Разведение суперсолдат

1986 Стрелка часов давно ушла за полночь, но Вознесенский даже не собирался идти спать. Виной всему было поступившее днём сообщение из Москвы. Какая-то срочная ситуация с одним из объектов программы, непременно требовавшая его присутствия. Проблема состояла не в том, что ему нужно было сорваться и отбывать в Москву, нет. Проблема состояла в том, что до предполагаемой даты родов Солдата оставалось меньше двух недель. Эта ситуация точно также обязательно требовала его присутствия, а Вознесенский не знал, сколько времени займут дела в Москве. Он собирался как можно скорее уладить дела, а пока поручить Солдата Стрижакову. Тому уже приходилось ассистировать при родах, должен справиться. А в помощь ему назначить Евдокимова из младшего медперсонала, парень тот вроде сообразительный и акушерством интересовался. Он вообще-то планировал стать гинекологом, однако поцапался с деканом, был отчислен и загремел в армию. И так и остался. Три курса медвуза стали хорошим основанием взять его в программу: с кадрами, готовыми добровольно месяцами сидеть посреди просторов Родины и за сотни километров от значительных населённых пунктов, всегда были проблемы. Вознесенский встал, потянулся и пошёл за чемоданом. Спать не хотелось, было у него какое-то нехорошее чувство... *** Евдокимова разбудил стук в дверь. Глухо ругаясь себе под нос и потирая глаза тыльной стороной ладони, он отпер дверь, за которой обнаружился неуверенно переминавшийся с ноги на ногу охранник, кажется, в эту ночь дежуривший у камеры Солдата. — Сергей Анатольевич, — неуверенно проговорил охранник, — извините, что так поздно, но там Солдат ведёт себя как-то подозрительно. От ужина отказался, сначала ходил туда-сюда по камере, теперь лёг и скулит. Я подумал, может, вам стоит взглянуть? Алексея Викторовича пока не будил, но… — Всё нормально, — прервал Евдокимов, борясь с зевотой. Сон никак не хотел отступать, но взглянуть действительно стоило. Мало ли, что могло случиться под конец беременности. Наскоро натянув форменную рубашку и брюки и кое-как обувшись, Евдокимов последовал за охранником. Он не удивился неуставному обращению — они, работавшие в программе, большинством охранников воспринимались как гражданские врачи, а не офицеры. Да они и не настаивали. Какая, к чёрту, разница… Евдокимову точно не было. Он с удовольствием забывал, что вот уже десятый год служит и служит, а всё из-за проклятой шутки. Однако уйди он из армии, и кому он нужен? Не слесарем же на завод идти. А без диплома он не врач. Зато здесь, в исследовательском центре, как раз его диплом никого и не интересовал. Вознесенскому нужны были последовательные и решительные помощники, умеющие держать язык за зубами. Евдокимов никогда болтливостью не отличался, а работать с омегами и особенно с Солдатом было интересно. Пока он размышлял, они добрались до камеры, в которой содержался Солдат. Тот лежал на полу, даже без матраса, который остался на топчане. Ноги согнуты в коленях, руки — металлическая и живая — обхватывали выпуклый живот. От одежды Солдат избавился, словно ему было жарко, хотя Евдокимов точно знал, что особенной жары в камере не было. Пока он наблюдал за Солдатом сквозь окошечко в двери, тот крепко зажмурился, сморщив лицо и заскрипев зубами. Невооружённым взглядом было видно, как напряглись мышцы его живота. Евдокимов распахнул дверь и торопливо вошёл, а потом присел на корточки возле Солдата. Дождавшись, пока тот перестанет тяжело и поверхностно дышать, он взялся за правое запястье, влажное от пота, и посчитал зашкаливающий пульс. — Это была схватка? — зачем-то спросил Евдокимов у Солдата. Он, наверное, и ощущений-то после обнулений не помнит. Однако тот коротко, резко кивнул. Евдокимов поднялся и рассеянно вытер ладонь о брюки. — Эй, — окликнул Евдокимов дежурящую у дверей охрану. — Позовите Алексея