Be yours

Тошинори смотрит в зеркало. Зеркала — смешные создания. Они далеко не всегда отражают то, что происходит на самом деле. Они дурят. Дают надежду, когда ее нет совсем, или отбирают — в зависимости от настроения. Сегодня зеркала ему не благоволят. У неуклюжего его отражения торчащие в разные стороны белые волосы, которые, кажется, вообще никогда не дружили с расческой, потерянный взгляд, плотно сжатые губы, худое длинное тело с огромным уродливым шрамом на груди. Его нельзя назвать красивым с этими впалыми щеками и острыми скулами. Наверное, редкий взгляд зацепится за него, редкий человек обратит на него внимание. Он смешон сам себе. -… Ну как-то так в итоге, — говорит он словно бы сам себе и, смутившись окончательно от зрелища собственного неказистого тела, спешит прикрыть торс, нацепив большую белую футболку. Она тут же повисает на нем как на вешалке — совершенно неэстетично. — Думаю, это было даже очевидно. — Что он просто пойдет и трахнет кого-то в клубе? В тихих омутах черти водятся, конечно, но… — голос Аизавы в беспроводных наушниках-капельках, прячущихся в ушной раковине, звучит на порядок ниже привычного, хриплый с утра, и какой-то саркастически - спокойный. Будь на его месте Хизаши, он бы уже, наверное, орал и сокрушался, поддерживая друга. Аизава слушает, и Тошинори благодарен ему. — Впрочем, я совсем его не знаю. — Я тоже, как оказалось, — Тошинори печально усмехается своему отражению, с облегчением понимая, что широкая белая футболка каким-то чудом перетягивает внимание с его лица. — Но… Я понимаю, что дело во мне. Надо было… Боже, как стыдно-то. — Я мог бы… У нас могло быть что-то, — он закрывает глаза руками. — Если бы не тянул… Аизава закашливается. Кажется, он подавился дымом. — Прости, — откашливаясь, говорит он. — Не понял сейчас. Он не умеет держать свой член в штанах, а ты винишь себя в том, что не раздвинул перед ним жопу раньше? И как бы ты себя чувствовал сейчас? Выебанным и совершенно униженным? Конечно, это целиком твоя вина. В последней фразе — неприкрытый сарказм. Прямолинейность Шоты делает всю эту ситуацию какой-то абсурдной. Изуку позвонил ему совершенно пьяный в начале одиннадцатого утра в воскресенье. Честно рассказал, что произошло в клубе между ним и юным Тодороки. Долго извинялся, едва проговаривая слова. Обещал, что такого больше не повторится и так далее, но в конце длинного монолога пришел к выводу, что либо Тошинори уже решает все свои внутренние конфликты, и у них все серьезно, либо Изуку будет спать с кем-то еще. В контексте это звучало почти безумно — он переспал в клубе с парнем, а потом обвинил в своей неверности Яги. Однако, прокручивая разговор снова и снова, он видит в этом логику. К понедельнику сомнений в собственной проебанности не остается. «Я люблю тебя, Тошинори, но я не могу… Мне нужен секс, и, если ты мне этого не даешь, я найду того, кто даст. Но я не хочу этого, я хочу быть с тобой», — говорил Мидория, пропуская отдельные слоги, потому что язык уже откровенно не шевелился. — Он молод, у него есть потребности, — оправдывает Изуку Яги. — Я тебя умоляю, — Шота снова щелкает зажигалкой. — Потребности есть у всех, но не все идут трахать кого-то на стороне. — Ты бы поменьше курил, — замечает мужчина. — Ты бы не лез, — огрызаются в ответ. — Я тут, блять, вообще-то не железный, столько стресса свалилось, скоро нервный тик станет перманентным. — Я тебя умоляю, — передразнивает Тошинори, впрыгивая в джинсы. — В общем, я скажу тебе это один раз, Яги, — Аизава затягивается и выдыхает шумно. — Есть секс, а есть отношения. Они