Be yours

Это скорее походило на безумие, чем на нормальную жизнь. Нет совершенно ничего нормального в эрекции каждые два часа, когда тебе за тридцать, и ты на работе. В целом нет ничего нормального, когда у тебя эрекция на твоего же студента. Но Хитоши невозмутимо сидит на передней парте, уткнувшись в листочек с контрольной. Вопрос: как можно было его не замечать год на собственных парах (?!) — крутится в голове, периодически наталкиваясь на такие вопросы как: «Как запретить ему носить эти джинсы с дырявыми коленями? Как он умудрился замазать тональником тот огромный фиолетовый засос на шее? Как он вообще смог встать, после всего этого? Почему так тесно в штанах только от одних воспоминаний?» Аизава нервно одергивает ворот черной водолазки и оглядывает аудиторию третьекурсников: Каминари, как обычно, пытается списать с телефона, Аишидо, кажется, вообще не интересуется контрольной, разглядывая что-то в окне, Джиро воткнула в одно ухо наушник, чтобы ее не отвлекал Серо. А Тоши невозмутимо строчит, периодически поднимая глаза к потолку и слегка улыбаясь. Что такого радостного в причинах войны, Аизава не понимает, но предпочитает игнорировать. Его случайный одноразовый секс с парнем из клуба затянулся в двухдневный марафон, потому что оказалось, Аизава не против не только дэдди-кинка, но и приковать парня к кровати за ноги и руки, и хорошенько вдолбить ему в рот, регулируя параллельно скорость вибрации анальных шариков у того в заднице. Голос Хитоши ломал все представления человека о громкости. — Ты бы хоть звукоизоляцию поставил, соседи, небось, полицию уже вызвали? — Они привыкли. Я тут три года живу. — Пиздец. Хитоши в целом оказался тем еще пиздецом, потому что был готов каждые полтора часа, и, давайте честно, Шота уже просто не в том возрасте, чтобы всю ночь в таких количествах. Но и на это у парня нашелся выход: игрушки. Кто бы мог подумать, что это так увлекательно смотреть, как человек развлекается сам с собой, выстанывая твое имя. Совсем плохо было утром (часа в три дня), когда голова Аизавы вспомнила, что она должна болеть с похмелья, и парень в длинной черной футболке, босиком, жарил ему яйца с беконом. Профессор терялся немного, не зная, то ли смотреть на бледные ступни, которые парень то и дело поджимал, грея о лодыжки, то ли на приподнимающийся край футболки у самой задницы. Наверное, самое прекрасное во всей этой истории было то, что встретились они в пятницу вечером, а потому планы на субботнюю ночь, которые включали в себя возвращение домой и выяснение о положении дел Хизаши были передвинуты на вечер воскресенья, а все время до этого заполнено сексом и каким-то тупым сериалом, который они смотрели в перерывах. — Тоши, мне же не двадцать, дай хоть поесть. — Готовишь ты, завтрак был исключительно актом милосердия к твоему старческому похмелью. — А что делает эта штука? — Ну, можно подвесить меня на вон тот крюк на потолке за руки. — И это будет удобно? — Не попробуешь, не узнаешь. В перерывах между познанием зависимости уровня громкости Хитоши от его положения в пространстве, они вели вполне связные диалоги. — Шота, а ты кем работаешь? — Я профессор истории. — Ммм, наверное, к тебе куча студентов подкатывает, ты такой горячий. — Ну, они-то, может, и подкатывают, но мне совсем не интересно. — То есть, у тебя какие-то принципы или просто никого интересного нет на примете? — Скорее второй вариант. Очень сложно находить привлекательными людей, которые не могут отличить мировую войну от гражданской. Но все диалоги клонились к сексу. — Тоши, а ты в обычной жизни тоже такой? — момент для вопроса более чем не подходящий. Хитоши на коленях на полу, его глаза завязаны красной лентой, рука Шоты у него в волосах, а вставший член прижимается к самым губам, помада с которых побледнела, но не стерлась, вот же чудо. — Какой? С анальной пробкой в заднице и членом у рта? — горячие губы касались ствола, и хотелось прямо сейчас натянуть их до самого конца, но рука лишь слегка оттянула голову за волосы назад. — Нет, ну, так одеваешься? Шипы, сережки, голые лодыжки? — А что, будешь искать меня в толпе? — губы