Be yours

Аизава дёргается — метал лязгает о метал. Цепь наручников о решётчатую спинку кровати. Сиплый стон вырывается из пересохшего горла. Звонкий смех Шинсо вторит ему. — Такой нетерпеливый, папочка, — паучьи пальцы ползут вверх по его прессу, дразнят, ласкают, царапают короткими ногтями: рёбра грудь, ключицы… Бёдра в шёлке скользят по его обнажённым бёдрам, мучают медленными змеиными движениями. — Ты обещал слушаться. Его голос: довольный, горячий, любимый, — проникает в подсознание, смешивается с кровью, сжигает всё рациональное. Шота снова дёргается в сотой попытке вырваться из оков, в которые сам себя позволил заковать, и сорвать с себя повязку, которую сам позволил надеть. — Ты сказал, я могу делать всё, что захочу, не так ли? — Хитоши шепчет, в миллионный раз прокатываясь по его возбуждённому члену своей задницей в этих убийственных шёлковых шортах, пока его губы оставляют обжигающие отпечатки на шее. Его слова вибрацией скатывается по телу к горящим бёдрам. Из-за повязки на глаза ощущения обострены до предела. Каждое прикосновение — разрядами электрошока в голове, каждый чужой выдох — мурашками по коже, каждых тихий смешок, эхом отражающийся от стен — волной адерналина в груди. — Сказал, — выдыхает Аизава, облизывая пересохшие губы. Эта пытка — его подарок на Рождество. То есть, предлагая Хитоши быть сверху, сделать, наконец, то как ему нравится, он ожидал чего угодно, но не этого. — И я хочу тебя дразнить, папочка. Бля… Наглец отправляет Шоту в космос очередным плавным движением бёдер, и мужчина чувствует, как на живот стекает тоненькая струйка смазки. Собственный хриплый стон прорезает сознание какой-то обречённостью. — Выпорю, — обещает он. Как только руки освободятся. В ответ очередной тихий смешок. Громкий гудок машины где-то за окном прошибает сознание, позволяя на миг уловить своё окружение: несколько прядей прилипли к потному лбу, простыни тоже порядком намокли под ним, мягкие кожаные наручники плотно прилегают к коже, тяжесть чужого тела на бёдрах как некий маяк, как подтвержение реальности происходящего Хитоши мучает его, не позволяет ни коснуться, ни взглянуть — и кайфует от своего положения, Шота чувствует это. Ему нравится вести, нравится держать поводок контроля. Нос Хитоши прочерчивает путь от шеи к груди Шоты; губы оставляют короткий поцелуй в ямочке между ключицами прежде чем скользнуть к одному из сосков. Язык лижет широко, задевая чувствительную бусину, оставляя мокрый след. — Блять! — Шота дёргается на простынях от внезапного электричества в череп, откидывает голову на подушку и прогибается в спине. Его член снова скользит по шёлку — желанный контакт почти болезненный в своей кратковременности. Блять-блять-блять. Этого мало. Мало… Язык проходится кругом по мягкой нежной коже соска, и член Аизавы дёргается с такой силой, что хочется выть. Но он лишь рычит сквозь плотно сжатые зубы.  — Как волк на поводке, — Тоши меняет положение — Шота чувствует как он приподнимается, чтобы нависнуть над его лицом и прошептать прямо в губы. — Взведённый, горячий, но… ручной. Чужие мягкие губы накрывают его, и Шота отвечает на поцелуй с новым рыком, руки дёргаются, чтобы коснуться Хитоши, собственнически сжать бёдра и ускорить этот пыточный темп, но лишь лязгают цепи — будь прокляты эти чёртовы наручники. — Малыш… — шипит он, как только поцелуй заканчивается, однако мысль теряется в очередной вспышке в голове, когда холёные пальчики соскальзывают вниз и, ох чёрт, накрывают его горячий член. Он с шумом втягивает носом воздух, подаваясь навстречу. В сознании очень чётко рисуется картинка: бледная кожа, розоватые костяшки, чёрные ногти, нежные подушечки смыкаются вокруг набухшей головки. Он столько раз видел это на самом деле, ему не мешает никакая маска представить это. — Ты такой потрясающий, Шота, — голос Шинсо внезапно низкий и обжигающий. Он словно экстази растекается по