совсем не обязаны включать друг друга. Не каждый, с кем ты спишь, должен быть с тобой в отношениях, также не каждый, с кем ты в отношениях, должен с тобой трахаться. Понимаешь? Просто кому-то нравится сидеть в обнимку и смотреть телевизор всю ночь, а другим трахаться. Опять же, совсем не обязательно, что существуют только два таких типа, можно и тупо сосаться несколько лет… Бля, я могу бесконечно об этом рассуждать. Короче, если бы он реально хотел с тобой отношений, он бы сделал все, чтобы вы оба были счастливы. Это дерьмо работает в две стороны, понимаешь? Он хочет твою задницу, он не бросает это на тебя, вы вместе к этому идете… Тем более в такой тонкой ситуации, тебя же, как младенца, надо за руку вести. А не так, что он хочет, а ты должен вынуть и положить ему на кровать, простите. — И как ты себе это представляешь? — усмехается мужчина, пытаясь нарисовать в голове картинку, где Мидория вежливо объясняет ему, как трахаться. Более неловкой ситуации быть не может. — Игрушки, порно, обсуждения… Блять, ты что не читал «Sex-education». — Э… нет? — Тошинори видит, как на щеках его отражения проступает румянец. — Серьезно? Думал, все в школе это читали… Но ты понял меня. Нельзя требовать от человека возглавить конные войска, не научив скакать на лошади. А он именно это делает. — Сравнения у тебя, — фыркает Яги. — Я не понимаю, к чему ты клонишь. Аизава глубоко вздыхает. — Я к тому, что, пожалуйста, не надо пытаться оправдать измену. И не надо думать, что, если ты ему дашь, этого не повторится. Тоши… Ему двадцать один, вспомни… не себя, окей, но нас с Хизаши. Мы трахали все, что двигалось, а все, что не двигалось — двигали и трахали. Короткий смешок непроизвольно вырывается из горла Яги. — Сильно сомневаюсь, что твой Мидория готов к чему-то серьезному. Он бы наигрался и дальше пошел, а ты бы… — А твой Шинсо? — перебивает его мужчина, вытаскивая из ящика вещи Мидории, которые он оставил. — Насколько он готов к серьезным отношениям? С той стороны повисает пауза. — Я не знаю, — тихо отвечает Аизава, слышно, как он беспрерывно щелкает зажигалкой. — Но я понимаю, что в какой-то момент ему все это может надоесть. А пока буду с удовольствием в этом котле вариться. Тошинори не знает, что на это сказать. Шота не звучит, как ослепленный влюбленностью подросток, он очень здраво смотрит на эту ситуацию. И ему бы тоже смотать сопли с кулака и здраво на все это посмотреть. — Книг перечитал ты там в больнице, сплошными метафорами сыпешь, — только и выдавливает он из себя. — Хоть бы в одном направлении. То про лошадей, то про котлы. Ты там «Молот ведьм» случайно не пролистывал? — Знаешь же, что это моя настольная книга, — Шота смеется, и это хоть как-то разряжает повисшее напряжение. Тошинори не хочет вгонять друга в депрессию, его же вот — вот выпишут. — Значит… Ты считаешь, что… стоит с ним расстаться? — Здесь я тебе не помощник, это же ты с ним встречаешься. И именно тебе придется смотреть ему в глаза каждый день, — голос Шоты становится нервным, похоже, все эти разговоры его порядком утомили. Не исключено, что до Тошинори звонил Ямада, который на этой неделе уже откровенно подзадолбал их обоих. — Спасибо, что выслушал, Шота, — Яги обходит свою квартирку-комнатку, убеждаясь, что собрал все вещи. — Хорошего тебе дня. Они прощаются, и Тошинори выходит из квартиры. Нужно успеть завезти вещи Изуку перед работой и сказать о своем решении. В голове пусто. Все эмоции расплющены сильным чувством вины и презрения к себе. Понятно, что в случившемся виноваты они оба. Слишком… Они слишком поторопились.