расплылись в ухмылке. — Скорее, буду знать, кого не искать, — Аизава фыркнул. — Боюсь, что, если мы пересечемся еще раз, то обычным приветствием не смогу ограничиться. — Не волнуйся, папочка, — Хитоши рукой массировал его член. — В обычной жизни ты меня вряд ли заметишь. Это было правдой. Утром понедельника от того горячего и яркого Хитоши не осталось и следа, только воспоминания. Вместо него сидел неприметный парень в обычной длинной серой толстовке и узких джинсах с большими дырками на коленках. На голове у него был капюшон, глаза без подводки казались тусклыми и усталыми, ногти от лака он тоже отмыл. В целом, Хитоши производил впечатление обычного замученного жизнью студента третьего курса экономического факультета. Наверное, он и раньше сидел тут на первой парте, а Аизава его даже не замечал, не выделяя из общей серой массы потока. Но это было раньше. А сейчас, каждый раз, когда Шота поднимает взгляд на него, перед глазами вспыхивают яркие кадры прошедших дней: Хитоши, отсасывающий ему в такси; Хитоши, играющийся с вибратором для него; Хитоши, облизывающий перепачканные спермой пальцы, Хитоши, который: « А давай, я надену вон те ботинки на шпильках, и ты трахнешь меня на балконе?» Вдох. Выдох. Хорошо, что у него стол, за которым не видно ног. Надо подумать о чем-то печальном, или его стояк пробьет столешницу. Прикинув размеры предстоящей работы, он, действительно, немного успокаивается. Еще четыре полуторачасовых занятия, потом совещание у завкафедры, полчаса на машине до дома, если пробок нет, и Хизаши, который, почему-то теперь живет у него. А, кажется, Тошинори еще обещал заскочить, или это уже завтра? И вся эта неделя сплошная канитель из заседаний, отчетов, контрольных и прочей муры. Ну и, конечно, студентов, уровень знаний которых колышется где-то между амебой и обезьяной. Внезапно представилось, как он спихивает все со стола: все эти бумаги, ручки, папки, контрольные, — как закидывает на него Хитоши, срывает с него эти джинсы и входит, не потрудившись растянуть, одной рукой дергая его за волосы, второй зажимая рот рукой, чтобы не орал. — Аизава-сенсей, я кончил, — Шота поднимает глаза, едва не брякнув: «И я почти». Кто-то с дальних парт машет рукой. — Сдавай и проваливай, — кивает профессор в своем обычном стиле. Хоть голос не дрожит, и на том спасибо. — А если я к концу пары не успею дописать, можно после пар остаться? — раздается другой голос с тех же парт. — Каминари, — Аизава устало закрывает глаза рукой. — Тебе не поможет. Так что можешь просто сдавать, как есть. — Но я очень хочу, я готовился, честно! — бубнит блондин Каминари Денки. — Просто такая сложная контрольная. Вместе с ним еще несколько студентов начинают возмущаться и требовать дополнительного времени. — Это внеплановая контрольная, к ней невозможно подготовиться, — Шота чуть повышает голос. — Если вы не в состоянии выложить на лист свои скудные знания по предмету, то не думаю, что вам поможет дополнительный час или два. Он не выдерживает и все-таки бросает взгляд на фиолетоволосого. Возмущался ли он? Но тот увлеченно пишет в своем листе, стараясь все успеть до конца занятия. Интересно, а как он напишет эту контрольную? Шота пытается вспомнить другие контрольные, где бы мелькало его имя. Хитоши… Хитоши… Такое имя не часто встретишь… Хитоши кто? Словно очнувшийся от долго сна, профессор открывает журнал третьего курса, заботливо принесенный старостой. Тоши… Тоши… Хитоши Шинсо! Вот же он. Мужчина просматривает историю посещений. Не то, чтобы он ходит каждый день, но и не пропускает слишком много. На всех контрольных присутствовал, странно, значит Шота должен был его проверять. Открыв свой журнал с записями оценок за контрольные и практические, он тратит минут десять, чтобы отыскать нужное имя. Круглый отличник. Почему он его не запомнил? У него, что, способность такая, быть незаметным? — Каминари, — профессор все же решает смилостивиться. — Сдавай сюда свое творчество. И можешь прийти ко мне на четвертую пару, дописать. Спасительный звонок, и студенты со стонами и вздохами тащатся сдавать свои «скудные мысли» профессору