им забрать тебя. Баки крепко зажмурил глаза и склонил голову, пряча лицо. В горле стоял ком, и ему пришлось до боли стиснуть зубы, чтобы сдержать рвущиеся из груди всхлипы и не разбудить ребёнка. Он чувствовал, как сочится из-под век влага и течёт по щекам. Сейчас он ощущал свою потерю особенно остро. Он сидел так, забыв о времени, впав в какое-то мутное серое забытьё. От знакомого грохота дверцы, через которую подавали еду, он вздрогнул. В этот раз ему дали сладкий отвар шиповника, протёртую гречневую кашу и неожиданно маленькое печёное яблоко. Его Баки съел в какие-то два укуса, оставив только жёсткую серединку, а после ещё пару часов ощущал на языке приятную фруктовую сладость. В эту редкую ночь Джозеф безмятежно проспал до утра, но Баки едва смежил веки, то проваливаясь в невесомое подобие сна, то просыпаясь от резкого чувства тревоги. Ему казалось, что он слышит шаги в коридоре, что вот-вот откроется дверь, и войдут те, кто попытается забрать у него Джозефа. Он был твёрдо намерен никому не отдавать ребёнка, даже если его попытаются забрать силой. Пусть лучше прикончат их обоих. Приняв такое решение, Баки провалился в глухой смутный сон, где он бесконечно искал Стива, бегая по полутёмным коридорам австрийского комбината. *** Наблюдая за Солдатом, прилежно исполнявшим обязанности заботливой мамочки, Анисимов нередко вспоминал Кирилла Алексеевича Прокофьева. Как бы тот порадовался, видя подтверждение своих теорий. Странно, как порой Анисимову не хватало профессора-ветеринара, грубоватого и неотёсанного, но сердечного. Настоящего наставника, заботливого и надёжного, как запоздало понял он сейчас. Если бы не Прокофьев, если бы не его решение взять в программу молодого акушера-гинеколога, который никак не мог найти подходящего места — детям врагов народа устроиться на работу было нелегко — Анисимов спился бы где-нибудь в захолустной деревенской больнице. Раздался недовольный детский плач. Анисимов повернулся к экрану, на котором мутно и нечётко было видно изображение камеры, в которой содержался Солдат с ребёнком. Мальчик как раз недовольно бил отца (или всё же мать? С терминологией следовало наконец разобраться, отметил Анисимов про себя) по груди. Судя по всему, ребёнок хотел есть, а грудь Солдата производила недостаточно молока. Пора было переводить его на искусственную смесь, чтобы Солдат успел окончательно восстановиться перед следующей беременностью. Анисимов уже даже договорился насчёт “свидания” с Капитаном. Ему не терпелось проверить свой практически готовый стимулятор эструса на основном объекте. Но для этого следовало отобрать ребёнка, передав его давно ждущим специалистам центра воспитания, обнулить Солдата, привести его в порядок и начинать новый цикл. Новый крик малыша отвлёк Анисимова. Так он его голодом уморит! Пора, однозначно пора. Он выкрутил веньер звука на минимум и поднял телефонную трубку. Ответил сам начальник спецохраны, невысокий лысоватый мужичок, выглядевший как беспородная дворняжка, но имевший хватку, как самый породистый бультерьер. — Михаил Дмитриевич, пора производить извлечение, — сказал Анисимов без предисловий. — Сегодня вечером. — Вас понял, товарищ Анисимов, — спокойно отозвался Малышев. — Мы будем готовы к одиннадцати. *** Если бы Баки знал… Но он ничего не почувствовал. На самом деле он совершенно вымотался за последние дни. Джозеф хотел есть почти постоянно. Благодаря мази соски перестали болеть так сильно, как в начале, и сами они огрубели и стали менее чувствительными, но многочасовые кормления выматывали. Джозеф подолгу плакал, стоило Баки оставить его, поэтому он сдавался и вновь прикладывал ребёнка к груди. И так час за часом, день за днём. Тот даже спал, не выпуская сосок изо рта. Порой Баки казалось, что он сходит с ума. А ещё эти серые стены и электрический свет. Никакого просвета. Ему снились снег и воздух, и бруклинские улицы, и Италия, пусть и охваченная войной, но всё же прекрасная… Он