***

Почему мы делаем то, что делаем. Почему чувства, которые просыпаются в нас при взглядах на разных людей — неповторимые? Почему ради кого-то мы готовы нарушать закон, а ради другого — отдавать каждый кусочек себя, лишь бы удержать рядом? Аизава никогда не задумывался над подобным. В юношестве ему хотелось развлекаться, он старался не ввязываться в отношения, чтобы набраться как можно больше разного опыта, а став профессором, быстро понял, что сопливые студентики его не впечатляют, а с ровесниками все довольно непросто. То в путях не сходятся, то в целях. И вдруг появляется Хитоши. Что такого он сделал с ним, что при одной мысли о нем бесконечная нежность разливается по телу болезненными мурашками. Чем он его приручил? Движениями ли: дразнящими и плавными? Улыбкой ли: наглой и голодной — вечно голодной. Хитоши жаден до внимания и ласки. Он требует прикосновений, поцелуев, объятий. «Люби меня», — говорит каждое его движение: «Восхищайся мной». «Спаси меня», — истошный вопль одними глазами. И у Шоты внезапно целый багаж всей этой нерастраченной тактильности. Всех этих нежных объятий и восхищенных взглядов. Всех этих вдохов и невыдохов, потому что рядом с Хитоши дыхание спирает. Отдельный чемодан ярости. Ярости, которая сжирает его целиком, при мысли, что кто-то заберет его. Аизава вполуха слушает указания доктора, кивая в паузах, потому что вещи уже собраны, Киеши должен ждать внизу, а мысли только о скорейшем окончании всего этого кошмара. Вернуться бы домой — привести себя в порядок, пока Хитоши в университете. В своей квартире он не был уже почти месяц, даже страшно предположить, что Ямада, никогда не отличавшийся чистоплотностью, сделал с ней. Но сегодня не хочется мотаться туда без машины. Этот понедельник по традиции стал рабочим понедельником. С самого утра звонил Тошинори, вывалил на него новости и ждал какой-то адекватной реакции, а у Аизавы осталась только злость и усталость. Что он мог ему сказать? Надо было ли утешать его? Он не очень силен в подобном. Потом написал Мирио, затем Немури спрашивала, когда же Шота, наконец, вернется на работу, а заодно выгонит Ямаду к чертям из своей квартиры. И как же все эти разборки заколебали откровенно. Почему все считают его кладезем ценных советов? У него что, репутация человека с самыми долгими и спокойными отношениями? Он даже не знает, когда у Тоши день рождения. Почему именно он должен выпинывать Хизаши домой? Ему он не мешает, учитывая, что Аизава появляется в своей квартире на несколько часов. Почему именно его мнение должно стать решающим в отношениях Мидории и Яги? Какой-то цирк. К обеду Аизава откровенно психанул и отключил звук на телефоне. Он в больнице, в конце концов. Единственные сообщения, которые он прочитал были от брата и от Хитоши. Первый написал, что заедет, как и договаривались, второй, что тщательно спрятал весь завезенный вчера алкоголь, зная, что Аизаве еще долго нельзя пить. А вот Шота бы все-таки выпил. -… Аизава-сан, — зовет его доктор, заканчивая свои объяснения. — Вопросы ко мне есть? — Нет, — быстро отрезает мужчина. — Я свободен? Доктор кивает, Аизава расписывается в неприлично большом количестве бланков, получает копию договора с просто убийственной ценой за оказанное лечение. Страховка, автостраховка, которая сейчас еще и дороже станет, плата за коммуналку… Шота прощается с больницей и приветствует новый ураган тяжелых мыслей повседневной жизни. На парковке его уже ждут. И, к сожалению, совсем не Киеши. Личный автомобиль Кая Чисаки он узнает сразу — видел несколько раз, когда на нем привозили и забирали Шинсо. Белоснежный Lexus IS возле которого, прислонившись к задней двери с тонированным стеклом, курит Чисаки, полностью игнорируя табличку о запрете курения прямо над его головой. В дань накрапывающему дождю на плечи мужчины