на стол. А сам профессор утыкается глазами в какой-то случайный конспект, чтобы не столкнуться взглядом с Хитоши. Контрольные сыплются на стол бумажным дождем, и осознание, что очередной вечер придется убить, проверяя их, окончательно успокаивает его либидо. Первая группа студентов сменяется второй, и Аизава уже даже может спокойно стоять, игнорируя воспоминания, которые то и дело вспыхивают в сознании от случайно брошенных слов. Порой совсем случайных. «Аизава-сенсей, а в обе колонки вставлять ответы?» «Профессор, я больше не могу это терпеть! Отсадите Тецу!» «Профессор, а вы знаете, сколько раз в его тело втыкали мечи?» Вторая волна плавно перетекает в третью, и, наконец, обед. Обеденного перерыва он ждал, чтобы начать разгребать контрольные. Не то, чтобы в группе не было светлых умов, но их немного. — Бессмысленный бред, необоснованная бурда… — он оттягивает просмотр контрольной Хитоши. Где-то на задворках сознания мелькает идея вообще ее не проверять, пока до дома не доберется, но соблазн слишком велик. В итоге он разгребает листы в поисках того самого. У Шинсо ровный, аккуратный подчерк прилежного ученика. Текст начинается с рассуждения о причинах войны и медленно перетекает в описание сражения. Ровный, сдержанный, ничего лишнего… «…Я так хочу, чтобы ты меня трахнул. Прямо здесь, на твоем столе, пока никого нет в аудитории. Или лучше я заберусь к тебе под стол, пока ты ведешь занятие, и буду удовлетворять тебя. Ты можешь быть тихим? Сколько раз ты бы смог кончить? Ты, наверное, скучаешь там, в своих бумажках, конспекты и теории государств, что может быть скучнее? Давай разбавим? Как тебе идея перепачкать их спермой? Помнишь те чудесные анальные шарики, которые тебе так понравились? Что если я скажу, что они сейчас во мне? Я думаю о тебе, и моему члену так ужасно тесно в этих джинсах. Сними их с меня, а? Я хочу тебя вместо этих шариков. П.С. Приду дописать этот тест, а то задумался о тебе и, кажется, уже не успеваю.» Жар приливает к щекам Шоты. Он выходит из кабинета, плотно закрыв за собой дверь и, стараясь не слишком очевидно торопиться, идет к учительскому туалету, чтобы запереться там в кабинке и, наконец, выпустить пар, прокручивая в голове фантазии Хитоши. Он представляет, что стоит за кафедрой, рассказывая, как поражение в войне повлекло экономическую реформу. А Шинсо, спрятавшись в нише кафедры, расстегивает ему ширинку и проводит влажным языком по члену. Дрочить на рабочем месте — какой-то совершенно новый уровень разврата для него. Интересно, а что делал Хитоши со своим стояком? И вынул ли он шарики? Скорее всего, он специально надел их на пару Шоты. Если не соврал, конечно. Профессор ухмыляется, доставая телефон. Он же не успел его удалить, да? Вот оно. Приложение, которое они использовали, вместо пульта для шариков, потерянного еще несколько лет назад. «Действует на расстоянии пятидесяти метров», — читает он, прикидывая, что даже на задних партах его аудитории должно работать. Улыбка становится оскалом. «Ты хотел поиграть?» — думает он, подкидывая телефон в руке: «Вот и поиграем, Шинсо Хитоши». Всю третью пару он старается не давать волю фантазии и подавляет нарастающее предвкушение. Ученики, однако, замечают его приподнятое настроение. — Аизава-сенсей? Вы в таком хорошем настроении, потому что кто-то завалил контрольную? — спрашивает Изуку Мидория, неуверенно стуча карандашом по парте. — Мидория, — Аизава улыбается еще шире, и, кажется, по аудитории пробегает холодок. — Ты сегодня особенно проницательный. О да, сегодня кое-кто точно завалится. — Вы жуткий, — у зеленоволосого студента начинают дрожать пальцы. Мидория Изуку — светоч второго курса. Из всех этих пустоголовых, в его голове сидит зачаток мозга, который позволяет парню запоминать достаточно учебного материала, чтобы писать контрольные на достойный бал. И с ним, пожалуй, еще Тодороки Шото, ну и Иида Тенья. — Учи историю, Мидория, и ничего жуткого с тобой не случится, — профессор возвращается к доске. — По крайней мере, пока. У второкурсников сегодня две пары, так что Шота не торопится, рассказывая экономические