Викторовича. Началось. Когда появился Стрижаков, заспанный, помятый и раздражённый, Евдокимов начал сомневаться, стоило ли это делать. Неужели ошибся? — Сколько он уже? — с порога спросил Стрижаков. — Понятия не имею. Охрана позвала минут пятнадцать назад, за это время схватки были дважды. — Ложные? Или симулирует? Евдокимов глянул на вспотевшего, тяжело дышащего Солдата и покачал головой. — Не похоже. — Ладно, сейчас посмотрим, — проворчал Стрижаков. А потом резко приказал Солдату: — Поднимайся, живо. Пошли в смотровую. Солдат не двинулся. — Ну, особого приглашения ждёшь? Или совсем тупой, и тебе по морде объяснить надо? Сейчас позову охрану, живо в кресло усадят, раз по-хорошему не хочешь. Евдокимов поморщился, но ничего не сказал. Стрижаков был старше по званию, дольше работал с Вознесенским и имел полноценное медицинское образование и законченную интернатуру. По сравнению с ним Евдокимов был никто и звать никак. Он смотрел, как Солдат тяжело переваливается на левый бок, потом кое-как опирается на металлическую руку, обхватив живой рукой живот и с трудом поднимается. Под конец Стрижаков потерял терпение и дёрнул его вверх, подхватив под руку. Солдат выпрямился с болезненным стоном. Стрижаков грязно выругался. — Вот же цаца. Тебе неделя ещё до срока, пока дойдём, всё как пить закончится. Они медленно отправились по коридору в направлении смотровой, расположенной от камеры за тремя проходами, сопровождаемые обескураженным охранником. Только у дверей процедурной Евдокимов сообразил приказать ему ждать за дверью, а то он наверняка и внутрь бы полез. Трясущийся Солдат рухнул на высокое сиденье гинекологического кресла. — Ноги давай, — прикрикнул Стрижаков. Он торопливо натягивал халат и перчатки, готовясь к осмотру. Евдокимов пожалел Солдата. Подойдя, он помог ему поднять ноги и положить в держатели. Солдат вёл себя всегда тихо, поэтому закреплять он не стал. Помог ему сползти по спинке пониже, а потом поднял держатели, разведя в стороны. Физические признаки наступления родов были налицо, точнее, на другое место. Живот напряжённый, анус — покрасневший, опухший, зияющий. Ослабшие края отверстия легко пропускали внутрь пальцы, Солдат только задышал чуть чаще, когда в нём оказалась вся рука Стрижакова. — Не скажу, что шейка мягкая, но раскрытие есть. Сантиметр, — сообщил Стрижаков. Перевёл взгляд от задницы Солдата на лицо. — Ну и куда схватки дел? — сухо поинтересовался он у омеги. Тот, само собой, не ответил. Стрижаков стянул перчатки и почесал в затылке. — Ладно. Это песня долгая, раньше, чем пока на пять не раскроется, класть его на койку не имеет смысла. Пусть ждёт. Серёга, веди его обратно. И пошли пока по комнатам, до утра всё равно не родит. Отправь кого-нибудь дежурить у камеры, пусть наблюдают. Если что — пусть сразу же зовут. Евдокимов проводил Солдата до камеры. Выглядел тот неважно, и он пожалел, что Вознесенского не было на месте. Тот, кажется, относился к беременности Солдата с большим беспокойством. Однако нарушение приказа даже высказанного в свободной форме, было чревато многочисленными неприятностями, поэтому Евдокимов подчинился. В конце концов, не первые роды, и сам Стрижаков уже ассистировал. Может, для Солдата это нормально. Может, и правда придуряет. Он вызвал второго охранника, велел не спускать с Солдата глаз и при изменениях или ухудшении состояния звать немедленно. Потом вернулся к себе. *** Утро, однако, хороших новостей не принесло. — Он что, издевается? — процедил Стрижаков. Солдат в смотровом кресле выглядел так, будто всю ночь не сомкнул глаз: бледный, с тёмными кругами под глазами и обкусанными, пересохшими губами он казался смертельно измученным. Он по-прежнему хватался за живот, а когда шёл, упирался руками в поясницу. Больше всего он походил на баб из деревенского родильного отделения, пока переваливался, как утка, на раздвинутых