венам. Пальцы на члене не двигаются, лишь держат — то ли в надежде, то ли в напряжении. — Мне нравится, когда ты такой. Тяжесть с его бёдер на мгновение исчезает, и Аизава слышит лёгкий шорох. Шинсо передвигается по кровати: матрац прогибается то тут, то там вокруг Шоты. Щёлкает крышка лубриканта. Наконец-то. Глаза закатываются под веками в предвкушении. — Такой…? — спрашивает он, чтобы не сгореть от ожидания в темноте. Шинсо снова оказывается над ним: дуновение ветерка, и ощущение чужой ауры, нависающей над ним. — Нетерпеливый, — мокрый от смазки палец игриво мажет по напряжённому животу, прежде чем ладонь крепко обхватывает его член, заставляя дёрнуться. — Открытый, — голос Хитоши дрожит от желания. Сейчас Шота это слышит. — Мой. Чувствительная головка касается мокрого колечка мышц — Аизава задерживает дыхание — а потом одним плавным движением его пускают внутрь, и… Всемогущие боги… Не имея возможности смотреть, он ощущает каждый чёртов миллиметр. Внутри Тоши жарко, мягко и влажно; и это сочетание вместе с невероятным ощущением сжимающихся вокруг члена стенок… Просто. Убийственно. Шота почти кричит, толкаясь бёдрами вверх, неосознанно пытаясь получить больше. Хитоши стонет, хватаясь за его ноги, и давится на вдохе. — Ч-чёрт, — парень стискивает свои бёдра, чтобы устроиться поудобнее и не позволить Шоте двигаться, и начинает двигаться. И всё это очень знакомо: шлепки кожи о кожу, запах смазки и пота, высокие стоны и это зубодробительное удовольствие от каждого толчка, но сейчас, когда Аизава лишён одного из органов чувств, всё кажется новым, неизвестным, усиленным в тысячу раз. Это практически убивает его. Аизава стискивает челюсти на очередном пронзающем слух: «О боже, о боже, папочка». Это невыносимо. Он хочет коснуться его, огладить шею, плечи, поцеловать; хочет увидеть перекошенное в экстазе лицо, закатанные глаза, покрасневшую кожу… Увидеть как выскальзывает ствол собственного члена практически до конца, и как снова исчезает в огненной мягкости его Тоши… Но наручники держат крепко, а повязка на глазах позволяет увидеть только черноту. И какая-то будоражащая волна адреналина накрывает его, заставляя сердце биться сильнее от осознания, что он добровольно лишил себя этого. Хитоши стонет: пошло, громко, жадно — он всегда так потрясающе стонет, то срываясь на шёпот «папочка», то вскрикивая голодное «Чёрт-чёрт!» и нет смысла в словах, что срываются с его языка, и нет в них пощады. Шота любит слушать как ломается его голос, когда он раскалывает его по кусочкам своими губами и руками. Но сейчас это Шинсо, кто разбивает его на осколки. Он трахает его, плотно сжав бёдра коленями. Он скачет на нём, словно Шота и не человек вовсе, а одно из его гигантских дилдо. Он трахает его как одержимый. — Шота, чёрт, Шота! — и собственное имя звучит как проклятие. Хитоши всегда зовёт его по имени, когда приближается к разрядке. Даже на видео, которые присылает ему. Потому что Тоши его, и только его имя может быть в протяжных стонах и всхлипах, когда вселенная схлопывается перед глазами. Аизава кончает на очередном широком движении чужой задницы, не успевая не только предупредить, но даже понять — собственный оргазм ловит его врасплох. Он задыхается на вдохе и вскидывает бёдра с такой силой, что Хитоши не удерживает равновесия и падает вперёд, опираясь руками по бокам от него. — Малыш… — едва слышное пересохшим горлом. Парень утыкается лбом в подушку рядом с его ухом и дышит часто, глубоко, доводя себя рукой. Его жаркое дыхание раскатывается теплом по телу Шоты, подрагивающему в оргазменном экстазе. — Я люблю тебя, малыш… Хитоши кончает ему на живот с коротким всхлипом. По какой-то причине эта простая фраза всегда доводит его в миг. Он валится на Шоту с приглушённым «хлюп», размазывая сперму и лубрикант между их животами. Его сердце, как бешеное колотится в рёбра Аизавы. — Бля-я-я… — Тянет он, приходя в себя. Пальцы