проблемы, с которыми столкнулась Япония во время второй мировой войны. — А на следующей паре мы обсудим неверные решения принятые генералами во время ключевого сражения Японии. Интересно посмотреть на лицо Хитоши, когда Аизава будет рассказывать о тяжелых временах, кровавых битвах, последствиях лучевой болезни и так далее. Будет ли ему мерзко от собственного возбуждения в такой момент? Перемена проходит в предвкушении. Шота делает пометки в работе фиолетоволосого студента, заваривает себе кофе и ждет. Думается, он заслужил маленькое шоу за все свои сегодняшние страдания. «Я на совещание не пойду», — пишет ему Хизаши: «Мне очень плохо. Морально и физически. Будь другом, расскажи потом, что там было». Конечно ему плохо. Ведь из бара он уехал с наполовину полной бутылкой виски, и не постеснялся допить водку из холодильника. Как он жив остался после такого — настоящий вопрос. Не говоря уже о том, как он пришел на пары. Когда звенит звонок, Аизава включает приложение на телефоне и убирает его в карман. — Йо, Хитоши, мы идем сегодня в бар или че? — звонкий голос Денки Каминари слышно за милю, ответа Шинсо, увы, нет. Студенты понемногу вползают в аудиторию и устраиваются на свои места. Аизава просит освободить переднюю парту для тех индивидов, что не осилили контрольную за полтора часа. Вернувшихся, на удивление, много. Вместе с Каминари и Шинсо в класс входят и Мина Ашида, и Кека Джиро, и Аояма Юга. Всех вместе их посадить не получится, потому что тогда Аояма будет рваться списать у Хитоши, а Ашида задолбает Джиро. — Джиро садись к Тодороки, Аояма и Каминари на задний ряд, может, хоть вдвоем вы родите что-то более презентабельное, чем-то, что вы уже написали по отдельности, — Аизава раздает листы проходящим мимо него студентам. Он останавливается на Шинсо. Смотрит парню прямо в глаза, теперь он не избегает, теперь он ухмыляется. — Шинсо, садись к Мидории, — говорит он, протягивая парню листок с его работой. — И постарайся в этот раз выдумать что-то более интересное. Хитоши моргает, но ничего не отвечает. Он делает шаг в сторону названой парты, но замирает. По его телу пробегает волна мурашек. — Что-то еще? — лениво уточняет Шота, возвращаясь к своим бумагам. Искоса поглядывая на Шинсо. Он видит, как грудная клетка парня увеличивается, когда он делает глубокий вдох, и как сжимается, когда выдыхает. — Н-нет, профес-сор, — медленно, стараясь не сорваться, говорит он, не оборачиваясь. Он неуверенно, очень медленно движется к своему месту и очень осторожно садится рядом с зеленоволосым парнем. Его бледное лицо пунцовеет, когда он пытается устроиться поудобнее. Наверное, очень тяжело сидеть, когда в твоей заднице вибрируют сразу два шарика. — И так, все кто пишет контрольную, делают это в темпе вальса, все остальные записывают за мной, — мужчина встает и начинает расхаживать по кабинету, то и дело, бросая взгляды на Хитоши. Тот сидит, натянув капюшон на глаза и усиленно строчит в своем листочке. Однако, если присмотреться, видно, как дрожит его рука, и как-то и дело соскальзывает ручка. — Последствия лучевой болезни… Шинсо вскидывает голову, плотно сжимая губы. Ой, что это? Ему не нравится увеличившаяся скорость? Или нужно подбавить еще? Аизава диктует пункты, бегая глазами по аудитории, но стараясь не выпускать Хитоши из виду. Скорость уже средняя, в прошлый раз на большой скорости парень кончил через две минуты, сколько он продержится на средней? «В твоих же интересах остаться до конца урока», — гласила записка Аизавы сразу под горячим признанием Шинсо. — П-про-фессор, — незнающим может показаться, что парню немного не по себе, когда он поднимает руку. — Мне нужно вы-й… выйти. Он выдыхает почти без пауз, вау, вот это выдержка. Шота милосердно сбавляет обороты. — Телефон на стол, и вали на все четыре стороны, — он возвращается к лекции. Хитоши выходит слегка более уверенной походкой. Судя по спрятанным в карман - кигуруми рукам, ему срочно нужно в туалет. Ну что ж, это будет долгая контрольная для него, потому что профессор не собирается выключать шарики, и как только парень вернется, они начнут работать опять.