надета зеленая куртка с фиолетовым воротником, а на ногах — как вызов лужам — белые кроссовки. — Господин Аизава, — мужчина приветственно поднимает руку в белой медицинской перчатке. Шота колеблется, подходить не хочется, но машины Киеши еще не видно. — Господин Чисаки? Я, вроде как, четко выразил свою позицию по телефону, — и как бы больно ему не было отказаться, как бы сильно не хотелось снова поздороваться с Шигараки, это было слишком опасно. Чисаки не джинн, исполняющий желания, скорее уж дьявол. А у Шоты нет совершенно никакого желания продавать свою душу ему. — Я вас услышал, — улыбка на лице Кая становится только шире. — Был порядком удивлен, надо признать. — Решил, что нет смысла портить вам планы. Не было уверенности, что после нашей встречи от него что-то останется, — Шота пожимает плечами. Кай кивает, удовлетворенный ответом. — Сам едва сдержался. В любом случае, мы мило побеседовали, и он выразил свои глубочайшие сожаления. Шота выразительно поднимает брови. — Предложил выплатить компенсацию, — мужчина достает из заднего кармана джинсов белый конверт и протягивает его Аизаве. — Буквально плотью и кровью вложился. Шота неохотно принимает его и вскрывает. Цепочка из чисел на чеке внутри настолько длинная, что он несколько раз сбивается, пытаясь ее правильно прочесть. — И какую же часть плоти он вложил? — это шутка, но Кай смотрит на него совершенно серьезно. — Нет, я не хочу знать. Чисаки кивает. — С чего бы такая щедрость? — Исключительно из человеколюбия. Ваша машина пострадала, да и счет за больницу будет немаленький... Сучара. Видит все проблемы Аизавы насквозь. Машина нужна, да и за лечение выплачивать теперь до смерти. — Или можно считать это моей благодарностью за то, что присмотрели за моим Шинсо. Шота хмурится. Его Шинсо? Ну уж, увольте. Он подходит к Каю вплотную и с вызовом смотрит прямо в глаза. — Хочешь от меня отделаться, Чисаки? Попытался кинуть в меня Шигараки, как костью в собаку, а когда не получилось, решил подкупить деньгами? — Да мне и не нужно тебя покупать, Аизава, — Кай втаптывает окурок в асфальт и смотрит на Шоту своими пронзительными желтыми глазами. Шипит злобно. — Ты чертова полицейская псина, и как любой псине, тебе нужен хозяин. Вот только Хитоши — мой. Я владею им. А ты, так, послушно сидишь у его ног, когда я разрешаю. Ты уже мой, Аизава. Вот оно что. Шота стискивает зубы, чтобы не впиться ему в глотку. Гребаный мафиози. — Я возьму деньги, — он прикрывает глаза, делает глубокий вдох, складывая чек в карман джинсов. — Потому что это деньги Шигараки, а ублюдок мне должен. Но, а на счет твоего заявления… Смачный хук в челюсть прилетает Каю так быстро, что тот не успевает закрыться. Мужчина прижимается к машине, чтобы удержаться на ногах, ладонью закрывает лицо. Аизава, не давая опомниться, хватает его за отороченные фиолетовым мехом отвороты куртки и рычит на ухо: — Сраный якудза, я терплю тебя, только потому что Хитоши считает тебя достойным своей дружбы. Если ты, козел, попытаешься втянуть его в свои чертовы мафиозные дела, клянусь, я обращу на тебя всю свою ярость. Из машины выбегает охранник, но Чисаки, оттолкнув Аизаву от себя, приказывает ему жестом не вмешиваться. — Лучше учи команду «место», чертова псина, — утирая кровь из разбитой губы, говорит он. — Ты сейчас укусил совсем не ту руку. Он садится в машину вслед за водителем, и белоснежная красавица покидает больничную парковку. Аизава улыбается, поглаживая ноющий кулак. Сука, как же все-таки приятно зарядить в морду Чисаки. Хотя бы одному. Дождь усиливается, и Шота спешит в курилку — стеклянную будку в самом углу парковки — чтобы спрятаться от дождя и покурить. Чертов говнюк! Считает, что сможет контролировать его? Подожди. Стоит Хитоши хоть раз вернуться с работы в плохом настроении, хоть одна крохотная