Умение чувствовать

\\

Тина ввинчивается яркими шпильками в пол, оставляет за собой длинный и узнаваемый шлейф парфюма, — Тина кусает алые губы, расцветает будто от фальши собственных улыбок и громкого смеха, разбрасывается легким флиртом и прячется за ледяной маской неприкасаемости, словно боится, что сама вот-вот надломится; никто не должен понять, что она чувствует на самом деле. Критически. Минуты расписаны до каждого щелчка часовой стрелки в ее сумасшедшем графике; Тина заваливает себя работой, спит несколько часов в сутки и повторяет, что так правильно, — она просто не создана для стабильной жизни. Теперь же свободного времени до ужаса много, и Тина ненавидит оставаться наедине с собственными мыслями; ее душит от воспоминаний, горечи и обиды на обстоятельства; Тина мерзнет в попытках найти оправдания собственным словам и поступкам, только вот лишь оказывается в непроходимой клетке из своих же ошибок и неискренне принятых решений. Ладони жжет от свежих и все еще кровоточащих полумесяцев, и Тина в очередной раз зарывается носом в подушку, мнет простыни и до самого истеричного всхлипа пытается сдерживать отчаянный порыв разрыдаться; Тина не хочет, Тина не может, Тина устала и, черт возьми, заигралась, — она понятия не имеет, как выбираться из сложившейся ситуации. Тина тянется к прикроватной тумбочке и хватается за телефон, как за необходимое безмолвное спасение; она, очевидно, свихнулась, потому что звонить человеку, с которым тебя связывает слишком много личного, да еще и в половине двенадцатого ночи, явно самая отвратительная идея за всю ее пропащую жизнь; Тина фокусируется на одном-единственном слове на экране, на ее имени, и перед глазами начинают вспыхивать болезненные пятна; Тина выдыхает, смахивает мелкие слезы и решается нажать кнопку вызова.       — Да? — через пару гудков слышится на другом конце трубки, и Тина замирает всем телом; она судорожно всхлипывает, прикрывая рот ладонью и пытаясь ответить более-менее внятно.       — Это я, Тина. Прости, что так поздно, если ты сбросишь звонок, я пойму, — Тина хочет договорить, но ее обрывают:       — Что-то случилось? — голос Юли в миг становится обеспокоенным и серьезным; Тина печально хмыкает и продолжает:       — Я могу попросить тебя приехать? Мне нужен кто-то. Мне нужна ты.       — Ох, — Юля удивляется и какое-то время молчит, а немые мгновения врезаются в сознание самым вопиющим криком; Тина не уверена до конца, хочет ли вообще видеть сейчас Юлю, только вот в голове без конца маячат исключительно ее очертания. — Хорошо, я скоро буду. Юля отключается, а Тина на протяжении пары минут невидящим взглядом смотрит в окно на стене напротив; она откидывается на подушки, прикрывает веки и позволяет неприятному ознобу осесть на коже, продрогнуть сквозь позвоночник и холодными пульсациями отпечататься в висках; Тину пробирает изнутри ледяными мыслями и характерно ноющим чувством ожидания; сейчас Тина бы с удовольствием закурила, только, к сожалению, зависимость от сигарет никогда не входила в список ее вредных привычек, — Тина скорее умерла бы, чем осознанно травмировала голосовые связки. Они не общаются; они совсем, блять, не общаются, и просьба Тины приехать посреди ночи настолько сумасшедшая, что Тина не может поверить, что Юля действительно не покрыла ее трехэтажным матом; Тина вычеркнула Юлю из жизни без объяснений и должных причин, в какой-то момент осознав, что все заходит слишком далеко, так далеко, что больше не терпит никакой объективности и приличий; они не виделись лично со съемок боев на Голосе Страны, и Тине кажется, что она почти забыла, как Юля прекрасна, когда смущенная улыбка трогает ее губы и когда учащается ее дыхание от их уже давней, но все еще трепетной близости. Между ними было гораздо больше банального флирта или сексуального напряжения, — между ними в воздухе ощущалась невысказанность, беспокойная нежность и то, что не передается обычными скупыми выражениями; Тине бы года полтора назад сказать, что все таким ключом обернется, — Тина в жизни не поверила бы, рассмеялась и осталась наедине со своей нелепой убийственной гордостью. Холодно. Тина ежится, поднимается с места и перебирается с ногами на широкий подоконник; на улице по-весеннему тепло и отчетливо видно даже самые крошечные звезды, только вот Тину кроет в прохладе тревоги и колючей нервозности; Тина теряется во времени и совсем не сразу замечает, как красная тойота паркуется у нее перед домом; Тине воздуха становится мало, когда она видит хрупкий силуэт Юли, которая медленно подходит к забору и тут же останавливается у звонка; Юля, видимо, сомневается, и Тина почти не дышит, до последнего не надеясь услышать тихое "дзынь". Тина открывает Юле дверь в атласных коротких шортах, большой футболке, очках и со спутанными волосами, — Юля встречает ее испуганным взглядом, нежным фруктовым ароматом и едва заметной полуулыбкой; Тина обнимает Юлю с порога, не спешит что-то произносить, потому что на подсознательном уровне ощущает, что слов никогда не хватит; Юля порывисто дышит ей в шею, ладонями пробегает по линии позвоночника и не отпускает Тину еще пару долгих мгновений; Тина прикрывает веки, вбирает в себя все тонкости Юлиного тепла, — Тина отстраняется только после того, как из приоткрытой двери начинает тянуть откровенным сквозняком, вечерней прохладой норовясь распространиться по помещению.       — Ты в порядке? — тихо спрашивает Юля, сбрасывая верхнюю одежду и оставляя ботинки у входа. — Выглядишь уставшей.       — У меня проблемы со сном, — просто отвечает Тина и пожимает плечами. — Спасибо, что приехала. Сегодня особенно сложно.       — Ты же знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать. Несмотря ни на что, — Юля усмехается, как-то специально делая акцент на последней фразе; Тина нервно сглатывает, теребит край футболки и приглашает ее на кухню. — Конечно, Вал не совсем понял, куда это я направилась посреди ночи в разгар карантина, но, кажется, я смогла его успокоить.       — Ты не должна была, — вдруг резко выдыхает Тина, разворачиваясь и замирая в миллиметре от Юли. — Я поступила ужасно.       — Тише, я рядом, — Юля моментально смягчается, берет Тину за руку и прикладывает к своей груди их сжатые ладони. — Я понимаю, Тин. Тина жмурится, борется со слезами и презрением к своим же поступкам; у Тины есть оправдания, но они настолько смехотворны и унизительны, что Тина не знает, как это Юля до сих пор вообще хочет с ней поддерживать отношения; Тина неосознанно тянется к Юле ближе, опирается лбом ей на плечо и проникается мелкой дрожью; Юля успокаивает, ее присутствие лечит и постепенно заставляет покалывающую боль угаснуть, раствориться в тепле их крепко сплетенных пальцев.       — Юлечка, прости, что не отвечала на звонки и сообщения, — Тина чувствует себя в теле ребенка, который провинился и не способен на что-то, помимо глупой фразы "я больше так не буду". — Ты заслужила гораздо лучшего.       — Перестань, — Юля качает головой и тянет Тину на кухню. — Пойдем, выпьешь чай и все объяснишь. Тина кивает, следует за ней и ставит греться электрический чайник; Юля опускается на мягкий диванчик, взглядом изучает обстановку вокруг, и Тина только теперь замечает, насколько Юля выглядит по-домашнему с полным отсутствием макияжа и в этой своей любимой клетчатой рубашке; Тину коробит от осознания, что она явно вырвала Юлю из семейного круга сегодня вечером, и что у Юли, вообще-то, нет никаких причин здесь находиться.       — Я не могу быть одна, — вырывается у Тины; она облокачивается на кухонную стойку и обнимает себя руками за талию. — Когда работаешь постоянно, то... легче. Сейчас же после трех дней этой тупой изоляции я чувствую себя просто ужасно, — Тина вздыхает, невольно кусая щеки со внутренней стороны. — Я никогда не анализирую то, что со мной происходит, но теперь осознание всего очень давит.       — Тебе нужен перерыв. Только не такой, как получается, — Юля снова отводит взгляд и усмехается. — Я вот хочу что-то вроде концерта домашнего организовать, надеюсь, хоть это поможет.       — Я с удовольствием бы послушала, — Тина мягко улыбается и ловит отдаленный блеск в глазах Юли. — Твоя музыка — все, — Тина тянет ей руку, и Юля подается вперед, снова сплетая их пальцы и приподнимаясь с места; Тина тут же оказывается замкнутой между столешницей и Юлей, но ее подобное ни капли не тревожит. — Ты — все, — произносит Тина и чувствует, как ладонь Юли слегка дрожит в ее собственной. Тина опускает голову, и они сталкиваются лбами; Тина, черт возьми, до одури скучала по их прикосновениям и тому спокойствию, что окутывает ее с головой, когда Юля рядом; Юля до безумия хрупкая и потрясающая, такая, что Тине хочется оберегать и спрятаться в ее объятиях одновременно.       — Мне тебя не хватает, — шепчет Юля в пространство между ними, скользит кончиком носа вверх и едва ощутимо задевает губами краешек Тининой брови; Тина шумно вдыхает, проникается непозволительной щекоткой внизу живота и сильнее сжимает Юлину руку.       — Я знаю, — отвечает она, поднимая на Юлю глаза и грустно улыбаясь; Тина медленно проводит свободной ладонью по Юлиной щеке, задерживается у линии скул и чересчур аккуратно опускается к контуру губ. — Я знаю, Юль. И мне очень жаль, что так вышло, — голос Тины дрожит, но Юля лишь прикрывает веки и подается ближе, зависая на расстоянии едва осязаемых миллиметров. Щелк.       — Чайник, — одними губами говорит Тина, хмыкает и отводит голову в сторону. Юля кивает и отстраняется.       — Чайник.

///