сдёргивают повязку с лица, и озабоченный взгляд фиалковых глаз первое, что Шота видит, проморгавшись. — Ты как? Его ладонь скользит по щеке в заботливо-успокаивающем жесте. Aftercare — одно из главных правил любых постельных игр. — Потрясающе, — улыбка приподнимает уголки его губ вверх. — Пиздец. — Отстегни меня, — добавляет он, пока тело пытается востановить прервращённый в вату мозг. Хитоши ёрзает, подбираясь ближе к изголовью, и расстёгивает застёжки на кожаных браслетах. Аизава потирает запястья и тут же обхватывает лицо парня ладонями, чтобы притянуть его к себе и поцеловать, и огладить горячую кожу плеч, спины, сжать ягодицу — словно бы он не касался его бесконечность. — Когда я предложил тебе вести, я не думал, что всё закончится этим, — честно признаётся мужчина, позволяя Хитоши устроиться у себя на груди. Ему безумно хочется пить, да и бардак, что они развели, постепенно высыхает, надо бы почиститься, но несколько мгновений у них ещё есть. Шинсо закидывает на него ногу и блаженно улыбается. — Тебе понравилось, — констатирует он, его тихий голос подхватывается голыми стенами и рассеивается по заставленной коробками спальне. Разумеется. Кому бы такое не понравилось. — Тебе тоже, — добавляет Шота, и это спокойное земечание заставляет сердце парня сбиться с ритма. Несколько недель назад, когда Аизава осторожно посадил семя этой идеи на благодарную почву их бурных постельных игр, Хитоши не пришёл в восторг. «Я сабмиссив», — коротко ответил он тогда: «Я привык подчиняться». Куда там. Аизава фыркает про себя. Submissive his ass. Этому бесу только волю дай. — Т-а-ак, как тебе повязка? — неунимается парень, вычерчивая какие-то замысловатые линии у него на плече, пока Шота расслабленно играется с его лавандовыми волосами. — Необычно… интересно… — О! У меня есть столько ещё интересных вещей, которые могли бы тебе понравиться, — воодушевляясь, Хитоши запрыгивает на свою любимую лошадь о возможности использований различных игрушек, но Аизава быстро его прерывает. — Как на счёт того, чтобы ты принёс мне воды? — надо уже купить себе мини холодильник в комнату, чтобы не бегать лишний раз. Шинсо приподнимает голову и бросает взгляд в тёмный коридоры, виднеющийся из-за распахнутой двери. — Ммм, или мы можем пойти вместе, а потом отмыться, потому что… — его хорошенький носик искревляется в отвращении — фу, мы все липкие, и простыни надо менять… А распакованных у нас больше нет! Шота вздыхает. Вставать не хочется — по телу разливается приятная тяжесть — да и Шинсо такой тёплый… Но он согласно мычит и с неохотой садится на единственном жилом предмете мебели. Они переехали в эту квартиру только три дня назад, и из-за работы успели разобрать ничего. Собирали кровать, кинули на нее первое что досталось: простынь и какие-то покрывала, благо зима выдалась не особо холодной, и тёплый пол в сочетании с тёплым Шинсо спасал по ночам. Сегодня, однако, надо будет озаботиться — к обеду поднялся ветер, а к вечеру пошёл снег, так что теперь за незашторенными окнами их поднебесной, дороги припорошённые Грифельного цвета стены и огромные квадратные коробки такой себе интерьер, но разбирать всё это придётся уже после Нового Года. Пока из разобранных вещей у них есть микроволновка, кофемашинка на кухне и несколько бокалов на кухне, телевизор, который не пришлось разбирать, и кофейный столик, (который Шота чуть не сломал пока пытался собрать по чёртовой икеевской инструкции), на который они складывают ноутбуки, еду, мусор — что придётся. Хитоши соскальзывает на пол и шлёпает к одной из раскрытых коробок, чтобы достать оттуда чистую одежду: длинную красную безразмерную футболку для себя, и растянутые серые спортивные штаны для Аизавы. В ванной комнате вместо привычной уже душевой кабинки стоит типичная японская ванна и душ в стене. На полу и стенах каменная отделка. Шинсо регулирует напор, пока Шота жадно глотает