царапинка… Аизава не будет долго разбираться. Ему нужен только повод. Киеши приезжает с большим опозданием, и профессор, успевший выкурить целых две сигареты, порядком взбешен. — Где тебя носило? — фыркает он, захлопывая дверцу переднего пассажирского сидения. — Эй, повежливее с ней! Допрашивал нашего стрелка, надеялся, он сдаст Шигараки, но парень утверждает, что понятия не имеет, где он. Шиндо вообще рассказывает очень интересные истории. Про богов и про голоса в голове. — Не понял. Он же вроде и так псих, зачем ему это доказывать? — Аизава тянется было закурить, но Киеши не разрешает. Как в детстве. — Под препаратами человек. Под таким количеством препаратов, что не совсем ясно, как он еще разговаривает. Его только сегодня в себя более-менее привели, врачи над ним все воскресенье колдовали. Шота непонимающе косится на брата. — Препараты? Хочешь сказать, что он закинулся так, что можно на луну лететь, и пошел в бар, где с кем-то подрался? — Хочу сказать, что все это очень подозрительно, — кивает Киеши. — У меня столько же вопросов, но… Тебе сейчас не стоит об этом беспокоиться. Его уже точно не выпустят. Куда тебя? — К Тоши, — Аизава чует мерзкую вонь грязных дел мафии во всем этом. Киеши бросает на него короткий недовольный взгляд, но ничего не говорит. Этот молчаливый укор бесит сильнее. — Что еще? — Все не наиграешься? Мало тебе пули в плечо? Этот парень живет в квартире Чисаки, а тебя это похоже совсем не волнует, — в голосе брата слышится откровенная злость. — Не помню, что спрашивал твоего мнения по этому поводу, — Шота отворачивается к окну и старается просто игнорировать зудящее раздражение в пальцах. — Слушай, мы оба понимаем — это всего лишь блажь. Тебе просто нравится всех бесить, — ага, и в конфликты с якудзой вступать. Живет этим просто. Не профессор истории, а daredevil какой-то. И против полиции, и против мафии. А дальше что? — Ммм, — поэтому в ответ он только хмыкает. У него появляется это нехорошее чувство дежавю — ему снова девятнадцать, а Киеши отчитывает его за курение марихуаны. На секунду даже кажется, что его сейчас отвезут в особняк отца, в комнату обклеенную плакатами американских рок-групп. — Ты же наиграешься и оставишь мальчика, а он по тебе с ума сходит. — Киеши… Завались, пока я тебе не врезал, а? — вежливо просит он. Дождь превращается в ливень, такой же сильный, как вчера, и голова снова начинает болеть. Почти на каждом светофоре по телу пробегает нервная дрожь. Что еще случится с ним, до того, как он доедет до дома? Кто еще попытается перейти ему дорогу? Киеши надоедает тишина, и он включает радио.

I could be yours and you could be mine And maybe together we could waste some time 'Cause life is so short, it's passing you by Oh, my Yeah, I could be yours and you could be mine We'll get lost in the moonlight No, I don't care as long as I'm yours

Шота не слышал этой песни, но ему очень нравится мысль. Ведь у них, действительно, очень мало времени. Почему бы, черт возьми, не разделить его на двоих. — Слушай, — спрашивает он, когда песня заканчивается. — А что у тебя есть на Чисаки? — На Кая? — переспрашивает брат, не сводя взгляда с залитого водой стекла. Дворники едва справляются, так что даже на шоссе машина едет на минимальной позволенной. — Слишком мало. У него прибыльный официальный бизнес, а все темные дела проделывают его подчиненные, он едва ли появляется на встречах кланов… Сложно все, в общем. А с чего тебя вдруг интересует? Твой Шинсо… Он… — Нет, к якудзе он не причастен. Он работает на Кая в агентстве, не больше, — Шота хмурится. — Уверен? — Блять, да. Уверен, Киеши! — Аизава понимает, что разговаривать с братом смысла нет. — Чисаки тебе угрожал? — Киеши въезжает во двор дома Хитоши. — Нет, — ухмыляется он. — Это я ему угрожал. — Ты больной?! — мужчина обалдело смотрит на