из-за опустившегося живота ногах. Однако Евдокимов помнил, что это всё же не баба, а омега, у которого все роды проходили с какими-нибудь да осложнениями. — Как был сантиметр, так и остался! — Ты точно всё правильно проверил? — уточнил Евдокимов. — Я идиот по-твоему? За ночь ни на миллиметр не раскрылся. Не веришь — иди и сам ему руку в задницу суй. Евдокимов посмотрел на Стрижакова, потом натянул перчатки и подошёл к Солдату. Стрижаков стоял с видом оскорблённой невинности, скрестив руки на груди. Облив руку медицинским гелем, Евдокимов пощупал дряблый вход Солдата, потом ввинтил в него сразу всю ладонь до основания большого пальца. Внутри было одуряюще жарко и тесно. Он нащупал указательным и средним шейку матки и прижал кончики пальцев к её зеву. Действительно, хватило одного пальца, чтобы оценить раскрытие: сантиметр, максимум — полтора, и то с натяжкой. Стрижаков посмотрел на него с превосходством, когда Евдокимов вытащил руку. Сбросив испачканные перчатки, Евдокимов помыл руки. — Что будем делать? — Ждать, чего ещё. Пошли охранников, пусть погоняют его по лестнице вверх-вниз. Помогает. Охранники увели Солдата, но вернулись минут через сорок. — Товарищ лейтенант, он не ходит. Садится на ступеньку и скулит. Левченко его пнул, так он огрызнулся. — Огрызнулся он, — проворчал недовольный Стрижаков. — Пусть на кушетку ложится, сейчас пощупаем. Но осмотр показал, что воз, а точнее, матка Солдата с места двигаться не собиралась. Посоветовавшись, Стрижаков и Евдокимов решили переложить Солдата на родильную кровать, просто на всякий случай. Солдат лёг с явным облегчением. Евдокимов принёс ему подушку и дал воды. Возможно, у Солдата просто обезвоживание. Стрижаков сходил покурить, а вернувшись, скомандовал: — Принеси-ка ведро из подсобки. Сейчас пузырь вскроем, тогда пойдёт дело. — Может лучше с Аврамом Григорьевичем свяжемся? — засомневался Евдокимов. Он всё сильнее ощущал, что что-то шло не так. — Я сказал, тащи ведро. Я браншу поищу. Евдокимов кинул быстрый взгляд на Солдата, а потом направился в подсобку. Когда он вернулся, неся с собой жестяное ведро, Стрижаков уже натянул перчатки и сидел между раздвинутых бёдер Солдата. В руках у него, однако, был не металлический стержень с крючком на конце, которым выполнялись такие операции, а длинные хирургические ножницы. — Браншу не нашёл, — с досадой пожаловался Стрижаков. — Плевать, разрежем. Он плеснул на ножницы спиртом из бутыли и полез в Солдата. Тот заскрипел зубами, потом вскинул голову, опять уронил её, застонал, и в этот момент Стрижаков торопливо вытащил руку, и из прохода Солдата в ведро и помимо потекла прозрачная околоплодная жидкость. Запахло кровью. — Не зелёная, — удовлетворённо сказал Стрижаков. — Ну, теперь недолго. *** После вскрытия плодного пузыря дело медленно, но пошло, матка раскрылась ещё на сантиметр, однако вскоре Солдата начало рвать. Желчью, пеной, водой, которую тот успевал глотнуть перед схватками. Пришлось снимать его с кровати, чтобы не заблевал всё вокруг. Он скорчился на полу возле унитаза, ширму от которого убрали. Унитаз использовали при клизмах, иначе пришлось бы вести Солдата в туалет через весь коридор. Рвотные спазмы то усиливались, то ослабевали. Солдат обессиленно обмяк на полу, обхватив старый унитаз металлической рукой и прислонившись к краю щекой. Всю родовую палату наполнял противный кислый запах рвоты. Окон, чтобы проветрить, в ней не было, вытяжка работала слабо. На лице Солдата жирно блестел пот, тяжёлое дыхание со свистом вырывалось из приоткрытых губ, чуть вьющиеся от влаги волосы неопрятно свисали. Под задницей расползлось пятно мутно-зеленоватых околоплодных вод (“Всё же зелёная!” — подумал Евдокимов), и, приглядевшись, Евдокимов заметил в них примесь крови. Евдокимов позвал техников, чтобы протёрли пол — хотя, учитывая, что из Солдата всё ещё продолжало