Дар

Наш дом за несколько недель превратился в настоящий склеп, где не было ничего, кроме траура, глубокого отчаяния и скорби. По ночам, казалось, вместе с матерью стонали стены, ведь все до последнего гвоздика в этом месте дышало горем. Прежде светлые комнаты были плотно завешены тяжелыми шторами, и ни при каких обстоятельствах мать не позволяла кому-либо пускать в эту могилу даже лучик солнечного света. Сама атмосфера стала настолько гнетущей, что я не могла находиться за пределами своей комнаты дольше десяти минут. Темнота, беспорядок и постоянные истерические рыдания матери, разносящиеся по всему дому, не просто причиняли дискомфорт, а уже начинали пугать. Я боялась ее, ведь за это время она изменилась не только внутри, но и снаружи. Она перестала за собой ухаживать и до такой степени запустила свой внешний вид, что если бы я не знала ее, сочла за сумасшедшую старуху. Именно старуху, ведь мама явно постарела на несколько лет: щеки впали, синяки под глазами были настолько заметными, как будто она специально рисовала их для пущего вида. От горя у нее даже лицо осунулось, и теперь эта женщина, утратившая всякий смысл жизни, больше не имела ничего общего с той мамой, которую я когда-то знала. — Что вы при этом чувствуете? — поправив очки на орлином носу, протянула «психологиня». «Что я при этом чувствую? Ей действительно чужда проницательность, или она просто притворяется, чтобы взбесить меня? Что может чувствовать человек в моем положении? Мою сестру нашли мертвой в каком-то болоте, а мать окончательно ушла в себя и не желает даже делать вид, что у нее есть другие дети, помимо Камиллы». — Мне кажется, что все вокруг меня рушится, — глубоко вздохнув, я вяло ответила на вопрос, даже не ожидая понимания со стороны кошатницы. Это правда. Все, что было для меня важным, попросту растворилось, словно и не существовало вовсе. Иногда мне сложно даже представить себе, что когда-то все вновь сможет стать на свои места. Да я бы отдала что угодно, лишь бы вернуться в ту обыкновенную жизнь, которой я беззаботно жила и не ценила ее рутинный ход вещей. Все, что меня угнетало или раздражало, все, что казалось неразрешимой проблемой — теперь вызывало у меня лишь смех и удивление. Я действительно считала, что такие поверхностные трудности могли казаться пределом терпения, серьезно? Что делать мне теперь, когда выхода из гнета безысходности просто нет? — Рушится, — повторила она мои слова, черкая что-то в своем блокноте. На глаза навернулись слезы. «Неужели нет никого в этом мире, кто бы смог просто выслушать, не делая по-идиотски деловой вид? Я нуждаюсь в понимании и хоть малейшей капле сострадания. Мне хочется зарыться в чьи-то теплые объятия и просто выплакаться, зная, что я не одна. Все вокруг лишь делают вид заинтересованности и сочувствуют по одной причине: им бы было бы до одури жаль себя на моем месте. Никакой искренности нет и в помине». — Как прошли похороны? Что вы чувствуете, вспоминая тот день? — совершенно спокойно спросила «квочка», не поднимая на меня свой взгляд. Как прошли похороны? Что она хочет услышать в ответ? Я уставилась на нее взглядом, полным отвращения и гнева. Как прошли похороны моей сестры, лежавшей в закрытом гробу? С матерью, орущей на всю церковь, словно ее резали по живому? Признаться, когда она теряла сознание от собственного крика и материнского горя, я даже была рада, что на несколько минут можно отдохнуть в тишине от ее рева. Голова раскалывалась на протяжении всей церемонии, а когда Камиллу предали земле, мать чуть не прыгнула в ее могилу вслед за ее гробом. Кричала, чтобы дочка вернулась, молила, чтобы ее пустили к ней, когда та, невзирая ни на какие мольбы, по-прежнему оставалось мертвой. Как должны пройти похороны, когда на кладбище, помимо огромного количества незнакомых мне живых людей, стояло бесчисленное множество мертвецов, наблюдавших за погребением? Они окружили нас со всех сторон, и меня не на секунду не покидало будоражащее чувство, что их бесцветные стеклянные глаза прожигали во мне дыры. Камилла наблюдала, как ее гроб опускают в землю, и стонала вместе с матерью, не в силах дотронуться до нее и попросить защиты. Я старалась не смотреть в сторону сестры, боясь, что сотни других призраков поймут, что я могу их видеть. Некоторые из них выглядели не так безобидно, как прочие. Их лица, искривленные в яростных гримасах, выражали гнев. Мне казалось, что, раскусив мой секрет, они смогут навредить мне. Их глаза горели злобой и отвращением к живым. Но никто из мертвецов не обмолвился и словом. Все стояли, окутанные безмолвием, будто пришли поприветствовать еще одну душу в своем мрачном царстве. Как только прозвенел колокол