него. — Тебе реально было мало?! — Кажется, ему это понравилось, — Аизава смеется, наблюдая за реакцией старшего брата. — Не парься, пока ни мне, ни ему не выгодно убивать друг друга. Подождем. Киеши неодобрительно качает головой и прощается. Шота выходит из машины и, не торопясь, направляется к подъезду. Ледяные капли падают ему на лицо и запах озона кружит голову. Так приятно вернуться домой. Опять. Он сказал это опять. Это не его дом. У него есть квартира — почти что на другом конце города — но ее он никогда не считал своим домом, впрочем, как и особняк отца. А это — место, где живет Хитоши, — место, которое принадлежит Чисаки… Но, думая о Хитоши, он раз за разом повторяет «дом». «Дом» встречает его кружкой кофе в тонких пальцах с черным маникюром и горящими глазами. На нем белые спортивные шорты с тремя черными полосками по бокам и короткая розовая футболка, оголяющая левое плечо. — Тебе потребовалась целая вечность, чтобы добраться сюда, ты что, шел пешком? — Хитоши улыбается, разглядывая промокшего насквозь мужчину. Аизава чувствует, как скопившееся за день раздражение и напряжение исчезают вместе с головной болью, когда Шинсо подходит ближе и, привстав на носочки, коротко целует его. Словно бы и не было этого долгого, томительного разговора с Тошинори, всей этой бюрократии в больнице, угроз с Чисаки и нудятины брата. — Меня подвозил Киеши, пришлось какое-то время остывать на улице, — Шота осторожно обнимает его за талию. — Тоши, не надо ко мне прижиматься, я весь мокрый. — Подумаешь, — и смотрит он так жадно… Шота наклоняется, чтобы снова поцеловать. Наконец-то. Наконец-то можно просто целоваться, не думая, что сейчас кто-то зайдет, кто-то позвонит, кто-то прервет их. Можно дразняще покусывать нижнюю губу и щекотать язык, и углублять поцелуй, и едва касаться губ… Шинсо разрывает поцелуй и ведет его в спальню. Помогает снять мокрые вещи и усаживает на край кровати, чтобы вытереть его волосы. — Я так-то и сам могу, — Шота пытается вырвать полотенце, но Хитоши только мотает головой и стискивает его ноги своими. — Не уходи больше, — выдыхает он, заканчивая с волосами. — Мне было так одиноко. Не оставляй меня. Полушепот его почти болезненный. Шота даже не сразу разбирает слова. — О чем ты? Я никуда вроде не собирался, — он улыбается, оглаживая щеку Хитоши большим пальцем. Парень осторожно перехватывает его запястье. В фиалковых глазах такая глубокая печаль. Откуда она? — Тоши? — Шота хмурится, совершенно ничего не понимая. — Ты любишь меня? — как-то неловко, пряча глаза, спрашивает он. — Конечно. Что случилось? Хитоши утыкается лбом в его шею и отрицательно мотает головой. То самое чувство бесконечной нежности концентрируется в пальцах Аизавы легким покалыванием, когда он гладит его по спине, забравшись руками под футболку. — Полежи со мной, — просит Шинсо, толкая его спиной на кровать. Шота хотел принять душ и побриться, но в целом, ему как-то срать. Они устраиваются на подушках, он прижимается к теплой груди Хитоши, оглаживает его спину и бедра, сжимает ягодицу, забравшись снизу под шорты. Тоши теплый и родной, от него пахнет кокосовым гелем для душа и кофе. Шота целует его открытую ключицу, плечо и шею, щекочет дыханием пуская по телу мурашки. Хитоши лениво играет с его мокрыми волосами. И не нужно ничего говорить. Никому ничего не надо доказывать, объяснять, никого не нужно убеждать. Здесь и сейчас они принадлежат друг другу. Дождь оборачивается настоящим штормом. Ветер бросает капли в окно так, словно пытается пробиться внутрь, молнии бьют одна за одной, раскаты грома пробирают до мурашек. И в этом стихийном аду Шота засыпает, убаюканный теплом Хитошиного тела и ленивой тяжестью мыслей в голове. Вторник принесет с собой новые заботы, но это уже не важно, потому что здесь и сейчас они есть друг у друга.