течь, это бы помогло ненадолго. Сам он смочил водой полотенце и протёр Солдату лицо, а потом измерил давление. Семьдесят на тридцать. Нехорошо. Сходив в подсобку за тряпками, он помог Солдату подняться и отвёл от лужи на полу, кинув на пол возле койки одну из тряпок, усадил на неё. Сажать Солдата на кровать он побоялся, ещё упадёт. Да и замарает всё. Солдат прислонился лбом к прохладной металлической опоре кровати и закрыл глаза. Евдокимов пропихнул ему между бёдер оставшуюся тряпку, а потом взял за металлическую руку и подвёл ту к ней. — Вот так держи, — приказал он. Солдат никак не показал, что услышал, однако послушно прижал тряпку к промежности. — Ещё тошнит? Сейчас скажу, чтобы таз принесли. Слипшиеся от слёз ресницы Солдата едва заметно дрогнули. Глаз он так и не открыл, прижимаясь к холодному металлу и неглубоко дыша. Вернулся Стрижаков, отходивший, как он сказал, по делам. От него вкусно пахло борщом и котлетами. Евдокимов сглотнул. Сам он не завтракал, и живот уже ощутимо начало подводить. — Ну и вонища, — сморщился Стрижаков. — Что он? — Блюёт, — сообщил Евдокимов. — И течёт. Зеленью. — Вот чёрт, — расстроенно почесал в затылке Стрижаков. — Жаль. Ладно, похрен уже, Серёга, давай на койку. Схватки никуда не делись — иногда они становились чуть быстрее, иногда реже, но шейка раскрывалась по-прежнему плохо. Солдат стал впадать в беспамятство. Похоже, он уже просто не понимал, что происходит. — Схватки есть, но шейка дубовая. Он никак не может родить и сильно мучается. Нужно звонить хирургу и… — Никакого кесарева. Если Солдата порежем, нам самим кое-что отрежут. Сам родит, не развалится. Евдокимов, придержав Солдата за правую руку, сунул ему под нос кусок ваты, смоченной нашатырным спиртом. Солдат дёрнулся от резкого удушливого запаха, стукнувшись затылком о край койки. Туман в его глазах слегка рассеялся. Евдокимов натянул очередную пару перчаток (запас заметно поредел, и он надеялся, что им хватит перчаток до конца родов), сунул руку в Солдата и оценил ситуацию. При осмотре даже пальцам было тесно, куда там головке ребёнка протиснуться. Солдат устал, матка тоже. Его бы вырубить хоть на час, чтобы мышцы тазового дна расслабились. — Нужно в медикаментозный сон вводить. В таком состоянии он родить не сможет, если не дать хотя бы пару часов отдохнуть. Стрижаков нахмурился. — Сколько часов уже как тут валяется, и неизвестно, сколько до, и до сих пор сраный сантиметр. Ну два. Он уже родить должен был. Лучше сразу ставь окситоцин, — бросил Стрижаков и быстрым шагом вышел за дверь. Евдокимов глянул на лежащего на койке Солдата и тяжело вздохнул. Солдат — с запачканными кровью ногами, бледный и буквально пылающий от температуры, со слезами на глазах и едва дышащий — не мог уже даже кричать. Только косился на него лихорадочно блестящими, больными глазами и сипло вдыхал сквозь приоткрытые пересохшие губы. — Уж прости, парень, ничего не поделаешь, — пожал плечами Евдокимов. Солдата было жаль, Евдокимов искренне не понимал, почему Стрижаков так не хочет сделать кесарево и быстро разрешить ситуацию, но решал тут не он. — Сказали самому рожать, значит будешь сам. — он вздохнул. — Давай так, — серьёзно сказал Евдокимов. — Я тебя не приковываю и попробую достать какое-нибудь обезболивающее, а ты мешать не будешь, идёт? Веки Солдата дрогнули. Евдокимов принял это за согласие. — Тогда пошли. Евдокимов помог Солдату подняться, придерживая под правую руку. На ногах тот держался нетвёрдо, огромный живот грозил того и гляди перевесить вперёд. — Давай-давай, пошли. Понемножку. Пусть вниз сдвинется, — приговаривал он, водя Солдата от койки до стены и обратно. Тот прихрамывал и грозил вот-вот упасть, но кое-как держался. Потаскав его по палате, Евдокимов уложил его обратно на койку. Потом подтянул табурет и присел. Ужасно хотелось курить и жрать. Курить даже сильнее. Но