небольшой церквушки, мирно стоящей за нашими спинами, все души исчезли, словно по щелчку пальцев. Оглянувшись, я ощутила огромное облегчение, ведь больше не было той гнетущей, давящей атмосферы, которая сковывала мои движения. Тогда я боялась дышать полной грудью, но теперь жадно хапала прохладный утренний воздух, ощущая, как по спине бегали мурашки. Запах влажной земли и увядающих цветов мгновенно наполнили мои легкие приторным ароматом. Я вновь вспомнила о Кее, желая увидеть его хотя бы на долю секунды. Закрыв глаза, я представляла его лицо, моля Янга вернуться ко мне, словно в бреду. Рука Ская, стоящего рядом со мной, аккуратно легла на мое плечо, но тут я резко открыла глаза, осознав, что ненароком погрузилась в воспоминания того дня. Передо мной все еще сидела «психологиня» с совершенно равнодушным выражением лица. — Вам тяжело говорить о том дне? — пытаясь выдернуть меня обратно в реальность, она продолжала что-то писать в блокноте, разговаривая со мной ровным тоном. — Какое вам дело? — резко вспылила я. — Нет, я серьезно. Какое вам дело до меня и моих чувств? Вы задали этот вопрос, по-моему, раз десять? — Вас раздражают мои вопросы? — наконец она одарила меня своим драгоценным вниманием, сняв очки. — Меня раздражает ваше лицо и то безразличие, с которым вы ведете сеанс. Меня раздражает, что я должна говорить с вами о своих чувствах, не потому, что не хочу делиться, а потому, что вы не желаете услышать меня. Вот, что меня раздражает, — выговорилась я, сделав особый акцент на последнем слове. «Квочка» встрепенулась и быстро нацепила на нос свои огромные безвкусные очки. Прерывистыми движениями она осмотрела кабинет, часто моргая, словно соображала, что ей стоит делать дальше. Она вновь черкнула что-то в блокноте, а после убрала его на краешек стола. — Понятненько, — крякнула она, натянув наигранную улыбку ровно на долю секунды. Отчаявшись, я обмякла в кресле, осознав всю бесполезность своих слов и потраченных нервов. Она непробиваемая. Женщина-курица в строгом брючном костюме, бывшем модным в прошлом десятилетии, и с темно-красным шифоновым шарфиком, скрывающим ее тонкую дряблую шею. «У нее вообще есть другая одежда? Почему я вижу ее только в этом наряде? Неужели в ее гардеробе нет места никакому разнообразию?» Внезапно дверь кабинета распахнулась и в дверном проеме возник силуэт тучной женщины средних лет. Она громко и тяжело вздохнула, закатив глаза и цокнув при этом языком. — Сколько можно сюда пробираться? Вам, подросткам, делать больше нечего? — недовольно пробубнила она, бесцеремонно войдя внутрь комнаты. — Человек одинокий, глубоко несчастный. Нечего делать из этого черт знает что! Я вам не нанималась в няньки! Это крыло закрыто, и если я еще раз словлю здесь тебя и твоих дружков, мигом окажетесь в полиции! Убирайся отсюда! Моему недоумению и возмущению попросту не было предела. Когда это крыло было закрыто? Я хожу сюда месяц на эти изнуряющие сеансы и ничего подобного не слышала. Что за бред? Женщина схватила меня за запястье, стаскивая меня с мягкого сиденья кресла. «Что происходит?» От неожиданности в голове все затуманилось, и я не сразу смогла прийти в себя от потрясения. Она выкручивала мои запястья, а из-за того, что я вырывалась, намеренно пыталась впиться в кожу своими острыми, неухоженными ногтями, с черной грязью . — Что вы делаете? — крикнула я наконец, вырвав руку из хватки незнакомки. — Я хожу сюда на сеансы… Мои глаза тут же принялись искать поддержку у «психологини», но и тут меня ожидал сюрприз. В кресле «квочки», к моему удивлению, никого не оказалось. Она просто бросила меня здесь? Я быстро осмотрела кабинет, но нигде не обнаружила рыжеволосой кошатницы. — К кому вы ходите, милочка? — тон разгневанной дамы казался устрашающим. — Неужели к мисс Пуль? Какая оригинальность! Сеансы! — Именно к ней! Мисс Пуль вот уже месяц ведет мои сеансы! Перестаньте повышать на меня голос! — мое негодование выплеснулось прямиком на незнакомого мне человека, который толкал меня к двери. Мне претили ее грубые прикосновения и то, с каким раздражением она прогоняла меня из кабинета. Казалось, будь у нее в руках хоть что-то, она бы не постеснялась применить это против меня. Ее руки то и дело пытались ухватить меня, да побольней, усмирить мой протест, но я не желала проигрывать ей, ведь имела полное право находиться в этих стенах. И я бы еще долго чинила отпор этой женщине, рассыпающейся проклятиями мне в лицо, если бы не резкий звон бубенчика и охрипшее кошачье мурлыканье со стороны, где сидела «психологиня». Увидев картину, открывшуюся моим глазам, я опешила, потеряв контроль над ситуацией. Мои руки ослабли, позволив незнакомке крепко схватить