съел ужин, держа Джозефа одной рукой. Чай дали особенно сладкий, даже в горле запершило. Но он никак не мог подняться и дойти до раковины, чтобы напиться. Вместо этого его потянуло в сон. Он почти уснул и встрепенулся, когда окошко в двери вновь открылось. Баки смутно удивился, обычно после ужина никто больше не проходил. Однако вместо миски или кружки в отверстие проникло длинное чёрное дуло. Баки опоздал на половину секунды. Он рванулся в сторону, но вылетевшая из дула с лёгким хлопком стрелка всё же вонзилась ему в спину. Он сразу почувствовал, как от места укола потекло что-то жгучее, заставлявшее его мышцы ослабнуть. Он не удержал Джозефа в покое, и тот закричал, отчаянно дёргаясь. Дверь распахнулась. В неё двинулись люди в чёрном, заполняя собой всё свободное пространство. Баки вскочил на ноги, опираясь на стену. Правой рукой он прижимал к груди сына, а левую выставил вперёд, готовясь защищаться. Точнее, защищать. Охранники не приближались, явно ожидая, что Баки ослабнет. Осознание этого заставило его ярость взвиться сполохом пламени. Он не отдаст им сына! Баки рванулся вперёд и тут увидел его. Бледное лицо Анисимова маячило за спинами спецназовцев. Баки кинулся к нему, ещё не совсем понимая, что будет делать. Похоже, от него не ожидали ни такой прыти, ни того, что он рванёт наружу, вместо того, чтобы уйти в оборону. Он добрался до врача, опередив охранников на секунду, стиснул на его горле металлические пальцы и, как танк, попёр вперёд, пока затылок врача не соприкоснулся с отвратительным шмяком с бетоном стены. До этого напуганный и цеплявшийся пальцами за руку Баки врач вдруг разом обмяк и осел. Баки выпустил его и развернулся. Почти развернулся. Ему на затылок опустилось что-то тяжёлое и твёрдое. В глазах помутнело, но он попытался завершить разворот. В этот момент кто-то дёрнул Джозефа у него из рук. Тот завизжал совсем отчаянно. Баки попытался удержать его, но ему в шею ткнули шокером. Он упал на колени, однако отчаяние не позволило ему отключиться. Поэтому он вскочил и слепо, как охваченный безумием носорог, кинулся вперёд. Кто-то отлетел в сторону, но под ногами у Баки вдруг оказалось препятствие. Он запнулся и покатился кубарем. В этот же момент дверь с металлическим лязгом захлопнулась за его спиной. Баки развернулся. Двое охранников стояли, направив на него шокеры. Один даже успел нажать на спусковой крючок, но Баки был на таком взводе, что удар током его, казалось, просто взбодрил. Он свернул обоим шею меньше, чем за десять секунд, и отшвырнул обоих себе за спину. Потом огляделся. В камере всё было опрокинуто и разбросано. И он был один. Впервые за последние недели он был один. Он кинулся к двери. Та была надёжно заперта. Из-за неё доносился мат и отчаянный крик Джозефа, удаляющийся от Баки. Баки завыл и ударил кулаками в дверь. Раздался металлический звон. Его левый кулак оставил на металле внушительную вмятину. Он ударил ещё и ещё раз. Бил, пока плечо не загорелось болью. Дверь была покорёжена, но так и не открылась. Застилающая глаза алая пелена развеялась. Адреналин и ярость немного отпустили, и сквозь звон в ушах Баки вдруг услышал всхлипы, очень громкие всхлипы. Понадобилось мгновение, чтобы понять, что издавал их он сам. Он завыл от бесконечной боли, которая была куда хуже обнулений, хуже всего, что с ним делали. Хуже родов. Раздираемый этой болью, он метался из стороны в сторону, бросался на стены, спотыкаясь о ещё тёплые трупы. Бил кулаками по стенам, пока не разбил правую руку в кровь. Постепенно тело стало его предавать. Он сполз по стене на пол и сел, вытянув ноги. Пальцами он нащупал что-то мягкое. Это было белое одеяльце, одно из тех, в которые он закутывал Джозефа. Баки подтянул его к себе негнущимися пальцами, оставляя на ткани кровавые пятна, и уткнулся в него носом, вдыхая молочный запах сына. Из груди рвался тоскливый, почти звериный вой. Постепенно всё затянула непроницаемая мутная пелена.