Стрижаков смылся, а оставлять Солдата под присмотром неквалифицированных охранников даже на несколько минут Евдокимов не решился. Им бы хорошую акушерку, бабку какую из деревни, те умели разродить кого угодно. Но кто её сюда пустит без допуска… Солдат хрипло закричал. Его скручивала особенно сильная схватка. Евдокимов кинулся к нему, положил ладони на живот, пытаясь почувствовать, что же там происходит внутри. Плод, похоже, не двигался. Схватка, наконец, закончилась, и Солдат рухнул, обессиленный и почти без сознания. Оглянувшись, Евдокимов не выдержал. Вызвал охранника, велел не отходить и пообещал вернуться через две минуты, а потом бегом кинулся по коридорам к своей комнате. Покопавшись в личной аптечке, он нашёл полный на две трети пузырёк ношпы. Конечно, что слону дробина, но ничего сильнее в личных запасах не нашлось, а брать казённые лекарства он не рискнул. Объясняйся потом, куда потратились. Ещё и по шее надают, потому что обезболивающие Солдату явно не положены. Евдокимов поставил пузырёк на столик для инструментов и, пододвинув табурет, присел рядом с изголовьем кресла. Солдат слегка повернул к нему голову. — Смотри, — начал Евдокимов. — Таблетки я нашёл, оставлю тебе, но ты пей, когда совсем невыносимо будет, больше потому что нет. Штуки по три, думаю. Сейчас поставлю тебе ещё окситоцин. Сразу говорю, ничего приятного в этом нет, боль будет намного сильнее, но зато начнёшь раскрываться. Если всё пойдёт как надо, то скоро уже родишь. Надеюсь, уговор помнишь. Попытаешься выдрать капельницу — оковы и никаких таблеток. Понимаешь? Солдат едва заметно кивнул. — Вот и отлично, — Евдокимов, хлопнув себя ладонями по коленям, поднялся и направился в угол смотровой. Набрал воды из-под крана в стоящий на раковине гранёный стакан, потом вернулся к креслу, вытряхнул из банки три таблетки ношпы и пихнул Солдату в рот, а после поднёс к его губам стакан. Много, тем не менее, пить не дал, кто знает, вдруг Стрижаков-таки одумается и согласится на кесарево. Или опять рвота начнётся. Пододвинув столик со стоящими на нём стаканом и банкой с лекарством поближе, чтобы Солдат смог до них дотянуться, Евдокимов отправился за системой для капельницы. Достав из застеклённого шкафа крупную стеклянную бутыль со спиртом, он полез в нижний ящик, где хранились герметичные пакеты с трубками для капельниц. В последние пару лет они полностью перешли на одноразовые капельные системы: использовать их было намного удобнее. Прихватив по пути почти израсходованный рулон ваты, он отнес всё на столик для инструментов, потом подвёз к креслу штатив капельницы. Прежде чем отправиться за окситоцином в малую лабораторию, где находились холодильники с препаратами, Евдокимов взглянул на Солдата. Тот всё так же обесиленно лежал на родильной кровати, закрыв глаза, но дышал чуть ровнее. Похоже, обезболивающее всё же подействовало. По счастью, окситоцин нашёлся быстро. Схватив препарат с верхней полки холодильника, Евдокимов поспешил вернуться в смотровую. Прошёл мимо откровенно скучающих охранников при входе, закрыл дверь и приступил к подготовке: откупорил медицинскими ножницами бутыль, продезинфицировал спиртом, потом вскрыл пакет с капельной системой. Ввёл воздуховод, потом короткий конец системы и установил флакон на штатив. Прозрачная жидкость начала заполнять капельницу, потекла вниз, вытесняя из трубки воздух. Убедившись, что пузырьков не осталось, он, наконец, надел иглу, пережал пластиковую часть трубки зажимом и на время подвесил тот на штатив. — Эй, — слегка потряс он Солдата. Тот, всё также не открывая глаз, приподнял правую руку, позволяя наложить резиновый жгут, а после, не дожидаясь указания, начал работать кулаком. Евдокимов протёр кожу спиртом, скомандовал Солдату сжать кулак и не шевелиться, а потом быстро ввёл в чётко обозначившуюся вену иглу, подсоединил капельницу и снял жгут. — Готово, — сообщил Евдокимов. Хлопнув Солдата по живому плечу, Евдокимов покинул смотровую, на всякий случай отправив к двери дополнительную охрану, а сам направился в медицинский архив. Нужно было кое-что узнать. *** Он пролистал страницы старых папок. Ему уже доводилось их читать, и сейчас он искал нужную информацию, просто чтобы убедиться, что не ошибся. Отчёты и наблюдения о подготовке, вязке и течении беременности ему были не интересны. Он хотел узнать, бывали ли у Солдата те же проблемы во время родов. Долго искать не пришлось. 