себя и вытолкать прочь из кабинета, с сидящей в кресле рыжеволосой «квочкой» и с ее довольным белым котом на руках. Она гладила его по спине, словно баюкала маленького ребенка. В последнее мгновение она улыбнулась мне своей натянутой улыбкой ровно на долю секунды и растворилась перед тем, как я была вытолкана прочь из ее обители. — Нашли из чего делать показуху! Какая же несчастная и одинокая была мисс Пуль! Она не заслужила такого отношения к себе, несмотря на то, что решила вот так внезапно покинуть нас! Вы не можете ходить месяц на ее сеансы, юная леди, ведь она наложила на себя руки в этом самом кабинете ровно три недели назад. Я сама вызывала скорую помощь и смотрела, как выносят ее бездыханное тело из этих вот дверей! — Как? — простонала я, ощущая, как меня постепенно бросает в жар. — Не делай вид, дорогуша, что не знала, куда и зачем идешь! Вот уже третий раз я выгоняю отсюда подобное тебе хулиганье! Это крыло закрыто, и передай остальным, что в следующий раз я не буду такой доброй! А теперь проваливай! Она вытолкнула меня из здания, хлопнув дверью прямо перед моим носом. Еще несколько секунд я слышала, как она кряхтит из коридора, удаляясь вглубь здания. Я тотчас упала перед дверью, которую только что захлопнули передо мной, выгнав меня, словно преступницу. Мне было тяжело дышать, боль сдавливала диафрагму, не позволяя мне разогнуться. Из горла вырывались лишь отчаянные всхлипы. Она мертва. Я три недели приходила к призраку? Но как это возможно? Я не смогла отличить ее от живого человека? — Прости, Кристина, — послышался голос за моей спиной, и я вскочила, вся словно на иголках. Передо мной стояла рыжеволосая женщина с совершенно спокойным выражением лица. Она вновь обращалась ко мне с ее раздражающей манерой коверкать мое имя, но впервые я не стала исправлять ошибку, а просто позволила ей приблизиться ко мне. Ее взгляд казался серьезным. Она говорила размеренно и четко, словно мы продолжали наш с ней сеанс. — Почему вы не сказали мне? — опечаленно протянула я с ноткой непонятной для меня обиды, как будто она была моим другом, скрывшим от меня важную новость. — Я обрела покой, встретив свою любимицу, — улыбнулась мне «квочка» теперь уже искренней улыбкой, — как ты и говорила, она была у моих ног. В тот день я провела свой последний бесполезный сеанс, но я не о чем не жалею, и теперь я не одна. Она продолжала улыбаться мне, и вдруг я ощутила странное чувство страха, нарастающего внутри меня. Если «психологиня» обрела свой покой, отчего она все еще здесь? Что держит ее в этом мире, если она сама решила уйти из него по своей воле? Теперь ее кот с ней, что мешает им уйти? — Вы умерли в тот день, когда я рассказала вам о коте? — осторожно спросила я, сделав шаг назад и почувствовала холодную поверхность стены, к которой я медленно пятилась от «квочки» на протяжении нашей беседы. — О, да! Но в этом нет твоей вины. Так было необходимо. То существование, что я влекла, не могло называться жизнью, — она свела брови, застыв в блаженной гримасе, — ты вселила в меня надежду, что жизнь не конечна, и я наконец решилась. Тебе тоже стоит попробовать, Кристина! Это совершенно не больно! Больней всего жить, дорогая! Призрак приблизился ко мне вплотную, и по моей спине протек холодный пот. Меня полностью поглотил страх, словно огромной волной накрывает корабль, затягивая его на самое дно. Сердце бешено колотилось в груди, пытаясь вырваться наружу. Коленки подкашивались, и казалось, я вот-вот упаду, но отчаянно продолжала стоять и трястись от дикого ужаса. Ее бледная, тонкая рука с длинными, иссохшими пальцами приблизилась к моей щеке, словно она хотела коснуться моей кожи. Теперь в ее взгляде наконец читалось сострадание, но только не такого сострадания я желала от нее. Ее губы шептали мне на ухо одну и ту же фразу: «Не бойся». Проникающую вглубь моего сознания, пуская корни и внушая необходимость подчиниться ее воле. Я словно погружалась в сон, проваливаясь куда-то далеко-далеко. Мир постепенно растворялся перед глазами. — Заставь ее исчезнуть, — послышался голос извне, — Криста! Голос Кея звучал, словно луч света, спускающийся в пучину непроглядной тьмы. Он был той соломинкой, за которую цепляются утопающие в надежде выжить. Мое сердце ощущало тепло и горечь одновременно. Я практически перестала дышать в тот момент, когда вновь увидела его лицо. Его обеспокоенный взгляд небесных глаз, снившихся мне почти каждую ночь. Он наконец был здесь, но что-то как будто было не так, но я не могла понять, что именно. Кей был слишком встревожен и даже чуточку зол на меня. — Не бойся, — повторял мне чужой голос раз за разом с устрашающим холодом, — больше не будет боли.