воду из бутылки. Ледяная вода сводит зубы, но успокаивает горло. — Итак? — Хитоши пододвигается, пуская мужчину под струи воды. — Что сказал Яги-сан по поводу твоего предложения? — М, да, — Шоте требуется несколько секунд, чтобы вспоминить о чём он. Реальность пока сосредоточена на тонкой коже, обтягивающей ключицы Хитоши. Нагнуться и укусить? — Он согласен, но только до второго. Потом у него самолёт. — Полетит к Дэвиду? — парень игриво вздёргивает бровь. — Всё так серьёзно? — Знакомство в интернете, — мужчина пожимает плечами, решая всё же оставить укус на ночь. — Сам знаешь, таким не шутят. Либо маньяк, либо любовь на всю жизнь. Хитоши фыркает. — Почему не позвать Ямаду-сана? Он никуда не торопится. — Потому что либо он выпьет весь мой мини-бар, либо они завалятся сюда с Немури и… тогда боюсь у нас даже кровати не останется. Шота убирает мокрые волосы парня назад и притягивает его к себе, чтобы поцеловать, просто потому что нельзя стоять тут так просто мокрым и потрясающим. — Кай просил зайти перед отъездом, — Хитоши отстраняется. — Прекрати меня лапать, мы так никогда отсюда не выйдем. А я устал. Аизава покорно убирает руку, которая уже добралась до копчика, и сгребает с полочки гель для душа. Жёлто-белая бутылка сулит какое-то масло с какими-то цветами, на запах — химия химией, но главное, что не малина/персик/кокос, что безумно идёт Хитоши, но было бы капец как странно на Аизаве. — Как будто ты уезжаешь на месяц, он тебя вообще не готов на выходные отпускать? — Шота хмурится, выдавливая белую жидкость на мочалку. — Сказал, что нас ждёт новогодний подарок, — Хитоши улыбается, покорно подставляя плечи и шею, чтобы Шота их почистил. — Ты так сильно его не любишь, папочка. — Я вообще никого не люблю, — хмуро обрывает его Аизава, но в ответ получает недовольный взгляд.-- Кроме тебя, разумеется. Давай, повернись спиной. — На счёт поездки, — голос Шинсо немного приглушён из-за воды. — Ты уверен? Мочалка проходится вверх и вниз по белой спине. — М? — Встреча с отцом? — Нет ничего более праздничного, чем провести Новый Год с людьми, о которых до недавнего времени ты ничего не слышал. Хитоши хмыкает. — Но, если честно, — продолжает Аизава. — Там будет кое-кто с кем бы я хотел тебя познакомить, так что всё в порядке. — О, правда? Я должен произвести хорошее впечатление? Нужно поискать что-то приличное в коробках. — Думаю, твоя внешность не будет играть особой роли, — мужчина улыбается, откладывая мочалку. — Но Саю забросала меня вопросами, так что воможно ты захочешь выглядеть… лицеприятно для её возраста… — В смысле, так чтобы тебе не хотелось завалить меня на ближайшей плоскости? — Хитоши поворачивается, смывая с себя пену, и на его лице играет нахальная кошачья улыбка. Он явно всё ещё слишком доволен собой и проделанной работой. Надо бы охладить эту наглость. — В смысле да, и если ты не перестанешь смотреть на меня, как тигр на полевую мышь, я не повезу тебя завтра в универ. Парень обиженно дует губки, бросает на него последний дерзкий взгляд и немного успокаивается. «Brat,» — с нежностью думает Шота, оттирая себя. Но любимый. На выходе из ванной Хитоши напяливает свою красную футболку с невероятно дебильной надписью: «I fuck Santa» и соответствующим принтом. Подарок Бакуго и Киришимы, который, по какой-то причине пришёлся этому любителю кроп-топов и каблуков по душе. Они довольно ебанутая пара, если посмотреть на них со стороны. Сидя на кровати: Шота работает за ноутбуком, потому что Рождество-Рождеством, а завтра на работу, а Хитоши залипает в телефон. Один из них облачен только в футболку, второй только в штаны. Такой, половинчатый недокомплект. Шота улыбается своим мыслям, пальцы танцуют по клавиатуре. Жизнь с Хитоши — как бутылка шампанского. Взрыв, шипение, пена и… интоксикация. Холёные пальчики Хитоши находят его запястье и перетаскивают себе на голое бедро. Чёртово бесконечное похмелье.