1956 год, вторые роды. Спазм шейки матки. Были введены скополамин и морфин, Солдат введён в так называемый "сумеречный сон". Успешное родоразрешение. Проблемы с дыханием у новорожденного. Новорождённый интересовал сейчас Евдокимова в десятую очередь. Нужно было постараться убедить Стрижакова усыпить Солдата. *** — Надо выдавливать. — Нельзя, раскрытие неполное. — Раскроем вручную. Плод пятнадцать часов без вод. Разводи ему ноги и готовь кровать к родам, я сейчас подойду. Солдат не пошевелился. Только смотрел мутными глазами, сипло дыша через рот. — Ну что, ты слышал. Сейчас рожать будем. Солдат устало прикрыл глаза. Похоже, ему уже было всё равно. Евдокимов всё сильнее беспокоился за его состояние. Давление держалось на нижних отметках, сердце то стучало, как сумасшедшее, то слабело, кожа приобрела синюшный оттенок. А Стрижаков по-прежнему упрямо не разрешал ввести Солдату морфий. — Ну? Тужься, говорят! — скомандовал он во время схватки. — Н-не могу, — едва слышно просипел Солдат. — Всё, бля, нарожался, — выругался Стрижаков. — Ничего не выйдет, — резюмировал очевидное Евдокимов. — Он скорее сдохнет, чем родит. — Прокесарить уже не выйдет. Ребёнок в родовых путях, только травмируем, надо вытужить, — кинул Стрижаков. А потом прикрикнул на Солдата. — Ну, ребёнка угробить решил? Он не рыба, ему у тебя в пузе дышать нечем. Солдат всё также безучастно лежал. Из глаз его безостановочно текли слёзы, но не похоже было, что он это замечал. Выглядело это жутко. — Солдат, — позвал Евдокимов, легонько тронув его за живое плечо. — Давай, соберись и приложи усилия. Не будешь тужиться — умрёшь вместе с ребёнком. Уголок губ Солдата слабо дёрнулся, и Евдокимову на мгновение показалось, что на лице Солдата мелькнуло облегчение. Типа, помру и ладно. Этого допускать было нельзя. — Серёга, лезь на кровать. Садись сзади, держи подмышками. Как пойдет схватка, я буду давить на живот. Чёрт, нужен третий, а то ребёнок выпадет. Эй, ефрейтор, как там тебя! В дверь заглянул охранник в солдатской форме. — Иди сюда! Держи, вот тебе пелёнка. Стой вот тут, будь наготове. Сейчас ребёнок полезет, ты его примешь. Понял? — Так точно, — отозвался ефрейтор. Он твёрдо подошёл к Солдату, держа пелёнку на вытянутых руках, взглянул ему между ног, где, как Евдокимов прекрасно знал, зияло окровавленное отверстие, и без единого звука рухнул на пол. — А, сука! — воскликнул Стрижаков. — Есть там кто ещё? Сюда бегом. Второй охранник — здоровенный ленивый детина вошёл, выслушал приказ, переступил через ефрейтора и твёрдо встал между раздвинутых ног Солдата. Евдокимов, уже сидевший за ним, почувствовал, как напрягается тело в очередной волне схватки. Он кивнул Стрижакову, а тот навалился Солдату на грудь и принялся предплечьем давить на живот, выдавливая ребёнка. Внезапно он дёрнулся, Евдокимов услышал влажный звук, словно кто-то чмокнул губами, и Солдат осел на него всем весом. Стрижаков выпрямился. Евдокимов выглянул из-за плеча Солдата: на белой, испачканной кровью пелёнке охранник держал ребёнка, с живота которого свисала пуповина. Ребёнок молчал. Охранник посмотрел на Стрижакова и протянул ему пелёнку. *** Евдокимов отчаянно проводил реанимацию, пытаясь заставить ребёнка дышать. Тот выглядел синим, как дешёвая курица из районного магазина. Наконец он всё-таки фыркнул и слабенько закричал. Евдокимов выдохнул. Стрижаков хватал всё новые и новые куски марли, прижимая их к промежности Солдата, но белая ткань моментально пропитывалась алой кровью. Стрижаков сдался. Отступил назад, вытирая подрагивающие руки марлевой салфеткой. Евдокимов понял, что нужно вмешиваться, иначе они потеряют Солдата. И, скорее всего, ребёнка. Кое-как прикрыв его, он оттолкнул Стрижакова и кинулся к кровати. — Солдат, не отключаться! Не закрывай глаза, это приказ! — крикнул он. Ему показалось, что во взгляде Солдата мелькнуло что-то, похожее на улыбку. Тоскливую, смиренную, но облегчённую. А потом Солдат чуть повернул голову, смотря в потолок. И медленно закрыл глаза. Жизнь вытекала из него с каждым толчком крови между разведённых ног. Глаза были закрыты, голова безвольно запрокинута, а кожа — мертвенно-белого, синеватого оттенка. Но Евдокимов ещё ощущал совсем слабое, неровное поверхностное дыхание. Солдат дышал, но каждый вздох, срывающийся с посиневших губ, обещал быть последним. Кровь, которой, должно быть, у него почти не осталось, насквозь пропитала полотенца и марлю и капала на белую плитку пола. — Готовь операционную, Лёха. Иначе капец нам обоим, — скомандовал он Стрижакову. *** Евдокимов сидел в своей комнате, наконец-то позволив себе открыть сохранённую на "чёрный день" бутылку водки. Рюмка в руках тряслась. Вот он, "чёрный день". Операция Солдата закончилась всего минут двадцать назад. Разрыв тела и шейки матки, родовых путей, ануса… Солдат порвался везде, где только можно было порваться, ещё и два ребра треснули. По идее, женщинам с подобными повреждениями, если удаётся их спасти, сразу перевязывают трубы. Чтобы уж точно никогда больше… Солдату они ничего не перевязали, однако прогноз был настолько неблагоприятный, что Евдокимов не знал, как будет отчитываться перед Вознесенским. Ещё хуже было то, что ребёнок, протянув чуть больше суток, в результате не выжил, как они не старались его спасти. Кажется, опять они всё просрали. *** — Нам удалось сохранить Солдату жизнь и даже спасти репродуктивные органы, но… — Евдокимов замешкался. Сообщать плохие новости ему не хотелось. Одновременно он понимал, что Стрижаков тоже наверняка отчитывался и, Евдокимов понимал, скорее всего попытался свалить на него всю ответственность. Было в Стрижакове что-то подловатое. — Сейчас ему категорически нельзя рожать. Нужно дать организму перерыв, долгий. Сразу после родов операция, большая потеря крови, множество внутренних разрывов. Новая беременность в таком состоянии гарантированно его убьёт. — В чём, по-вашему, состояла причина такого исхода? Евдокимов заколебался, а потом решил сказать, как есть. Потому что разбирательство всё равно висело над ними, как топор. — Товарищ лейтенант был категорически против оперативного вмешательства, — сказал он. — По-вашему следовало провести кесарево сечение? — Да. Совершенно ни к чему было мучить ни Солдата, ни ребёнка. Либо же следовало ввести Солдата в медикаментозный сон, чтобы нормализировать родовую деятельность и расслабить мышцы. Этот вариант также был отметён товарищем Стрижаковым. Он услышал, как Вознесенский негромко выматерился, явно отвернувшись от телефонной трубки. — Я вернусь через неделю. Там посмотрим. *** 1991 Евдокимов стоял и курил, наблюдая, как готовятся к погрузке две криокамеры. Солдат и Капитан были проданы американцам, и Евдокимова не отпускало ощущение, что прямо у него перед глазами уходит целая эпоха. Солдат стал бесполезен после того, как перестал приносить потомство, а продавать его одного, оставляя при себе Капитана, было глупо и просто небезопасно. Порой Солдат был единственным рычагом влияния на Капитана. У руководства были в распоряжении пятеро их потомков — отлично обученных, а главное идеально послушных суперсолдат. И всё же его не оставляло ощущение огромной потери.